Гадюки, или довольно грустный понедельник

Верхние ноты Reine de Nuit утонули в кисловатом запахе прокисшего вина; это было отличной метафорой для ее брака. Свет лампы на туалетном столике, казалось, вынимал из темноты только острые углы: резную спинку кровати, хрустальные грани кувшинов, острую, как кинжал, ручку расчески. Виктория сидела перед зеркалом и не узнавала женщину, смотревшую на нее в ответ. Что это было за уставшее существо с темными кругами под глазами, похожее на озадаченную сову? Влажность и стресс не шли ей на пользу, но это была наименьшая из ее проблем. Она подняла руку, чтобы снять серьги — медленно, почти ритуально, хотя на самом деле ей хотелось вырвать их из ушей и бросить; одну в зеркало, а другую на поднос для украшений. В отражении, в глубине комнаты, шевельнулась тень. Саксон. Он стоял в дверном проеме, наполовину освещенный серебристым светом полумесяца, наполовину поглощенный густыми, как патока, тенями. Его широкие плечи заполняли дверной проем, а за спиной у него стрекотали тропические ночные насекомые. На нем не было ничего, кроме плавок, но Виктория не винила его за это — если у тебя красивое тело, какой смысл в том, чтобы его прятать? У них ведь осталось так мало поводов для гордости после того, что сделал его отец. — Не можешь уснуть? — Его голос был низким, немного хриплым от выпитого. Он не назвал ее «мамой», и Виктория слабо улыбнулась. Гораздо приятнее находиться в компании красивого молодого мужчины, который не называет тебя матерью. — Твой отец спит, — ответила она, не оборачиваясь, и положила серьги на бархатную подушечку. — Принял свою дозу и отключился. Саксон бесшумно вошел в комнату, пригнув голову как тигр, преследующий газель. От него пахло травкой и алкоголем, сладким, как сахарная вата. Он подошел к ее стулу сзади, так близко, что тепло его бедер проникало сквозь плетеную спинку. Он положил ладони на спинку стула, по обе стороны от ее плеч, и поймал ее взгляд в зеркале. Его отец, он тоже так делал. Когда был моложе; до того, как превратился в жирное пятно ненависти к себе на диване. — Он слабый, — прошептал Саксон, его дыхание коснулось ее волос. — И бесполезный. Я разочарован, мама. Виктория нахмурилась, подперев подбородок двумя пальцами, и наклонила голову, разглядывая себя в зеркале, как будто проверяя загар. Она не смотрела на отражение Саксона, это делало его нетерпеливым. Мужчин все-таки легче дрессировать, чем собак. — Не говори о нем так. Ты же знаешь, через что он прошел, — сказала она нравоучительно. Она не очень старалась звучать искренне, и ее мальчик воспринял это как подсказку. — Но ты знаешь, что он слаб. И я знаю, — Саксон наклонился ниже, его губы почти коснулись ее уха. Его шепот был горячим и влажным; девочкам, наверное, это нравилось. — И поэтому ты здесь. Не с ним. Со мной. Его рот опустился ниже, от уха к ключице, дыхание обжигало кожу на ее шее. Виктория откинула голову, обхватила его шею руками, продолжая наблюдать за их отражениями из-под полуопущенных ресниц. Он действительно стал похож на Тима. Было жизненно важно выяснить, унаследовал ли Саксон и его недостатки: эту вульгарную слабость, эту ужасную нерешительность перед лицом катастрофы. Когда Тим признался, что хотел убить их всех, но не смог, Виктория закатила глаза. Если бы она решила убить их всех, они бы сейчас мирно покоились в водяных могилах, а не разбирались бы… со всем этим. — Ты становишься похожим на него, — сказала она, погладив Саксона по щеке. Взгляд у него был почти таким же, как у Тима в молодости — холодным, вдохновенным, прекрасным; как будто Босфор замерз, и она смотрела на свое отражение во льду. — Только более грубым. У него была определенная... утонченность. Саксон усмехнулся в ответ. Жестокость Виктории никогда не беспокоила его; из всех ее детей, только он, казалось, был по-настоящему ее сыном. Когда он заговорил — тихо, почти мурлыча — она спиной почувствовала вибрацию у него в груди. — Изысканность? Это то, что нужно женщинам? Или мужчина, который будет решать проблемы, а не создавать их? Он взял ее за подбородок, и Виктория подняла бровь — давай, малыш, чувствуешь себя достаточно смелым, чтобы бросить вызов дьяволу? Он только поднял бровь. Когда она позволила ему взять себя за подбородок, обхватить челюсть ладонью, прижать большой палец к щеке, на его губах расцвела ухмылка. В ее ответном взгляде был вызов и странное, почти материнское одобрение. — Я буду сильным ради тебя, — пообещал он, облизывая губы. Губы у него были красные, полные, непристойные, как хорошо оттраханная вагина. Виктория лениво задумалась, сколько членов он отсосал за эту ночь, сколько кисок вылизал. Ее сын унаследовал ее жажду удовольствий, и она еще не решила, как к этому относиться, так как пока было неясно, унаследовал ли он ее волю и расчет. — Сильным? — Она приподняла брови, слегка отклонившись назад. Его влажные пальцы потеряли опору, и она легко выскользнула из его рук. — Сейчас ты просто сын мошенника. Как именно ты будешь сильным, мой мальчик? — Я не мальчик, — его голос стал тише, более интимным, но в нем слышалась сталь. — И я не играю. Я вижу, как ты на меня смотришь у бассейна, когда я разговаривал с теми девушками. Ты меня проверяешь. Злится, но все еще контролирует себя — всегда больше ее сын, чем Тима. Виктория встала и повернулась к нему лицом. Их разделяло всего несколько сантиметров. Он был выше, мускулистее, но она властвовала в комнате, и когда она распрямила плечи, он вздрогнул. Молодой тигр все еще боялся тигрицы, которая владела лесом, когда он был всего лишь комочком плоти под ее сердцем. — Я вижу тебя насквозь, — сказала она. — Я вижу твое тщеславие. Ты хочешь все, что принадлежало ему. Его офис. Его власть, — Она сделала театральную паузу и с удовольствием закончила, — Его жену. Саксон пошатнулся, но не отступил. Вместо этого он шагнул вперед, прижав ее к низкой кровати. Отступая, она задела пяткой за край матраса, и неуклюже опустилась на подушки, глядя на него снизу вверх. Саксон усмехнулся. Ее мальчик любил игры даже больше, чем она сама. — Я не хочу того, что принадлежало ему, — Саксон наклонился над ней, его глаза горели. — Я заслуживаю большего. Я лучше него. Моложе. Сильнее. Скажи это. Виктория не торопилась отвечать: она рассматривала его. Глаза Тима. Ресницы Тима, но более светлые. Тим однажды тоже зажал ее в углу на вечеринке братства; она упала в кресло, а он встал над ней точно так же, как Саксон сейчас. Тим тогда тоже думал, что загнал ее в угол. — Твой отец... в начале... он мог быть настойчив, — Виктория начала мягко, почти заговорщицки. — Ему нравилась определенная... динамика. Она медленно опустилась на локти, темные волосы упали ей на лицо, но она закинула их за плечо. Она согнула ногу в колене ­— только одну, — так что темнота между ее обтянутыми шелком бедрами пообещала все за нее. Взгляд у Саксона стал стеклянным, как когда он мастурбировал в ванной, думая, что остался один. Он опустился на одно колено и протянул к ней руку, все еще не осмеливаясь прикоснуться. Виктория наблюдала за ним почти благожелательно. — Твоему отцу нравилось, когда ему приказывали, — продолжила она, ее взгляд, казалось, выжигал его изнутри. — Думаю, потому что ему слишком часто приходилось командовать самому. Ему нравилось это облегчение. А ты, малыш? Ты хочешь выполнять приказы? Саксон замер, он дышал быстро и неглубоко. Вся бравада испарилась, оставив только взволнованного, перевозбужденного мальчика. Виктория сдержала вздох: ее муж был идиотом, и Саксон, плод ее чрева, драгоценное продолжение ее планов, порой был не лучше. — Давай, — прошептала она властно. — Покажи мне, насколько ты лучше. Медленно, почти торжественно, она подняла руку с перламутровым маникюром и указала на пол у своих ног. Если он еще не понял, как это будет работать, она была не против показать. В конце концов, Тима поначалу тоже пришлось обучать. Саксон все еще стоял перед ней, колеблясь. Капли влаги — пота или воды из бассейна — дрожали у него на лбу. На мгновение Виктория почти подумала, что у него не хватит смелости. Но затем он двинулся вперед: его тень поглотила ее целиком вместе с последними лучами электрического света.

*** *** ***

Тропическая ночь за окном комнаты Пайпер была плотной, как черная бархатная занавеска. Море гудело — низко, непрерывно, — напоминая о том, что оно было здесь до появления людей и будет после. Воздух был настолько густым, что его можно было жевать: он пах мокрым камнем, солью и плюмерией, сладко, как гниющее мясо. Пайпер сидела на полу, скрестив ноги. Синий свет от экрана телефона освещал ее колени, которые в последние недели стали еще острее. Она пыталась сосредоточиться на медитации, но ее веки подрагивали, а пальцы не могли перестать теребить кисточки на подушке. Это не было упражнение в осознанности, это было издевательство. Дверь, разбухшая от влажности, заскрипела так громко, что она вздрогнула. В проеме стоял Локлан, бледный, как привидение на фоне черного коридора. Он выглядел как маленький ребенок, который только что услышал, как дверь спальни его родителей захлопнулась навсегда. — Пайп? — его голос сорвался на хриплый шепот. — Ты не спишь? Пайпер не повернулась. Она смотрела в темноту за перилами балкона. — Это единственное место, где можно действительно дышать, — сказала она. — Внутри... там пахнет страхом. Старым, затхлым страхом. Как в старом шкафу, или в гробнице. Локлан вышел на балкон. В мешковатых шортах и футболке он выглядел младше: маленьким, потерянным. Он сел на пол напротив нее, ссутулившись. — Она даже не посмотрела на меня за ужином», — прошептал он, глядя сквозь нее. — Как будто я был мебелью. Саксон вел себя по-свински, а она ему подыгрывала. Смеялась над его шутками. А я был просто... воздухом. Пайпер наконец оторвала взгляд от черных джунглей снаружи и посмотрела на него. Локлан весь сжался в комок, как будто пытался свернуться, уйти сам в себя, как броненосец. Его руки на коленях дрожали. Она смотрела на него как ученый, изучающий необычный образец: какое редкое, умирающее существо. В последние несколько месяцев она по-настоящему возненавидела мать. В основном потому, что наконец-то поняла, насколько они похожи. — Она не смеялась, — сказала Пайпер холодно, раздраженная их общей слабостью. — Она притворялась. Мама всегда притворяется, что все в порядке, и больше всего злится на людей, которые так не могут. Ты — живое напоминание о том, что все очень не в порядке. — Что со мной не так? — голос Локлана снова задрожал — боже, кажется он собирался заплакать. — Почему я не могу быть таким, как они? Как Саксон? Или как был папа? — Не говори так! — приказала ему Пайпер. Она отбросила телефон в сторону, лишив их последнего источника света. — Ты лучше, чем они. Ты... настоящий. Именно поэтому тебе так больно. Она протянула руку и погладила его по волосам, по щеке. Это должно было утешить его, но выглядело отстраненно, по-медицински, как будто она измеряла ему температуру. Локлан зажмурился и прижался к ее ладони, как больной лихорадкой к мокрому полотенцу. — Мне так жарко, но я замерзаю, — прошептал он, задыхаясь. — Все время. Прямо здесь, внутри, — он слабо ткнул себя пальцем в грудь. Пайпер медленно убрала руку. Ее взгляд стал отстраненным, аналитическим. Она знала, что должна посочувствовать ему, как и всегда, но в этот момент она не видела своего брата. Она видела еще одну пропащую душу, пришедшую к ее личному алтарю. Ее семья вдруг проявила такой интерес к духовности и умиротворению. Не поздновато ли? — Голод, — она поправила его, в голосе зазвучали нравоучительные, материнские нотки. — Это не холод, Локлан. Это голод. Они каждый день питаются ложью, как наркоманы. А ты... ты отказываешься от их отравленной пищи. Поэтому ты голодаешь. Пайпер поднялась — со странной, ритуальной плавностью, выпрямив спину, — совсем как их мать, точь-в-точь как она. Она подошла к мини-бару, встроенному в стену; холодильник тихо вздохнул, когда она открыла его и вынула маленький пакет кокосового молока. Звук, с которым молоко полилось в стакан, был оглушительным в тишине. Она вернулась и опустилась на колени перед Локланом, держа стакан в руке. — Открой рот, — приказала она. В последние дни Пайпер часто приходилось приказывать. Локлан послушно открыл рот, хотя в его глазах, блестящих в темноте, читался безмолвный вопрос. Пайпер поднесла холодный край стакана к его губам, свободной рукой взяв его за подбородок. — Пей. Молоко чистое. Это не их еда. Она наклонила стакан и Локлан сделал несколько мелких, неуверенных глотков. Холодное молоко стекло по его подбородку и капало на футболку. В какой-то момент закашлялся, но не отстранился и продолжил пить. Его глаза были прикованы к ее лицу, завороженные, полные слепой веры. Пайпер почувствовала острый укол гордости. Ее семья попыталась сделать ее своим терапевтом, но вместо этого сделала ее своей верховной жрицей. Теперь, когда мать взяла на себя роль генерала, а отец растворился в алкоголе и иллюзиях, весь мир стал ее бесполезной устрицей. Не то чтобы она этого хотела, нет, но теперь она лучше понимала жестокость своей матери. Мужчины — бедные, заблудшие существа, дорогая. Им нужна сильная рука, но в шелковой перчатке. Понимаешь, они хотят, чтобы ими управляли, но боятся жесткого обращения. Ты должна быть осторожной, нежной, но никогда — слишком мягкой. — Я не хочу входить в их мир, Пайп, — прошептал Локлан, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Я не могу. Я хочу пойти с тобой. В монастырь, там же все просто. Только тишина, покой и... и благодать, или что-то такое. Пайпер посмотрела на него почти снисходительно. Она положила руку ему на затылок и твердо, неумолимо наклонила его голову вперед, пока его лицо не утонуло в складках ее льняного халата, в мягкости ее груди, не сдавленной бюстгальтером. — Тишина — это не отсутствие звуков, Локлан, — ее голос был тихим, заговорщическим шепотом. — Это отсутствие их голосов в твоей голове, их ожиданий. Их любви, которая не согревает, а душит. Ты должен отучиться от этой любви, как от яда. Локлан не сопротивлялся: он обмяк, зарылся лицом в ее грудь, в ее тепло. Очень скоро его плечи затряслись от беззвучных рыданий, которые, казалось, разрывали его изнутри. Он плакал как взрослый: без детских отчаянных всхлипов, тихо и безнадежно. — Я могу научить тебя, — продолжила Пайпер. Ее рука на его затылке не гладила, не утешала, просто лежала там — тяжелая, как каменная плита, и такая же окончательная. — Я могу показать тебе, как отпустить их. Но для этого ты должен довериться мне. Полностью. Без оговорок. Иногда Пайпер даже удивлялась тому, насколько хорошо она научилась играть в игры, в которых мать достигла мастерства. Ее лицо, обращенное к тропической ночи, было маской единственной жрицы этой проклятой семьи. Она уже забыла, куда делось то изначальное чувство — любовь, тоска, жажда истины — которое изводило ее, когда они только приехали сюда. Пайпер раздвинула складки халата на груди. Локлан уткнулся в нее — умоляюще, доверчиво — и нашел ртом ее сосок. Он, должно быть, еще чувствовал во рту вкус кокосового молока.

*** *** ***

Воздух в кабинете Тимоти был пропитан запахом позора и красного дерева. Пустая бутылка односолодового скотча, который он когда-то так любил, лежала на низком столике, под опрокинутым стаканом блестела золотистая лужица. Такой бутылки ему теперь хватало на день, максимум на два. Тимоти лежал на диване, закинув одну ногу на подлокотник; вторую он утомленно спустил на пол. Он не был пьян в стельку; он находился в гораздо более опасной зоне, где ум проясняется ровно настолько, чтобы провести безжалостный анализ всех прошлых ошибок, но тело остается слишком вялым, чтобы что-то с этим сделать. Он смотрел в потолок, разглядывал деревянные планки под бесшумно вращающимся вентилятором, похожие на шахматную доску. Вентилятор ничего по-настоящему не охлаждал, только гонял по комнате горячий влажный воздух, имитируя работу. Тим делал точно так же. Он только имитировал жизнь Тимоти Рэтлиффа в Таиланде: на самом деле он бездумно двигался от стакана до дивана и обратно. Последнее время он даже пить начал прямо на диване, чтобы далеко не ходить. Дверь открылась совершенно бесшумно. В дверном проеме стояла Пайпер: еще более худая, чем он помнил, более бледная, как будто уже наполовину превратилась в кокосовое молоко, которое пила литрами. Шелковый халат цвета пахты висел на ней, как на вешалке. Она долго смотрела на Тима, вдыхая запах его гибели. Ее собственный запах — сандаловое дерево и какая-то горькая травяная настойка — был совсем чужим. Его девочка раньше так не пахла. — Папа? — голос у нее стал такой резкий, пронзительный. — Ты плохо себя чувствуешь?» Тимоти медленно повернул голову. Позвонки хрустнули в знак протеста. Сфокусировать взгляд на ней было все равно, что пытаться вычерпать сироп ножом. — Пайп? — он прочистил горло, откашлялся. — Тебе нужно… тебе нужно ложиться спать. Все… все в порядке. Все хорошо. Она вошла, дверь закрылась за ней со вздохом. Ее босые ноги мягко шлепали по отсыревшему деревянному полу. Когда она подошла ближе, он смог разглядеть ее лицо — спокойное, отстраненное. Его маленькая девочка превратилась в эфирную, истощенную Будду, призрак всех потерянных девочек на острове, а он даже не заметил. — Нет, — заявила она тоном, не допускающим пререканий. Где она научилась так говорить? Она никогда раньше с ним так не говорила. — Все не в порядке. Ты один. Она села на край дивана, не касаясь его. Ее спина была неестественно прямой, руки сложены на коленях. Идеальная имитация Виктории, когда она еще притворялась, что ей не все равно. — Один? — звук, который он издал, мог бы быть сухим смешком, но получился скрип сломанного механизма. — Я окружен. Людьми. Семьей. Это как... чертова выставка моих собственных неудач, — Он махнул безжизненной рукой в сторону спален. — Каждый экспонат ... бракованная. А главный экспонат — это я. Он попытался поднять руку, чтобы указать на себя, но это было слишком тяжело, и рука упала обратно на живот. — Оно того не стоит, — сказала Пайпер, глядя на него с непривычной интенсивностью. — Твоя ошибка. Она не стоит твоей жизни. — Кто? — Тимоти уставился на нее, в его красных глазах мелькнула жалкая, детская надежда. — Виктория? — Нет, — ее голос был тихим, но острым, как алмаз. — Не Виктория. Она наклонилась над ним. Ее пальцы с обкусанными ногтями коснулись смятого воротника его рубашки. Кожа на его шее была горячей и влажной, а ее кончики пальцев были холодными, как мрамор. Тимоти содрогнулся, его дыхание прервалось, стало громким и неровным. — Твои руки... — прошептал он. — Они такие холодные. — Ее руки всегда теплые. Разве нет? — Пайпер не убрала руку. Ее пальцы лежали на его шее, прикосновение одновременно клиническим и интимным. — Потому что ей все равно. Те, кому не все равно... у них руки холодные. Она задержала на нем взгляд, изучая карту морщин, следы слабости, унижения. Он зажмурил глаза, прячась от ее пронзительного взгляда, но Пайпер наклонилась ближе. Ее шепот был тихим, обволакивающим, как опиумный туман. — Ты хочешь утешения, но не такого, которое дает она. Она как будто она бросает монету нищему. А ты хочешь, чтобы кто-то разделил с тобой этот позор. Чтобы сказал, что понимает тебя. Ее лицо было так близко, что он чувствовал ее дыхание — легкое, прохладное, с запахом мяты. Он был парализован. Стыд? Страх? Он не знал. Его тело было напряжено, но не для того, чтобы оттолкнуть ее, а в ожидании. Прикоснись ко мне, эхом звучала мысль. Утешь меня. Люби меня. Как она. — Я... я твой отец, — выдохнул он в последней, слабой попытке защититься от нее. — А она моя мать, — ее губы остановились у его уха, — И она тоже ценила эти моменты. Ей нравилось, когда ты брал то, что принадлежало тебе. Так же внезапно, как приблизилась, Пайпер отхлынула от него и встала с дивана. Ее лицо снова стало маской беспристрастного наблюдателя, ученого, отмечающего результаты эксперимента. На глаза Тимоти навернулись слезы стыда и странного облегчения от того, что кто-то наконец увидел всю глубину его падения. Пайпер посмотрела на него сверху вниз. В своем бледном халате, она была похожа мраморного ангела, стоящего на страже над его могилой. — Я могу дать тебе утешение, папа, — сказала она. — Ты же этого хочешь?