Зеленая древесная змея

Утреннее солнце резало глаза Пайпер, привыкшие к жизни ночной отшельницы. Воздух на террасе пах фруктами и кофе — ароматами жизни, о которой она почти забыла. Ее мать, уже одетая, накрашенная и уложившая волосы, осматривала свою семью: Локлан называл эту ее привычку «проверкой на суицид», но это скорее был взгляд генерала на смотре. Мама скользила по ним взглядом — по своим разочаровающим войскам — ни на чем не задерживаясь, но все подмечая. Пайпер без энтузиазма воткнула вилку в кусок папайи. Каждый звук — звон столовых приборов, щебет птиц — действовал ей на нервы. Она уже заметила, как мать наблюдает за отцом, необычно оживленно разговаривающим с Локланом — Саксон ведь теперь игнорировал его, как и их семейные завтраки — о погоде. Папа стоял прямо, и в его глазах не было обычного утреннего тумана. Он казался трезвым. Виктория выпила грейпфрутового сока и повернулась к Пайпер. — Я вижу, что твой отец сегодня чувствует себя значительно лучше, — ее голос был ровным, без похвалы или осуждения. — Похоже, тебе удалось до него достучаться. Помочь ему найти… опору. Холодная дрожь пробежала у Пайпер по спине. Она не подняла глаз от тарелки. Мать, конечно, не могла знать о ее ночной экспедиции. Но она могла чувствовать… тонкие вибрации. Или делать выводы. — Что-то в этом роде, — уклончиво ответила Пайпер. — Ему просто нужно было немного внимания. После того, как ты и Саксон перестали с ним разговаривать, он выглядел… одиноким. — Внимания? — Виктория коротко рассмеялась, ее смех прозвучал сухо, как шуршание банкнот. — Мужчины, особенно сломленные, не нуждаются во внимании, Пайпер. Им нужна твердая рука... Пайпер подняла глаза, чтобы встретиться с ее взглядом. В ее глазах мелькнула искра раздражения, быстрая, как укус зеленой древесной змеи. — ...в шелковой перчатке, — закончила она фразу матери; ее голос прозвучал резче, чем она хотела. Неужели она думала, что Пайпер не помнит? Каждый из тех редких разговоров по душам, которые у них были, заканчивался одним и тем же напутствием, пока они не перестали разговаривать совсем. Виктория сделала глоток кофе, впитывая раздражение Пайпер как губка. Она поставила чашку на стол с тихим, но отчетливым стуком. — Я сделала ставку на Саксона, — сказала она, и ее тон стал откровенно деловым, циничным. Пайпер замерла; она никогда не слышала, чтобы мать говорила так прямо. — У него больше витальности, есть потенциал. Но, возможно, твой отец еще не совсем безнадежен. Если нам удастся поднять их обоих, заставить их работать вместе... Пайпер охватила волна отвращения. Не только к расчетам матери, но и к правде, которая за ними стояла. К ситуации, в которой они оказались. К цене, которую приходилось платить — кстати, им обеим. Виктория внезапно протянула руку и обхватила пальцы Пайпер своими, мягкими и ухоженными. Этот жест не был материнским; скорее, это было дружелюбие делового партнера, который наконец-то готов озвучить свои условия. — Послушай меня, — голос матери стал тише, но Пайпер все равно слышала каждое слово. — Есть определенные... подходы. Универсальные ключи. — Виктория сделала паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе. — Например, абсолютная покорность в один конкретный... интимный момент. Такой, который стирает все границы. Ты понимаешь, о чем я. Пайпер попыталась вырвать руку, но Виктория сжала ее ладонь еще сильнее. — Начни с двух пальцев, — продолжила она — Два пальца, но уверенно. Ему это всегда нравилось. Стимуляция простаты дает довольно впечатляющий эффект, даже у мужчин, которые испытывают... возрастные трудности в этой области. Пусть он почувствует, что все может быть интенсивнее, чем кажется. Но, конечно, без настоящей грубости — он ужасно придирчив, и, если ты действительно причинишь ему боль, он никогда не перестанет жаловаться и напоминать тебе об этом. Пайпер смотрела на мать с нарастающим ужасом. Ее мозг с трудом обрабатывал поток откровений, насколько неожиданных, настолько же и ужасных. — Но если ты дашь ему пару пощечин в нужный момент, — спокойно и самодовольно продолжила Виктория, игнорируя выражение лица Пайпер, — или назовешь его похотливым старым... ну, ты понимаешь… ему это понравится. Он просто обожает, когда его ставят на место. И будет совершенно очарован, если ты сможешь с умом играть на его предпочтениях. Мать отпустила ее руку, как будто бы завершив разговор, и снова поднесла кофейную чашку к губам. Пайпер сидела, пытаясь отдышаться; ее сознание все еще отказывалось делать выводы из услышанного. Ее родители... они делали такие вещи друг с другом? До и даже после того, как появились Саксон, Локлан и она сама? Виктория допила кофе и посмотрела на нее через стол. Пайпер сразу же сделала выражение лица нейтральным: она знала, как быстро мать теряет интерес к тем, кого считает слабыми. И, независимо от того, что думала или чувствовала Пайпер, Виктория все еще была ей нужна. — Делай, что хочешь, — безразлично сказала мама, отодвинув стул перед тем, как встать. — Но твоя задача — поставить отца на ноги. Полностью. Ему нужно снова обрести уверенность в себе. Верни его в игру до конца мая. Они нам оба понадобятся. Она встала и ушла, оставив Пайпер наедине с разрезанной папайей и еще теплым кофе с кокосовым молоком. Она должна была почувствовать прилив новой ненависти к матери, но она уже не могла думать о своей семье хуже. А еще, как бы Пайпер не ненавидела это признавать, мать была права.

*** *** ***

Пайпер всегда считала себя существом высшего порядка, философом, оказавшимся среди грубых материалистов. Она верила в ауры, в карму, в тонкие вибрации вселенной. Но сейчас, сидя в кресле перед зеркалом в кабинете отца, она столкнулась с неприятной правдой. Ее мать воспитала не мудреца. Она воспитала солдата. Пайпер посмотрела на свое отражение. На ней было только полупрозрачный шелковый палантин, завязанный на шее, а под ним не было ничего. Абсолютно ничего. Это был не эстетический выбор, а тактический. Она обнаружила, что сложное белье, кружева — все это было просто беспорядком, который раздражал отца. Его привлекала нагота. Голая, неприкрашенная реальность. — Довольно отвратительная его черта, — бросила Виктория, шагая взад-вперед по балкону Пайпер. — Знаешь, ему всегда нравились запахи. Настоящие. И особенно... — она сделала драматическую паузу: Пайпер особенно запомнила полное отсутствие смущения в ее голосе, эту тактическую перенастройку — ... ему особенно нравилось делать это, когда у меня были месячные. Это придавало всему делу какую-то... первобытную остроту. У тебя сейчас месячные, да? Я отметила это в своем календаре. Пайпер вздрогнула, чувствуя, как слова матери, словно паразиты, впиваются в ее сознание, превращая ее духовные поиски в грязное, практическое руководство по манипуляции. По правде говоря, с Локланом ей это почти понравилось. Но когда дело дошло до отца, и она почувствовала руку матери на своем плече... Она посмотрела на часы — да, уже почти. Услышав его неуверенные шаги в коридоре, она встала и пошла в ванную. Закрыв дверь, она села на унитаз и, обмотав хвостик тампона вокруг пальца вытянула его и выкинула его в мусорное ведро. Последний барьер между ее «я» и ролью, которая от нее требовалась, исчез. Ей больше не было стыдно; она уже выплакала все слезы стыда месяцами раньше. Это не помогало от косых взглядов и издевательств в интернете. Она вышла из ванной как раз в тот момент, когда он вошел в комнату. Отец посмотрел на нее невидящим взглядом через солнцезащитные очки, вечный спутник его похмелья, затем снял их немного суетливым жестом. Мама была права, у него действительно были красивые глаза, прозрачные, светлые, гипнотические. Глядя на них, было легко было захотеть того, что будет дальше. Пайпер обошла кофейный столик, провела пальцами по корешкам декоративных книг, которые никто не читал. Этот жест показался ей настолько неестественным, наигранным актом соблазнения, что у нее сжалось сердце. — Что ты здесь делаешь? — его голос был резким, уставшим. Она пожала плечами, подняла голову и посмотрела ему в глаза — доверчиво, как в детстве. Секрет успешного вранья, как выяснила Пайпер, был очень прост: когда врешь, ты должен сосредоточиться на той части, в которую веришь больше всего. Пайпер не хотела, чтобы отцу было плохо. Она также хотела снова почувствовать его внутри и посмотреть, будет ли это так же приятно, как когда она дрожала от адреналина, бросив вызов матери в ее же игре. — Я пришла, чтобы помочь. Тебе было так плохо вчера, — она подошла так близко, что он мог почувствовать запах ее кожи — сандаловое дерево и что-то сладкое, приторное, что-то из маленьких бутылочек, которые горничная приносила с рынка. — Теперь мне лучше, — пробормотал Тим. Он неуклюже попытался засунуть очки в нагрудный карман своей рубашки-поло, но с первого раза у него не получилось. У него была широкая талия и широкая грудь, и Пайпер незаметно сжала бедра, вспоминая, как она лежала на нем, все еще чувствуя остаточную пульсацию его члена, а он сосал ее шею, как голодный вампир. Он оставил засос; так мама и догадалась. Вычислить было несложно: Виктория прекрасно знала, что если Пайпер спит с кем-то, то это один из их трех мужчин. Если Саксон проводил время в ее спальне, а Локлан в основном плакал, то Тим был единственным, кто мог найти смелость трахнуть Пайпер и оставить на ней следы своей любви даже после половины бутылки скотча. — Тебе все равно нужно, чтобы тебя любили, — шепнула Пайпер ему на ухо, обнимая его за шею. — Поддерживали. Я люблю тебя, папочка. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Она притянула его к себе, прижала его голову к своей груди. Сначала он вздрогнул от мягкости ее груди без лифчика, а затем прижался к ней с новой силой, зарылся в нее лицом, шумно дыша. В какой-то момент он пришел в себя, попытался отстраниться, но все, что у него получилось — это неохотно взять ее за плечи. — Нет... это была ошибка. Прости, детка, правда, — пробормотал он, глядя куда-то в сторону, в безопасную пустоту комнаты. Мама была права, с удивлением подумала Пайпер. Папа действительно ужасно нерешителен. Его все время нужно подталкивать. Поэтому она сделала один из тех театральных жестов, которые так любила ее мать. Ей пришло в голову, что, возможно, мать любила театральность только потому, что она нравилась отцу. Ее руки скользнули вниз, раздвинув подол платья, и она прижалась к нему всей горячей, влажной плоскостью своей наготы. Через тонкую ткань его белых брюк передалось тепло, а затем и влага, мгновенно проявившаяся в виде кроваво-красного отпечатка. Как рисунок орхидеи на бамбуковой бумаге — размытый, дикий, красивый. Она ожидала, что он отскочит, выругается; что она увидит его отвращение, что это перейдет все границы. Но вместо этого, его ноздри затрепетали. Он облизнул губы, его взгляд стал голодным, пустым и жестоким. В нем не осталось отца, не осталось джентльмена — остался только инстинкт, вызванный этой первобытной демонстрацией фертильности. — Помоги мне, — выдохнула она, отступая к дивану и опускаясь на него. Она раздвинула колени в знак приглашения. — Мне так сильно хочется в это время месяца. Он не ответил. Он опустился на колени — медленно, тяжело, так, как, должно быть, тонут линкоры или погружаются в зыбучие пески танки — и пополз к ней.

*** *** ***

Он упал на колени, разрывая воротник уже расстегнутой рубашки, и мир сузился до его губ, до седеющих волос на груди, до вздувшихся вен на висках. Он взял ее под колени и положил ее ноги себе на плечи, жадно и тяжело дыша, словно кобель перед случкой. В воздухе пахло медью, солью, кровью – ее кровью; его потом, его возбуждением. Тимоти Рэтлифф, человек, чье имя когда-то что-то значило, теперь был всего лишь жрецом у алтаря своей дочери. Пайпер не знала, что об этом думать: когда Локлан приходил к ней в поисках смысла и защиты, ей это нравилось. Наблюдать за разрушением образа собственного отца было… странно. Но, по крайней мере, папа отлично владел языком. Его губы, его язык искали не нежности, а подтверждения собственного падения. Он облизывал и сосал ее с причмокиванием, жадно, словно алкоголик, присосавшийся к бутылке, словно умирающий в пустыне, пачкающий оазис грязью своего тела. Его щеки, подбородок и рот были отмечены следами ее природы: алыми, как вино, теплыми и влажными. Пайпер прижала ладонь к его затылку и подтолкнула его глубже, ближе, размазывая себя по его лицу. Кровь оставляла следы на ее бедрах, на его рубашке, шее, руках, груди – белый диван был покрыт кровавыми отпечатками, словно Джеффри Дамер расчленял на нем свои жертвы, но Пайпер было все равно. Запрокинув голову, она потерлась о жадный рот, который так хорошо ее знал; но знал ли он ее так хорошо только потому, что она напоминала ему мать? Два его пальца, скользкие и уверенные, двигались внутри нее, следуя ритму, диктуемому ее телом. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, и умело пользовался этим; Пайпер напряглась, сладко дышала, пыталась свести колени, чтобы избежать этой блаженной агонии, но он силой раздвинул ее ноги, принуждая ее держать их открытыми. Она думала об этой влажной, теплой тьме под его ртом, о смешивающихся жидкостях, вытекающих из нее – прозрачной и густо-алой; о том, как ее киска сжимается и хлюпает под его ртом, умоляя о большем… — Ты же любишь папочку, правда, детка? — хрипло спросил он, отрываясь от нее как каннибал от добычи, с ее кровью, размазанной у него по лицу. Пайпер пришлось изо всех сил бороться в собой, чтобы не рассмеяться. Довольная тем, что впервые в жизни получила контроль над происходящим, она наклонилась и поцеловала его в окровавленные губы, забираясь к нему на колени. — Конечно, папочка, я люблю тебя, — выдохнула она ему в рот, а он, крепко прижимая ее к себе, прошептал: — Тогда сделай кое-что для папочки, хорошо?

*** *** ***

Тимоти опустился на колени, раздвинув ноги, чтобы дать ей полный доступ к своему заду. Его тело, несущее груз лет и неудач, было так напряжено, что чуть не звенело от усилия оставаться в одной позе. На спине у него играли мышцы и Пайпер с наслаждением провела по ним рукой, словно ненароком касаясь его ягодиц то лобком, то бедром. Он был сильным зверем, уже начавшим стареть. И все же, когда она увидела его на коленях, жарко дышащим от желания и предвкушения, у нее голова пошла кругом. Она исследовала его задний проход с тем же любопытством, с которым в короткий, но запоминающийся период полового созревания исследовала зуд у себя между ног, всегда приходивший вместе с тяжестью внизу живота. Сначала она изучала его пальцами, но быстро бросила это начинание и прикоснулась языком к самому чувствительному месту: темному кольцу мышц, кокетливо скрывающимся в зарослях темных вьющихся волос. От него пахло мятным гелем для душа и мясным пирогом, и Пайпер вдруг поняла, что ей нравится не просто облизывать его, а сосать и притворяться, что вот-вот проникнет просунет язык внутрь. На это он ответил приглушенным стоном, как будто одновременно протестуя против ее вторжения и приветствуя его. Ее пальцы, скользкие от смазки, обхватили его член, все еще недостаточно твердый, чтобы на него сесть, но уже достаточно плотный, чтобы она могла дразнить его, двигая рукой в том же ритме, что и языком у него в анусе. Его реакция была совершенно первобытной; наверное, Пайпер впервые видела, как ее отец дрожит, стонет и всхлипывает одновременно, раздвигая ягодицы руками, чтобы впустить ее глубже. Когда ее пальцы – сначала один, потом второй — проникли внутрь, он не отстранился. Напротив, он схватил ее за запястье, направляя. — Еще, — его голос был хриплым, странным, незнакомым: голос мужчины, обезумевшего от похоти, готового на все, лишь бы трахнуть свою юную любовницу. — Давай три. Пайпер отпрянула от неожиданности, но отец прижал ее ладонь к своим ягодицам, подрачивая себе свободной рукой, пока она колебалась. Входить в него было странным опытом: отвратительным и неожиданно возбуждающим одновременно, она почувствовала пульсацию между ног, наблюдая за тем, как растягивается его анус, показывая свою красноватую изнанку. Его тело содрогалось от наслаждения, услышав его прерывистые стоны и она наклонилась, чтобы поцеловать его в поясницу, смакуя абсолютное разрушение этого колосса, Тимоти Рэтлиффа. Его член в ее руке стал твердым, как камень, и тогда он потянул ее к себе, прижавшись к ее губам в святотатственном поцелуе.

*** *** ***

Кожа в месте их соприкосновения была липкой и горячей. Ее живот, бедра, лобок – все было покрыто размазанными кровавыми пятнами. Пайпер чувствовала, как его член, твердый и требовательный, движется внутри нее, но ощущение было новым – болезненным, необычно глубоким, словно ее собственное тело стало шире, податливее. И, к своему изумлению, она обнаружила в нем источник дикого возбуждения, в котором раньше себе отказывала. Было приятно быть оттраханной вот так, в своем самом первобытном и женственном состоянии; быть такой желанной и, при одновременно, такой грязной. Когда его толчки стали особенно резкими, почти болезненными, у нее в голове словно зазвучал холодный, наставительный голос матери. Не до конца понимая, что она делает, Пайпер занесла руку и ударила отца по лицу, растопырив пальцы, как будто не знала, хочет ли ударить его или схватить. Тимоти вздрогнул и замер, облизнув губы. В его глазах мелькнула искра чего-то первобытного и благодарного. — Еще, – прохрипел он. Это была мольба. Она снова ударила его, теперь с растущим возбуждением, темной радостью вновь обретенной власти. — Ты старый похотливый козел, – выдохнула она с мстительной, восторженной ненавистью. — Ты отвратительный извращенец. Каждое слово било его сильнее, чем ее ладонь. Его толчки становились сильнее, хаотичнее; его стоны становились громче, бессвязнее. — Тебе нравится, когда я трахаю тебя пальцами, и этого никогда не бывает достаточно: ты хочешь три, четыре, всю мою ладонь, – продолжала она, встречая его толчки своими. — Я могла бы засунуть туда ногу, и ты бы плакал от благодарности. Она видела, как расширяются его зрачки, как дыхание становится прерывистым, болезненным. Она продолжила, на этот раз отправивишись туда, куда не осмеливалась раньше забираться даже в своем воображении: — В следующий раз, когда ты будешь стоять на коленях у моей киски, – прошептала она ему в губы, – я не буду сдерживаться и помочусь тебе на лицо. Прямо в рот. И ты выпьешь меня, как выпил мою кровь. — Да, – выдохнул он, его тело содрогнулось; дрожь была одновременно постыдной и освобождающей. Она почувствовала приближение оргазма: она сжималась в унисон с пульсацией его члена у нее в киске. — Сделай так, – прошептал он; его слова отозвались эхом у нее под кожей. Казалось, вся его жизнь, полная отданных приказов и требований, которые он царственно спускал сверху, вложилась в эту мольбу. — Пожалуйста. Я… мне понравится. Он тяжело сглотнул, и Пайпер вернулась к тихой ясности утра, когда она знала, что нужно сделать. Она на мгновение замерла — и забыла обо всем, кроме своего тела, умоляющего о разрядке. Его поток откровений прервался, заглушенный долгим, низким стоном. Он содрогнулся, замер — и излился в нее, прямо в хлюпающую массу крови и смазки между ними.

*** *** ***

Вода была прохладной, но, когда смывала с их тел последние следы секса, казалась теплой из-за жары. Стеклянная перегородка душа запотела, создавая иллюзию уединенного мира, убежища только для них двоих, и в этом мире папа изменился. Он размяк, стал нежным и умиротворенным. Его пальцы, которые всего несколько минут назад с такой силой сжимали ее плечо, что на нем проступили синяки, теперь бережно мыли ее волосы, смывая пену. Он был почти таким, каким она запомнила его из детства – большим, сильным, сосредоточенным только на ней. Они целовались под струями воды, долго и неторопливо, и она вдруг поняла ту чувственную ностальгию, с которой мама говорила о нем в расцвете сил. Сейчас, когда он прижимал ее к кафельной стене, он был не просто мужчиной: он был силой природы. Его поцелуи были глубокими, властными; он вдыхал запах ее кожи, смешивавшийся с запахами мыла и кондиционера для волос так, как будто хотел впитать ее в самую свою кожу; он трогал ее так повелительно, так нежно, что у нее подгибались колени. Это было чувственно и горячо. И даже вполовину бы Пайпер так не нравилось, если бы она не наслаждалась его полным падением всего несколько минут назад. — Тебе понравилось, детка? — спросил он. Его ладонь пристроилась между ее ног, с собственнической нежностью прижавшись к ее вульве. Струйки воды, стекающие по внутренней стороне бедер, все еще были розоватыми. — Тебе понравилось со мной? И Пайпер, глядя ему глаза, в которых снова появился тот самый блеск, который она так любила, ответила с абсолютной, детской искренностью: — Мне еще ни с кем так не было хорошо, папа. Пока вода барабанила по их спинам, у нее голове мелькнула мысль, одновременно торжествующая и отвратительная: Мама была права. У папы все еще был шанс в этой гонке.