Ⅹ.

Любимым цветом Гримальда де Годсвена всегда был величественный и строгий красный. Он искренне старался задействовать его во всех возможных аспектах своего существования, поскольку считал, что этот цвет позволяет ему выглядеть успешнее и подчёркивает его доминантную натуру. Гримальд также был жаден до своего любимого цвета. Не то что бы он запрещал слугам, поданным и членам совета облачаться в одежды красных тонов, но, будучи в дурном чувстве, вполне мог обвинить кого-нибудь в нелепом подражании или полном безвкусии. В его перстне был заточён карбункул — винный камень гнева и крови, и смысл его в голове Гримальда котировался со смыслом его опасного цвета. Нередко лидер ордена Клыков облачался в красные фраки или жилеты, да и немалое количество залов и комнат поместья облачалось в эти оттенки вместе с ним. Этот дом был угодлив своему властителю. Отстраивая это поместье по кирпичикам в соответствии со своими представлениями об идеальном, Гримальд желал создать пристанище для любого дитя ночи. Разумеется, любого дитя ночи, которое ему пришлось бы по душе. Мы не говорим об изгнанных, на чьи головы свалилась государева немилость. Дело было в том, что дом имел особые вампирические черты: он хранил в себе слабый свет, беспомощно окружённый холодным мраком, воспоминания о жестоких убийствах; он был столько же безумно пугающим и мрачным, сколько изнурительно привлекательным и утончённым. Устройство дома, наконец, делало его очень похожим на королевский замок. Роскошный фасад, безмолвно кричащий о богатстве, витражные окна, флюгеры, сторожащие фасад горгульи, просторные залы, увесистые гобелены, подлинные картины и статуи старых времён, фужеры в чистом хрустале, серебряные вилки, золотые подсвечники в гордых изгибах. Право, Гримальд считал себя королём. Проживая длинные дни в своём поместье, упиваясь роскошью его убранства, обзывая всех членов своего ордена, ласково и снисходительно, «подданными». Он также изымал с работящих вампиров поистине конские налоги и расточительно разбрасывался вырученной с этого казной, заказывая новые персидские ковры и дорогие вина, чтобы скрасить свою бренную вечность. Вызывал портретистов для увековечивания своего непревзойдённого лика на холсте. Устраивал аристократические вечера, куда приглашал оркестры, актёров, клоунов и прочих дорогостоящих артистов. Он издавал от своего имени законы и внимательно следил за тем, чтобы ни дня в поместье не проходило без восхищения его потрясающей личностью. У него ведь даже была тяжёлая хрустальная корона, которую он нередко водружал на свои пшеничные кудри. Изысканная, филигранно выточенная вручную корона из чистого горного хрусталя, через который бликовали танцующие в воске огоньки свечей. Эту корону де Годсвен берёг ценой своей шеи. И каждый раз, когда она оказывалась на его челе, Гримальд скромно напоминал всем, что его власть по природе своей гениальна, ведь за половину тысячелетия ему удалось сберечь столь хрупкий артефакт в безупречном состоянии, притом десятки раз примерив его на себя и показав ему множество дивных светских вечеров. Обязательно на каждом празднике Гримальд облачался в корону, чтобы никто не посмел забыть о его величии. Эту корону, однако, в другое время Гримальд хранил в комнате, в которой не бывал никто и никогда помимо него. Потайной проход в его личную сокровищницу, — кому же в голову придёт мысль, что эта корона — единственная его ценность? — скорее всего, находился в одном из книжных шкафов в его покоях. Или, быть может, под ковром, который де Годсвен стабильно менял на новый раз в неделю — так уж скоро ему приедалась эта мелочь интерьера. Никто не знал. И не то что бы вампиры были так честны, что не позволили бы себе отправиться на поиски чужих тайников. Скорее, сознательность создавала страх не сносить своей головы после расхищения его богатств. Впрочем, была и другая причина — дивная часть всего сообщества клыкастых хищников банально не была осведомлена о потайных комнатах и ходах, спрятанных в поместье. Свободно гулять разрешалось не всем и не везде. Многие двери бывали заперты на тяжёлые замки, заставляя стесняться своего интереса. В тот же подвал или погреб с кровавыми запасами спускаться было дозволено не каждому. Что уж говорить о комнатах, в которых спрятано нечто более важное, чем донорская кровь или чужое вино? Как и упоминалось выше, здание поместья впечатляло размахом своей роскоши. Помимо величественных залов и дюжины спален, — от великолепных до простых как солдатская казарма, — в его стенах пряталось великое множество промышленных помещений, среди которых было несложно потерять парочку-другую тайных коридоров. На первом этаже, помимо гостевого вестибюля, бального зала и зала суда, находилась подавляющая часть помещений, в которые мог попасть любой желающий. Зимняя оранжерея, скромная конюшня и громадная двухуровневая библиотека привлекали к себе самое крупное внимание. Скудно устроенная кухня, — зачем она вампирам, помимо редких случаев встречи гостей? — прачечная, кладовые и погреба, а также прочие черновые помещения были скорее местом для встречи слуг. Разумеется, какое королевское пристанище без четы верных слуг? Экономка, прачка, садовник, конюх, охрана, а также бесчисленное количество «оловянных солдатиков», на которых сваливалась самая незавидная участь — напрямую прислуживать Гримальду. Пожалуй, эта должность в поместье была самой опасной из прочих. Особенность этих слуг заключалась в том, что они не проходили собеседование, не подписывали договор и не получали жалование. Как, знаете, нынче было принято в современном обществе. Вернувшиеся в Салем, вампиры ещё некоторое время занимались обустройством, которое отнимало много времени и сил даже у бессмертных кровопийц. Политические междоусобицы, болезни, инквизиции — они трепетно наводили дипломатические мосты сначала с людьми и ведьмами, а затем и с прибывшими в город потомками выживших наумкеаг, оборотнями. Так что купленная ими земля долго пустовала в чаще леса. Когда всё улеглось, и орден, уже официально существующий, почувствовал себя как дома, начались строительные работы. Спустя примерно десять лет, на заре восемнадцатого века, поместье было отстроено в своём первоначальном виде. И с тех самых незапамятных времён, вот уже триста лет, Гилберт фон Лабарр, так сказать, занимался «подбором персонала» в драгоценное, сияющее своим величием поместье ордена Клыков. Словом, Гримальд не гнушался пользоваться его способностями, гадко припоминая, что может всем раскрыть его секрет. Однако, не сказать, что Гилберта на сие дела подстёгивал именно страх за свою тайну. Он был рад служить своему дорогому господину. Его сила, за годы и века отменно развитая, поражала своим диапазоном действия. Он мог не только влюбить в себя того, кого воссоздавал вампиром. Он мог подчистую лишить человека рассудка, превратив новорожденного вампира в покорного, безвольного раба. Именно так поместье ордена Клыков наполнялось слугами. Обычно их привозили в поместье тогда, когда орден ожидал пополнение. Выстроенные в ряд, они могли быть связанными или избитыми, но всё равно проходили смотрины у Гримальда. Если они ему нравились, то их уводили в одну из темничных камер, чтобы позднее Гилберт смог «провести собеседование». Если же они не вызывали у Гримальда достаточной симпатии, то их закрывали в другой камере, в качестве корма для новообращённых вампиров. Пожалуй, многие из последних кричали, бились в истерике и молили о пощаде. Не ведая, что именно им досталась наименее мучительная участь — всего-то долгая, болезненная и изнуряющая смерть. Что касалось тех, кому была уготована судьба стать покорным слугой… Наверняка, многие из них, предугадывая своё будущее, выбрали бы смерть в агонии. Ходили слухи, будто после порабощения они продолжали понимать всё, что происходит с ними и вокруг них. Только вот уже не могли возразить государеву слову, как и собственному телу, которое мчалось исполнять поставленные свыше поручения и приказы. Они, конечно же, не являлись членами ордена, лишь прятались в тени его поблёскивающего превосходства, трудясь ради его возвышения. Им не давали имён, ведь они охотно отзывались на «эй, ты!». Их кормили не слишком щедро, ведь они не могли спросить ни каплей больше, чем было отмерено с барской руки. Им не ковали артефактов, ведь они не жаловались на необходимость прятаться в тени, когда выходит солнце. Им не позволяли развивать способности, ведь они не выказывали стремления познавать новое и становиться сильнее. Мнение их расценивалось так незначительно, что у многих даже не было языков — пользуясь полным подчинением, Гримальд приказывал им откусить собственный язык и проглотить его, чтобы потом вытошнить. Сделать это он мог как за мелкую провинность, так и в качестве личной забавы, безо всякой основательной причины. И это было одной из тёмных сторон как Гримальда де Годсвена, так и всего ордена, ведь никто не задавал вопросов. А ведь это было настоящим проявлением безжалостного рабства, за отмену которого когда-то боролись отцы-предки. Те люди, при которых Гримальд, Гилберт и Ноэль не смели говорить возражений. Что ж, они наблюдали за плодами, которые пожинало американское общество, освободившее пленных. И продолжали тайком делать так, как считают нужным. Что интересно, и Гейдж, и Форест были одинаково возмущены этим феноменом. Гейдж, как истинный американец, дитя колыбели американской революции, выступал за свободы и права любого человека. Форест, может и не держался таких радикальных взглядов, но, будучи уроженцем некогда захваченной страны, испытывал сильную неприязнь ко всему, что напоминало ему о годах юности, проведённых под гнётом падишаха. И всё-таки, их мнения никак не влияли на жалко влачащиеся по вечности судьбы порабощённых слуг. Надо сказать, в несчастных безвольных слугах и их разрушенных жизнях не скопилось и капли всей той звенящей жестокости, которой обладал Гримальд де Годсвен. Он любил унижать, подчинять, доминировать. И если была в нём страсть делать что-нибудь своими руками, то это была страсть сеять хаос. Ему нравилось учинять громкие скандалы, капризничать невыполнимыми просьбами. Доставлять окружающим моральную и физическую боль, подстрекая их к размолвкам, дракам, плетению интриг. Он не только считал, что, выманивая худшие стороны своих подчинённых из тени, подготовится ко всем их недостаткам. Но и получал истинное удовольствие, когда наблюдал за чужими негативными эмоциями. Из всех традиционных праздников, которые обязательно отмечало сообщество вампиров, его любимым был праздник под интригующим названием Мастера Меча. От других балов его отличала особенная жестокость и зрелищность. Пока для прочих мероприятий заготавливалась хорошая музыка, изысканная выпивка и парадный костюм, для этого точились кинжалы и чистились дула револьверов. Состязания на шпагах и ножах, пистолетные дуэли, рукопашные спарринги — хотя бы в одном из этих поединков каждый посетитель праздника должен был принять участие, чтобы не оскорбить самого господина де Годсвена. Чтобы добавить в процесс перчинки, было принято особое правило — перед началом соревнований каждый участник должен был сделать ставку какой-нибудь значимой вещью или суммой, которую, в случае проигрыша, отдавал победителю. Тот, кому удавалось выиграть наибольшее количество сражений, получал не только титул мастера или мастерицы меча, но и человека, которого был вправе осушить полностью. Ведь такие игры всегда были беспощадны и отнимали много сил, меняя их на тяжёлые ранения. Это был день, когда проливалось и выпивалось очень много крови. День, когда все становились друг другу соперниками и отчаянно состязались за победу. Нелюбимым же праздником Гримальда был день Мира, созданный в честь даты, в которую официально были прекращены судебные процессии над ведьмами. Гримальд одобрил этот ежегодный бал, поскольку он являлся напоминанием об одном из триумфов вампирского общества. Потому что некогда именно они помогли ведьмам положить конец инквизициям. В остальном, де Годсвен считал этот бал наиболее скучным из всех, так как на него приглашались не только вампиры, но и ведьмы с оборотнями, а сам вечер чуть ли не целиком состоял из подношения венков и жжения свечей в честь почтения памяти мёртвых. Единственное, что де Годсвена радовало — дресс-код мероприятия подразумевал исключительно красный цвет, а это, как можно было запомнить, его любимейший из всех других цветов. С него всё началось. Бархатный алый диван с тёмным дубовым обрамлением и с парой кресел по бокам, красный ковролин на скрипящем узорчатом паркете. Роскошный трескучий камин с парой подсвечников в виде стоящих на коленях ангелов, что держали в руках пламя. Низкие рыжие книжные шкафы, запертые коваными решётками, блестящие от вышивки винные обои и многогранный хрустальный фужер, полный свежесцеженной крови. Её запах перебивал всякое ощущение приятного душка лакированной мебели, пыльного бархата и горящих поленьев. — Ты голоден, Гейдж? Почему никак не можешь собраться? — нарочно качая фужером перед его лицом, спросил Гримальд. Гейдж старался не смотреть в пол, на этот расписной ковёр, в который унизительно упирались его колени. Но иначе не выходило, иначе его потухший взгляд, полный задетой гордости, утыкался в лёгкую презрительную усмешку де Годсвена, восковые ухмылки Лабарров или сожалеющий взор Ноэля. Всё это было одинаково мерзко. — Не голоден, господин де Годсвен, — солгал Гейдж, чувствуя, как ощутимая жажда встаёт в горле комом. — Вы можете говорить. Гримальду было милым делом поиздеваться над ним, смакуя на языке пьянящий своей сладострастной горечью сироп, сцеженный с юной розовощёкой красавицы не больше получаса назад. — Прелестно. «Вы можете говорить», — Гримальд чуть накренился вперёд, поддевая подбородок Гейджа пальцами, очень жирно одетыми в перстни. Его тон карикатурно передразнил Гейджа, как бы показывая, насколько тот смешон. — Давно ли ты, Гейдж, решаешь, кто здесь может говорить, а кому следует помолчать, чтобы не показывать своего идиотизма? Гейдж промолчал. Он знал, что ему следовало извиниться, но не мог этого сделать, будучи под натиском упивающихся его униженностью взглядов и изматывающего голода, вызванного дракой с Луизой. Ведь ему даже не дали времени оправиться, не позволили и пяти минут, чтобы восполнить растраченные на схватку силы. Поскольку Гримальд отчётливо понимал, что голодным Гейдж будет лишь мучительнее переносить эту аудиенцию. Зачем ругать его сытого? Тогда он будет полон терпения, и не получится выдавить из него удовлетворяющих господина терзаний. Теперь же он с трудом держал себя в человеческом обличии. Ведь прекрасно знал, что показать свою жажду равно уступить. Разумеется, все присутствующие замечательно понимали, что Гейджу хочется глотнуть этой крови, льющейся перед его лицом рекой. Но пока он не показывал этого, а лишь позволял догадываться, его достоинство было при нём. Стоять на коленях, целуя Гримальду руки, позволять ему трогать своё лицо, слушать его едкие замечания и пытаться сосредоточиться на чём-то, кроме ясного аромата крови, находящейся едва ли не под самым кончиком носа… Этого было более, чем достаточно, и если прямо сейчас от него требовались извинения, то он куда охотнее бы облился керосином, чтобы сразу после этого прыгнуть в костёр. — Что за игру ты ведёшь, Гейдж Кавелье? — Гримальд смерил его подозрительным взглядом, а цепкие пальцы его схватили чужой подбородок до побеления, не позволяя больше глазам Гейджа убегать. Он и полагать не смел, как ярко Форест мог обрисовать события минувшей ночи. Проступок Гейджа не был мелочью, но Форест точно обладал должным артистизмом, чтобы преумножить значение этой ситуации в сотни, в тысячи раз. А уж когда были такие впечатлительные уши, жаждущие забить кого-нибудь на мясо… Разумеется, Гейдж знал, что Лабарр — мастер приукрасить всё для собственной выгоды, но ему явно было неизвестно, ради чего Форест так сильно старался сделать это. Ради чего топил его так старательно. Форесту было нисколько не жаль Гейджа, но и удовольствия от его положения тот не получал. Его радость скорее была обусловлена тем, что он чувствовал, как сильно угодил Гилберту. Форест находился в явном воодушевлении и с трудом сдерживал своё счастье от предвкушения скорой похвалы, она должна была преумножиться из-за скорости, с которой было выполнено поручение. Правда, ни Гилберт, ни сам Форест не ждали, что шанс подкосить авторитет Гейджа выпадет на карту так скоро. — Ты споришь с лицом совета, ты отпускаешь предательницу нашего кодекса во имя никчёмной человеческой жизни, — укорительно перечислял Гримальда, испепеляя душу Гейджа взглядом. — Ты полон детской чистоты и наивности, и, ох, как же это омерзительно для такого важного вампира, как ты, Гейдж! Какой хаос ты намереваешься спровоцировать, позволяя подчинённым и союзникам видеть себя таким бархатистым и мягким, словно лепесток турецкого тюльпана? — Человеческая жизнь не никчёмная, — смело возразил Гейдж, оставляя при себе остатки собственного достоинства. — Я искренне считаю, что немного сострадания никого не испортит. — Какова же отвага вкупе со слабоумием, — дерзко хохотнул Гримальд тем самым обесценивания недвусмысленный упрёк, полученный от Гейджа. Он обернулся на своих подчинённых, и хохоча, тыкнул в Гейджа пальцем, вроде как, желая, чтобы все присутствующие видели, какую забавную нелепицу отколол Гейдж. — Считаешь, что ты лучше меня, раз имеешь слабости, которых я лишён? — Я не говорил ничего о Вас, господин де Годсвен, — снова возразил Гейдж, намекнув на то, что Гримальд воспринял его слова на свой счёт лишь от хрупкого эго и неуверенности. Хотя, конечно, Гримальд растолковал всё верно. — Я говорил о себе. О своих качествах, которые не считаю слабостью. — Раз ты не считаешь свой поступок слабостью, то и вины своей здесь не чувствуешь? — испытующе спросил де Годсвен, устрашающе виляя бровями. — Чувствую. Я знаю, что провинился, и Вы уже слышали мои извинения, — в свою очередь, напомнил Гейдж. — Я не считаю сделанный выбор правильным. Но и неправильным тоже. В жизни случаются такие ситуации, в которых присутствуют цвета помимо чёрного и белого. — Извинения… Они пусты как стеклянная банка! — резко повысив тон, Гримальд также резко сжал челюсть Гейджа в ладони, будто это было не живое лицо, а череп Йорика, после чего той же рукой отвесил ему звонкую пощёчину. — Да и чувствуй я твои раскаяния, что толку от извинений?! От этих мошек-слов, летающих повсюду в воздухе как наваждение!.. Мне ни к чему твои извинения, Гейдж. Мне нужна была чёртова голова еретички, перешедшей мне дорогу! Вот, чего я ждал от тебя, а получил я только разочарование. В тот момент, когда Гейдж схватил наотмашь по лицу, за спиной Гримальда раздался удивлённый вздох Фореста, сдавленный смешок его названного отца и… полный ужаса приглушённый хрип Ноэля. Сам Гейдж невольно издал почти змеиное шипение, и на долю секунды на его лице всё же показался охваченный гневом монстр — его вены напряглись, а глаза оказались застланы кровавой дымкой. Всего на мгновение. И Гейдж сразу же взял эмоции под контроль. Со стороны могло показаться, будто это вовсе был лишь мираж, но все отчётливо видели, что Гейдж вышел из себя. Это было непростительным неуважением по отношению к господину. Об этом даже было написано в кодексе: ни один вампир не имеет права оскалиться своей тёмной сущностью на господина де Годсвена. Подобное считается открытой угрозой, призывом к сражению или вовсе желанием сместить великого короля с его трона. В кодексе также было упомянуто, что за сие вольности Гримальд имеет полное право провинившегося казнить на месте без суда и следствия. Может, тайно Гилберт грезил об этом, когда обдумывал то, что случилось за некую долю секунды. Гримальд это тоже замечательно видел, Гримальда это только раззадорило. Пожалуй, во многих других случаях он бы разгневался и безжалостно убил виноватого. Но сейчас он лишь самодовольно улыбнулся, совсем ничего не сказав о том, что Гейдж выказывает неподчинение. Наряду с тем, каким сдержанным, благочестивым и миролюбивым Гейдж старался быть, Гримальд, без преуменьшения, обожал наблюдать за вспышками его гнева. — Мне очень жаль, что я разочаровал Вас. — сказал Гейдж без тени настоящего сожаления, облизывая кровь, которая побежала по губам после удара чужой руки. Его пришлось принять молча, хотя в тот самый момент, как Гримальд здорово хлопнул его по лицу перед всеми членами совета, Гейджу едва удалось не схватить того за эту самую руку, не ударить в ответ. Более того, утереть кровь платком или хотя бы рукой он тоже не мог — ведь на ковре у господина было принято покорно держать руки за спиной. Он был похож на вулкан, покуда внутри у него плескалась жаркая ярость, не достигшая пока критической точки, чтобы заиметь возможность вырваться на поверхность и затопить собою всё. Однако, в каменных стенах его сознания было очень горячо, и он был неспособен искренне раскаяться перед тем, кто втаптывал его в грязь за различие внутренних моральных принципов. — Я услышал это. Я услышал твои извинения, Гейдж, и я принимаю их. — сказал Гримальд смиренно, конечно же, без промедлений распознав в словах Гейджа натянутость и ложь. По глазам и интонации де Годсвена тоже было очень хорошо видно, что его речь не соответствует мыслям — в них плясали черти с раскалёнными вилами, а это значило, что вечер не закончится хорошо. По крайней мере, не для Гейджа. Глотнув ароматной горячей крови и сыто облизнув измазанные в ней губы, Гримальд удовлетворённо замычал. Демонстрируя этим жестом, как же прекрасен вкус юной девичьей крови. Затем он отставил бокал в сторону. Он обернулся к трём немым фигурам, всё это время послушно стоявшим за его спиной. — Я полагаю, что необходимо подвластить себе умение прощать тех, кто провинился, — адресовал Гримальд трём немым фигурам. — Вы согласны со мной? — Отнюдь… — зарёкся было Гилберт, когда возмущение и обида заставили его попытаться возразить. До сих пор он был на пределе удовольствия, наблюдая за тем, как Гейджа отчитывают и даже бьют. Ох, какой же сладкой песней звук шлепка ладонью по лицу униженного Гейджа был для Гилберта! И, конечно, он не забывал помечать боковым зрением, как сильно это разочаровывает Ноэля. Но теперь Гилберт выглядел так, словно проглотил живую осу, которая назойливо жужжала у него в желудке. Он испугался, что всё это было насмарку. Что томящееся в нём ожидание накала страстей не будет оправдано, и всё вдруг тотчас же кончится. — Я сказал, — перебил его Гримальд железным тоном. — Необходимо подвластить себе умение прощать. Так или не так, Гилберт фон Лабарр? — Так. — удручённо согласился Гилберт, совсем того не желая, и осторожно склонил голову в знак почтения словам вышестоящего. — Однако… Чтобы простить, нужно увидеть, что виноватый раскаялся, — тонко затянул Гримальд, ощутимо повышая тональность своего голоса, чтобы донести до присутствующих щепетильность всех мелочей этой темы. — Увидеть, а не услышать, понимаете? А как же увидеть в грешнике покаяние, если не наказать его? Только через наказание, через жертву приходит искупление греха, — тут Гримальд обернулся обратно на Гейджа, пронзительно посмотрев в его уставшие мучиться глаза. — Кому, как не тебе это известно, преподобный Скелтон? — Так и есть, господин де Годсвен, искупление греха требует жертв, — скрипя зубами, подтвердил Гейдж. Но остановиться на этом, хотя и стоило бы, он не смог. — Правда, в моей вере, согласно Завету, преклонение колен перед причастием не имеет никаких оснований. «Писание — столп истины, звезда на нашем горизонте, ведущая ко Христу», и только оно определяет необходимость некоторых традиций, среди которых нет обязанности становиться на колени во время службы. Стало видно, Гримальда это замечание разозлило. Его красные глаза стали сиять ярче от мелькнувшей в них злости неповиновению. Он склонился над Гейджем тяжёлой грозовой тучей и вмиг схватил в кулак его пышные кудри, дёргая их на себя. — Я несу иную веру, Гейдж, свою собственную, отличающуюся от других, — глотая слова на половине, Гримальд тараторил сквозь крепко стиснутые зубы и с каждой колкой интонацией укреплял свою хватку, поскольку получал настоящее наслаждение от того, как Гейдж пытается сдержать болезненное шипение и вновь не выпустить наружу монстра. — И ты должен следовать за ней, за моей верой, а не за «своей», чёрт тебя подери. Твоего папашу давненько сожрали опарыши и тараканы, вместе с его сказками о Боге. Тебе давно бы пора осознать это. Ты по уши в дерьме, Гейдж Кавелье, но продолжаешь сквернословить и перечить мне. Скажи, Гейдж, ты желаешь, чтобы я свернул тебе шею прямо здесь и сейчас? Договорив, Гримальд оборвал свой яростный тон и резко отпустил волосы Гейджа, позволяя ему, от неожиданности, упасть в прежнее положение и подавиться останками своей гордости, смешавшейся с горечью. — Так какое же наказание вы сочтёте приемлемым, чтобы Гейдж мог заслужить прощение? — как ни в чём не бывало, милостиво отчеканил Гримальд, повернувшись ко всё тем же немым фигурам, чтобы те наконец смогли заговорить. Явнее всего он смотрел на Ноэля, вероятно, ожидая услышать его мнение первым делом, но раньше всего неожиданно выступил Форест. — Я считаю, господин де Годсвен, — заискивающе начал Лабарр, состроив покорное выражение лица. — Что было бы справедливо разобраться с Гейджем по правилам веры, которой он так строго придерживается. Скажем, выпороть его плетьми? А ежели это будет слишком мягко для его твёрдого тела, то раскалёнными цепями — это было бы очень чудненько и крайне поучительно. То, что он предложил, родилось в его голове лишь затем, чтобы Гилберту этот энтузиазм пришёлся по вкусу. По лицу Фореста было заметно, что он преисполнен гордости и ожидает быть похваленным за свои потрясающие идеи. Гейдж для него сейчас не был цельной личностью, скорее средством — расходным материалом, позволяющим шагнуть на следующую ступень грандиозной лестницы почитания. На лице Гримальд, как это бывало в важные моменты, не дрогнул ни один мускул. — Ноэль, — железно позвал Гримальд с упоением заметив, как отягощённо он наблюдает за тем, что приходится выносить его приемнику. — Разве не твоего отрока судят? Я ожидал, что ты выскажешься быстрее всех. Но ежели тебе плевать на его судьбу, то, конечно, молчи. — Я считаю, что Гейдж провинился, — начал Ноэль несобранно, чем показал свою отвлечённость от слова закона. — Было бы справедливо отстранить его от дела, но пытки плетьми и цепями здесь ни к чему. — Ой, господин Кавелье! — приторно вмешался Гилберт, который только и ждал своего шанса высказаться. — Отстранить от дела? Не слишком ли Вы нежны со своим приговором оттого, что наказывается Ваш отпрыск? Ведь он не подрастающий розовый куст раздавил. — Гилберт, — внимательно окликнул Гримальд, приставив пальцы к губам в ожидании. — Я слушаю твои предложения, раз уж ты уже бросился критиковать чужие. — Прежде всего, многоуважаемый господин де Годсвен, я считаю, что голос Ноэля нельзя считать релевантным, поскольку он чересчур предвзят, — мягко настаивал Гилберт, чутко сложив ладони вместе и всем своим видом уменьшившись, чтобы преумножить этим достоинство Гримальда. — Подумайте только, ведь мы могли бы уже положить конец этим убийствам! Но Гейдж выбрал спасти девчонку, которая даже не уроженка Салема. Закрытый политический конфликт, спокойствие и гармония, авторитет ордена Клыков в глазах вампиров и других альянсов — всё это он променял на одну незначительную персону, до которой никому нет дела, кроме парочки иногородних. Разве так поступает достойный политик, обязанный всем имуществом союзу, на благо которого трудится? Отстранить его от дела или выпороть плетьми — всё равно, что сказать ему «спасибо» и отпустить с чистой душой. Это не проступок, а настоящее преступление против всех нас и нашего общего дела. За подобное стоит немедленно снимать преступника с поста и отбирать у него власть над всеми обязанностями, которые он рискует не выполнить. На несколько мгновений в зале повисло молчание. Гримальд загадочно улыбнулся, постукивая пальцами по дубовому каркасу спинки дивана, Гилберт ждал вердикта своему сочному, чувственному рассказу, а Форест восхищённо дышал, наслаждаясь отголосками этой пламенной речи в своей голове. Гейдж же тоскливо укусил нижнюю губу и лишь на миг пересёкся взглядом с Ноэлем, которого от этих отчаянных глаз словно коротнуло током. Ноэль уже давно не беспокоился о делах Гейджа. Он знал, что этот взрослый мужчина может позаботиться о себе самостоятельно. Что у него острый ум и крепкая рука, что его мнение высоко оценивается в обществе. Однако, сейчас Ноэль понимал: стоит начинать волноваться. Ведь, переступив порог этой комнаты, Гейдж потерял своё право голоса и больше не мог самостоятельно защититься от злых языков. Не мог представлять свои интересы, скованный в движениях и обязанный молчать, пока не велят делать обратного. Всем было ясно, что Гримальд посчитал эту речь вполне убедительной, даже если до сих пор не задумывался над таким серьёзным вердиктом. — Порка уже не кажется мне такой дурной идеей, — вступился Ноэль, чувствуя, что обязан защитить своего приемника прямо сейчас. — Быть может, я предвзят, но и господин фон Лабарр точно также — разве что, с противоположной стороны. Будет глупо не признать, что он явно перегибает палку, желая попросту избавиться от Гейджа. Вероятно, в каких-то своих целях. И, о, чудо! Нашёлся повод, — он бросил на Гилберта бесцветный взгляд, невзначай обнажив его истинное намерение. — В начале процессии господин фон Лабарр и вовсе пытался развить мысль, что Гейдж с Луизой заодно, оттого и отпустил её. Разумеется, я буду вступаться. Даже на судах у серийных маньяков выступают адвокаты, дабы на преступника не повесили излишних обвинений. Ведь все ошибаются, и как бы ни была прискорбна эта ситуация, ранее Гейдж был послушен каждого поручения и выполнял все задачи с особым изяществом. Что даёт ему право на доверие. — К чему ты клонишь, Ноэль? — заинтересованно спросил Гримальд, облизывая губы. Разумеется, он понимал, к чему тот клонит, но желал подольше полюбоваться тем, как Кавелье распинается перед ним, выгораживая своего названного сына. — Отстранение Гейджа от поста приближённого совета первородных вампиров принесёт большие убытки, чем его «преступление», — поспешил аргументировать Ноэль. — Это нецелесообразно, господин де Годсвен, ведь занять его место некому. Никто даже из служителей совета не обладает такими опытом и силой, чтобы заменить хоть перст от целого Гейджа. А рушить укоренившийся состав верхушки власти, вычёркивая сильного союзника, прожившего на свете почти четыреста лет… Задумайтесь о том, что Вы теряете. — В чём-то ты прав… — задумчиво хмыкнул Гримальд, видно, засомневавшись в предложении Гилберта, которое так манило его своей решительностью. Пожалуй, единственное, что хоть как-то могло усмирить его жажду драмы и страданий — благосостояние ордена Клыков. Наверняка, Гилберт был демоном, сидящим на левом плече, а Ноэль — ангелом, восседающем на правом. Оба они были одинаково важны для Гримальда и его решений. Тогда, когда Гилберт требовал быть неукротимым, Ноэль напоминал о последствиях, к которым приводят любые необдуманные поступки, и именно поэтому Гримальд так часто прислушивался к последнему. Круг совета был столь узок, что ни одному служителю, и, тем более, нижестоящему вампиру, не было позволено прознать столько же, сколько было известно приближённым. Гейдж не был простой пешкой, и его устранение с шахматной доски сулило сильным ограничением последующих тактических действий и ходов. Да, пускай неважно, конь он или ладья. Да и любую пешку можно вывести в дамки, однако, как кропотлива и длинна дорога до противоположного конца доски? И всякая ли из десятка пешек сумеет её одолеть прежде, чем окажется съеденной? Раз уж Гейдж и его умения уже были замечательно вписаны в тактику игры… На фоне хаоса, который мог случиться из-за этого пробела, провинность Гейджа действительно можно было ему простить. — Что же такого важного делает Гейдж? — открыто возразил Гилберт, растеряв всякое стеснение. Он понимал, что момент Х настал, и непременно нужно бросить все усилия на удержание своего мнения в авторитете. — Командует вампирами, которых обратил и воспитал Форест? Отвечает на их бестолковые письмеца и рассылает корреспонденцию с брошюрами балов и собраний по почтовым ящикам? Ездит в гости к ведьмам и оборотням для урегулирования мелких политических вопросов, как я помню? Проводит суды по бумажке и казнит преступников? Умора, господин де Годсвен! Здесь нет совсем ничего, с чем не под силу справиться кому-нибудь другому! А Вам, господин Кавелье, — едко отправил Гилберт в сторону Ноэля. — Должно быть стыдно так бесчестно набивать Гейджу цену, когда она, очевидно, не составляет больше бакса. Раз уж Вы так нежны к нему, будьте ему отцом сколько угодно. Однако, в помощники себе найдите более толковую и холодную голову. Ежели не хотите более позориться. — Я и не позорюсь, господин фон Лабарр, — благоговейно отозвался Ноэль, не теряя рассудка от услышанных колкостей. — Помимо того, что это не весь список заслуг, отметившихся за ним… Напротив, я строго убеждён, что Гейдж не в состоянии меня опозорить, будучи отражением всего, что я в него вложил. Если он сделал такой выбор — значит, то было необходимо, и я уважаю его решение. Точно также, как и прекрасно знаю, что он отнюдь не глуп. Наказание будет уместно, но не более. Будьте добры также вести себя достойно. Вы только и делаете, что укрепляете свою позицию оскорбительными замечаниями и попытками принизить оппонента. А это не говорит о Вас, как о грамотном специалисте. Ведь чужим унижением прославляется только тот, кто не имеет собственных достижений. — Неужто?! — задето хмыкнул Гилберт, сложив руки на груди. — Разуйте глаза, господин Кавелье! В Вашем мальчишке нет ничего особенного, помимо прожитых им лет. И если есть в этих обстоятельствах нечто, выставляющее кого-нибудь безграмотным специалистом, так это не мои замечания, а Ваше воспитание, данное Гейджу! Вы не научили его соблюдать субординацию и нерушимые законы ордена, уважительно относиться к нашему господину и его распоряжениям, так о чём может идти речь? Гейдж некомпетентен! Быть может, он неплохой судебный секретарь, толковый дипломат, но данная ситуация отлично показывает, что на большее он не способен — это даже не уровень служителя, уважаемый, а Вы просите, чтобы он остался приближённым! Ноэль усмехнулся. Своими смелыми прямыми высказываниями он добился того, чтобы Гилберт несколько смягчился и заметил в Гейдже парочку достоинств. Но похоже, он не собирался более уступать. Ноэля это страшно злило, поскольку он видел семя заговора, которое ловко проросло и цепкими лозами сплело руки Гилберта и Фореста. Они не просто желали восстановить справедливость, они целились уничтожить Гейджа в глазах господина де Годсвена под удобным предлогом правосудия. — Вы так лелеете кодекс ордена Клыков. Это, господин фон Лабарр, похвально, — затянул Ноэль иронично, давая изгибом своего голоса знать, что он готов переходить на личности. — Однако, быть может, вспомним, что Ваш приемник вовсе был обращён незаконно? Вспомним, как Вы стелились в ногах господина де Годсвена, вернувшись из Греции с юным вампиром, о котором никто не знал, и умоляли не умертвлять его? Тогда и я, и Гейдж заступились за право Фореста Лабарра на жизнь, хотя это противоречило всем законам и ставило под сомнение авторитет власти в Ваших глазах. — Что?! — ошалевший от таких новостей, Форест широко распахнул глаза и рот и уставился на Гилберта. — Гилберт, это правда?! — Все порой нарушают устав. Вы были прощены, Гилберт, а ведь Вас даже не пороли, — фамильярно отчеканив его имя, заявил Ноэль. — Хотя незаконное обращение, как мне помнится — очень сильное прегрешение перед кодексом. Следуя Вашей логике, можно полагать, будто и Вы должны были быть уволены. — Да как Вы смеете… — ошпаренный, зашипел Гилберт. — Всем замолчать! — прервал их Гримальд, резко стукнув рукой по спинке дивана, с которого он вмиг поднялся. — Я услышал всех вас, а теперь мне необходимо это обдумать. Так что живо проглотите языки. Пока я их не отсёк. Придётся к месту, господа: вам двоим лучше бы найти общий язык. Ведь я не могу одинаково доверять двум советникам, мечтающим изжить друг друга со свету. Вы должны преследовать цели, прославляющие орден, а не свои личные. Иначе чем вы праведнее Гейджа, коего обвиняете в излишнем самоуправстве? Зал погрузился в томительную тишину. Гримальд бродил взад-вперёд грациозным охотящимся хищником, разглядывая унылые картины. Он остановился возле своего портрета и очень долго смотрел на него, элементарно любуясь. Вероятнее всего, он уже знал, какой вердикт вынесет, но Гримальд бы изменил себе, если бы нарочно не потянул время, дабы помучить ожидающих его решения господ. — Твой голос, Гейдж, долгое время раздавался на собраниях совета столь звучно и гулко, что, порою, резал слух… Посему, из сентиментального ностальгического чувства, я спрошу тебя… — по-прежнему стоя ко всем спиной, вещал Гримальд. — …Как бы ты наказал себя, Гейдж Арлен Кавелье? — Полагаю, я бы себя убил, — неожиданно для всех выронил Гейдж, не став даже раздумывать. — Свято место пусто не бывает, ведь верно? Но вы, поверьте, нескоро найдёте достойную замену мне. Вот только я более не желаю пресмыкаться. Мне не нужна моя шея, если я обязан носить на ней лошадиную сбрую, напоминающую о том, что всякий мой шаг, отклонённый от вашего курса, будет жестоко караться. Затем в зале вновь воцарилось молчание. Гримальд старательно обдумывал его слова. Ноэль отягощённо выдохнул, испытав обиду. Он гордился Гейджем. Тем, кем он стал. И всё-таки, Гейдж не был настоящим ребёнком, когда Ноэль взял над ним покровительство. Он уже являлся взрослым юношей со своими принципами, и таковым оставался по сей день. Пускай Ноэль бывал не согласен с ним, не понимал многих его мыслей и действий — он уважал то, что Гейдж самостоятельно делает решения, будучи взрослым и опытным человеком. Он не смотрел на это, как на это смотрел Гилберт. Гилберт, желающий полностью подчинить своей воле даже того, кому бесконечно признавался в самых тёплых чувствах. Воспитание, о котором шла речь, на самом деле было поводьями, которые так точно Гейдж припомнил в своей метафоре. Быть удобным, подчиняться, наступать себе на горло, лишь бы угодить другому. Ноэлю было больно слышать, что Гейдж предлагает наказать себя же самого убийством. Но он понимал, почему Гейдж действительно готов пойти на это. Он мучился все эти годы, долгие как река столетия, вытесняя голос разума голосом господина де Годсвена. И он устал. — Форест, — загадочно позвал Гримальд, отпирая снятым с пояса ключом один из шкафов, в котором ему понадобился другой ключ. — Уведи Гейджа в темницу. Пускай он пробудет там до заката. Я посчитал, что выпороть его будет уместно. Однако лишь после того, как я публично объявлю, что более он не является приближённым совета первородных вампиров. — Господин де Годсвен! — воспалился Ноэль, уязвлённый услышанным во сто крат сильнее Гейджа. — Молчать, Ноэль! — моментально пресёк Гримальд, звякнув ключами, что висели в выпавшей вперёд ладони. — Ты принуждён целовать мне ноги за то, что я не назначил Гейджу смертную казнь. — Которую он, позвольте, сам же предложил! — За то, что позволил идти с миром и оставаться в низших, но в наших рядах. Что это было, если не акт милосердия?! Однако же, ты смеешь пререкаться! — Но… — Оставь, Ноэль, — умолил его Гейдж, не желая ни секундой дольше слышать этого балагана, основанного на его унижении. — Слово Короля священно. — Хорошо, что теперь ты понимаешь это, Гейдж, — Гримальд собачкиным хозяином потрепал Гейджа по лохматым волосам, надменно усмехнувшись. — Через месяцок-другой… Будь любезен доложить мне, каковы на вкус бедность и отсутствие уважения. Я склонен интересоваться жизнью низов, ведь я хороший правитель. Теперь Форест будет исполнять твои обязанности, а расследование продолжится без тебя. Никакая замена тебе не потребуется. Гейджу вдруг стало ясно: Гримальд де Годсвен поинтересовался о мере наказания, которую Гейдж бы предпочёл, чтобы, ни в коем случае, ненароком не выбрать её… Коли Гейдж желал расстаться с жизнью, его нельзя было убивать. Но для Ноэля господин представил это иначе. Как акт милосердия и благородства. Форест тщеславно осанился, заметно вздёрнув подбородок. Лица Гилберта коснулась спесивая гордость, а это значило, что у Фореста вдвое больше причин улыбаться. Их интриги наконец окупились, и это привело к падению Гейджа, за которым, несомненно, таилось и скорое падение Ноэля. С особенной надменностью Форест Лабарр заковал покорно стоящего на коленях Гейджа Кавелье в наручники и уничижительно велел ему подняться. Гейджа дожидалось заключение в холодном тоскливом подземелье с последующей публичной поркой на глазах у всего ордена Клыков. Форест, поглощённый своей победой, злорадно схватил Гейджа за заведённые за спину руки, скованные. Он испытывал истинное наслаждение от возможности заточить своего соперника в темнице. С кривой усмешкой он повёл Гейджа по тёмным коридорам, его шаги зловещим эхом отскакивали от каменных стен, с удовольствием впитывающих в себя чужие страдания. Когда они достигли подземелья, где ещё совсем недавно томилась Элоиза, запах сырости и отчаяния овладел чувствами Гейджа. Перед ним вырисовывались железные решётки, запечатывающие его душу в своих пределах. Форест, подпитываемый азартом и самолюбием, втолкнул Гейджа внутрь. Дверь скрипнула, и звон ключей на время решил судьбу Гейджа. — Я ведь говорил, Кавелье, — злорадно усмехнулся Форест. — Останешься ни с чем. Ну, и каково тебе осознавать, что ты теперь никто? — Я счастлив, как никогда. — ответил Гейдж, не теряя своего достоинства. — Неужели? — приторно переспросил Форест, желая раскусить его лицемерие. Он был уверен, что Гейдж лжёт. Ведь не понимал, как можно не желать власти и принесённых ею почестей. — Правда, Форест. Ведь теперь я могу быть самим собой, а не вечно обязанным, и это отличает нас. Ты по-прежнему привязан невидимыми ниточками к рукам искусного кукловода, а я буду делать только то, что пожелаю, и самостоятельно принимать решения. От меня больше не требуется ничего, помимо соблюдения элементарных законов. — со смелой улыбкой сказал Гейдж, не стесняясь смотреть Форесту в лицо так, будто не стоял перед ним на коленях пару минут назад. — Удачи в начинаниях, — прошипел Форест, тоже паскудно ухмыляясь. — Посмотрим, как ты заживёшь, лишившись прежнего положения. Могу только предполагать, как худо приходится изгоям. Посмотрев на Гейджа свысока, Форест отступил в тень и покинул подвал, который вызывал у него только отвращение. Гейдж остался один в кромешной темноте и сырости, предоставленный своим грызущим душу мыслям. Осев на холодный пол, он прижался затылком к каменной стене, тяжело выдохнул и прикрыл уставшие глаза. Он пытался снять с себя наваждение, которое испытывал от всех последних событий. Казалось, ему не стереть со своего лица пощёчину Гримальда и не снять с себя осуждающих взглядов, которыми его четвертовали в кабинете господина. Не говоря уже о слабости, которая сковала вдруг его тело. Непонятно, было тому виной лёгкое чувство голода или нахлынувшие вмиг воспоминания о давнем времени, когда ему приходилось проводить запертым в темнице целую ночь. «Она ещё недавно сидела здесь, дожидаясь, пока я сверну ей шею. А сейчас я на её месте, считаю часы до момента, когда меня осудят на глазах у всех» — мысленно говорил себе Гейдж, глядя в холодную темноту. Пожалуй, Гейдж не был наполнен бьющим через край восторгом. В его словах, адресованных Форесту, была добрая доля правды. Гейдж надеялся, что теперь сможет прожить жизнь, которую столько времени откладывал. Но его всё же терзала какая-то необъяснимая тоска. Вне всяких сомнений, этот момент был переломным. Гейдж позволял себе подумать об увольнении чаще, чем следовало бы. Он не так уж дорожил своим проклятым титулом, который изо дня в день давил на его плечи. Но он явно не мечтал о том, что его освобождение случится именно так. Не мечтал, что будет заперт без света, тепла и крови в тёмном подвале. Не мечтал, что будет ожидать суда в свою честь. Не мечтал, что всех вампиров, которые подчинялись ему годами, пригласят посмотреть на то, как его будут пороть. И ведь всё это случилось из-за того, что Гейдж позволил себе пренебречь инструкциями. Из-за того, что выбрал спасти человеческую жизнь. Быть может, у него получится почувствовать себя счастливым после того, как ночь унесёт с собой воспоминания о публичной порке раскалёнными цепями. После того, как он окажется в своей тёплой постели, которая поможет ему избавиться от мыслей о сырой темнице, в которой он находится прямо сейчас. После того, как примет горячую ванну, которая смоет с него подтёки собственной крови, голодные взгляды и невозможный позор. Ему было по-человечески обидно от того, как несправедливо складываются обстоятельства. После того, как Гейджу стало известно, что спасённой им девушкой оказалась не обыкновенная незнакомка, а Эмбер Коллинз, он окончательно перестал сомневаться стоило ли её спасать. Дело даже не в том, что они были, в каком-то смысле, знакомы. Это не давало ему права выделять её важность. Но встретив Эмбер Коллинз после гаданий, он начал мыслить куда глобальнее на её счет. Однако дела его были плохи, и ему было не до того. Он знал: если Гримальд прикажет ордену ненавидеть Гейджа, то орден его послушает. Вопреки тому, что Гейдж всегда был справедлив к подчинённым и не делал никому из них чего-нибудь плохого. Его настоящая слава не имела ничего общего с выполнением обязательства. «Быть может, это к лучшему? Верно, это будет лишь палка, брошенная в змеиное гнездо. Никто из них не был со мной настоящим, и их презрение будет самым искренним чувством» — отчаянно утешал себя Гейдж. Слова были правильные, а груз на душе не облегчался. Все когда-то принесённые им жертвы, всё это время, прожитое на поводке у ордена — он не мог отпустить это в одночасье и ощутить воздушную лёгкость в сердце. Он чувствовал себя преданным теми, кому сам до сих пор оставался верен. А мог ли он винить их? Гейдж знал, что этим лицам доверять нельзя. Может, и ему, со своей стороны, не стоило выкладывать сердце на блюдо и раздавать всем вокруг столовые вилки с ножами? Может, стоило побольше думать о собственной выгоде? Или хотя бы благополучии. До недавних пор ему казалось, будто это не в его чести. У Гейджа не выходило утешить себя самостоятельно. И он ловил себя на мысли, что даже половина обдуманных им мыслей, сказанная устами Ноэля, обезболила бы его гораздо лучше. Всякий раз, когда Гейдж был разочарован или переживал о чём-нибудь, когда его обуревал бесконтрольный гнев или давила щемящая в груди печаль, он мог обратиться к нему. Ноэль обязательно помогал ему растворить все невзгоды, отыскать пути к свету во тьме. Он всегда имел при себе нужное слово или утешительное объятие, в котором Гейдж позволял себе дать слабину. Казалось, после стольких лет Ноэлю не может быть известно что-нибудь, чего не знает сам Гейдж. Но отеческая поддержка не обязательно должна научить чему-нибудь. Дурнее всего становилось оттого, что Гейдж прекрасно понимал — Ноэля к нему прямо сейчас не пускают. Будь иначе, Ноэль уже был бы возле него. Принёс бы ему керосиновую лампу и пакет с тёплой кровью. Протянул бы свою руку через решётку, чтобы потрепать его по лохматым кудрям. И от осознания вынужденной разлуки Гейджу действительно становилось вдвойне тошно. У него могли отнять титул и всеобщее уважение. Но не право поговорить с отцом. Разглядывая темноту, он со смесью скорби и тоски вспоминал все моменты, которые укрепили его доверие к Ноэлю, позволив потопить ненависть, с коей начались их взаимоотношения.

October, 1692

За последние несколько месяцев Салем перенёс множество кошмарных событий, но основным из них было впору звать молодого вампира по имени Томас Скелтон. Он изо всех сил пытался контролировать свою ненасытную жажду, но ему не было позволено запираться в уединении неделями и корить себя за совершённые злодеяния. Изо дня в день Томас был обязан закрывать рот на замок и тенью ходить среди горожан, чтобы те видели, что он живёт такой же жизнью, как и они. Ему поручали ходить на рынок за хлебом и картофелем, от которых теперь крутило желудок. Его отправляли поздним вечером в трактир, где разливали тёплое вонючее пиво и бессмысленные разговоры о войне с французами. Он был обязан каждое утро читать людям молитвы, проходя между стройных рядов скамеек, набитых человеческими телами. В каждом из тех, с кем он приветливо здоровался ежедневно, Томас видел только удобную добычу, от головы до пят покрытую аппетитными венами и артериями. Порой в тихой ночи он не мог сдержать себя и впивался в шеи запоздалых прохожих, высасывая из них душу и жизнь. В эти минуты слабости он ощущал, как его рассудок расщепляется, уступая беспощадной жажде крови. Поэтому, обычно, после заката Ноэль старательно следил за тем, чтобы Томас оставался в своей комнате. В мрачной спальне с заколоченными окнами Томас читал при свечах. В основном, молитвы. Иногда и другие книги, но куда реже слова божьего. Он ещё не примирился с тем, что отныне хозяин ему — дьявол, оттого и не мог одолеть свою новую природу. Оттого она глумилась над ним, рвала и унижала его. Таким образом сам владыка тьмы наказывал его за неповиновение. За грязные, — теперь, — слова пуританской чести. В любом случае, больше ему заняться было нечем, но обогретая комната с матрасом и книгами уже должна была навевать на него светлые чувства. Ведь прежде каждая ночь Томаса была наполнена звоном цепей. На которые его сажали, точно бешеную собаку. В том самом подвале пуританской церкви, в котором Томас впервые пришёл в себя после своего превращения в монстра. Это место уничтожало его. Томас ненавидел каждый камушек, который видел перед собой. Все они были исписаны болезненными воспоминаниями о том, как он лишился чего-то важного. Однако, он не пытался возражать, ведь прекрасно понимал, что его бесконтрольное поведение заслуживает только сырых заплесневелых камней, но не мягкой уютной постели. В последнее время Томас стал несколько спокойнее и разумнее. Ноэль сумел убедить Гримальда, что теперь Томас достоин ночевать в нормальной человеческой спальне. Но, верно, и Ноэль, просящий об этой милости, и Гримальд, позволивший это, глубоко заблуждались. Потому что Томас снова покидал свою постель и отправлялся на улицы спящего Салема, чтобы найти новую жертву. Может, он хотел бы стерпеть, но его изламывало изнутри, и каждый раз он лживо обещал себе, что в этот раз до дурных последствий не дойдёт. В очередной раз обнаружив пропажу своего приемника, Ноэль отправился в тихую ночь на его поиски. И как только Томасу удалось столь бесшумно обломать доски, которыми было заколочено окно? Именно через окно второго этажа, по покатой деревянной крыше, Томас сбежал в темноту тайком от своего надзирателя. И ведь сделал это с грацией рыси, не издав никаких звуков — а значит, вполне умышленно и хладнокровно. Ноэль наткнулся на него аж на окраине города, граничащей с лесом. Томас одиноко сидел на поваленном бревне. Глаза у него были пустые, лицо и руки — окровавленные. В одной из рук дымилась трубка с премиальным табаком из Вирджинии, а в другой лежало что-то, что Ноэль даже не сразу разглядел. Сразу после того, как он понял, что в руке Томаса именно ничто иное, как человеческое сердце, он опустил взгляд вниз и увидел под его ногами хрупкое безжизненное тело девушки с разорванной в клочья грудиной. Её внутренности вываливались на сырую от крови землю, смешиваясь между собой, а рёбра были распахнуты как руки, готовые принимать объятия. На миг он даже подумал, будто это преступление имело сексуальный характер, поскольку девушка была почти обнажена. Но Ноэлю быстро стало ясно, что в тот момент, когда Томас рвал её платье от шеи до пояса, его совершенно не волновала возможность посмотреть на девичьи груди. Просто иначе бы не вырвать её сердце, спрятанное в коже. Было страшно представить, какой мучительной смертью она умерла и что побудило Томаса сотворить эту дикость. Он мог бы просто выпить её крови, но он решил раскидать её кожу и мясо по кустам, вытащить её сердце и продырявить лёгкие. Ноэль, впрочем, повидал и не такие акты жестокости, но обычно они не бывали беспричинными. Так или иначе, Кавелье сохранял леденящее спокойствие, когда ползал взглядом по внутренним органам убитой девушки. — Изучаешь биологию? — тихо спросил Ноэль, продираясь сквозь ветки, отделяющие единение Томаса от стоящих неподалёку домов. — Проваливай. — строго велел Томас, приложившись окровавленными губами к трубке. — Только после того, как буду уверен, что ты донёс бедняжку до трупной ямы вместе со всем, что из неё выпало, — уклончиво пообещал Ноэль, против чужой воли опускаясь на соседний край бревна. — Что она тебе сделала, Томми? — Сказала, что я изменился, — прошептал Томас, сглотнув при виде сердца, которое держал в своей руке. — Мы выросли на одной улице. Я не хотел бы услышать сегодняшней ночью, что стал не таким, каким она меня всегда помнила. Стерва… — Это сердце? — уточнил Ноэль, впрочем, понимая, что это так. — Сердце, — тем же болезненным шёпотом ответил Томас. — Я хотел вспомнить, как оно выглядит. Понять, есть ли такое же у меня. Я больше не чувствую, что есть… — Чтобы узнать, есть ли у тебя такое, тебе следовало вспороть твою собственную грудь, — украдкой сообщил Ноэль, ненавязчиво намекнув Томасу, что всё-таки не стоило вскрывать чьё-то тело. — Видишь ли, убивать и потрошить людей несколько… — Она уже была мертва, так какая к чёрту разница?! — воспалённый, выкрикнул Томас так, что с веток соседних деревьев в панике улетели чёрные вороны. — Я выпил почти всю кровь, которая у неё имелась. Я даже не заметил, как она перестала дышать… Ноэль не сразу нашёл, что ответить. Томас вдруг бросил на землю и сердце, которое так придирчиво разглядывал, и трубку, которую бездумно покуривал за этим занятием, а освободившимися руками, измазанными по локоть в крови, закрыл лицо. — Я не хотел… Я думал, что просто выйду подышать свежим воздухом. Я правда… Не хотел… Я не думал, что она тоже умрёт… — отчаянно прошептал Томас, захлёбываясь горькими слезами. — Послушай, твоя жажда крови — совершенно нормальное дело, — постарался убедить Ноэль, хотя сам уже не был так в этом уверен. — Это пройдёт со временем, и… — Заткнись! Я тебя ненавижу! — снова закричал Томас, после чего только сильнее начал надрываться слезами. — Если бы не ты, я бы не стал таким! Все эти люди были бы живы, мой отец был бы жив, и я был бы человеком. А ты… Ты смеешь обвинять меня в том, что я стал слишком жесток?! Подобно ей?! Вы все ничего не ведаете о том, какой шторм бушует у меня внутри каждый чёртов день! Ноэль никогда прежде не был отцом — разве что, номинально, ведь своих детей он вынужден был бросить совсем крошечными. Но в этот самый момент он отчётливо почувствовал то же, что чувствуют все родители, когда их дети заявляют, что переполняются ненавистью к ним и считают их виноватыми во всех своих проблемах. Без ведома Томаса Ноэль всегда защищал его и заботился о нём, точно как и завещал его погибшему отцу. Весь прошедший месяц Ноэль вёл его через этот коварный мир, делясь своим опытом в надежде укрепить между ними чувство доверия и понимания. Томас не осознавал глубину заботы, которую Ноэль давал ему посреди этого жестокого мира, наполненного казнями ведьм, церковными бунтами и интригами вампиров. Ноэль не осуждал его, поскольку понимал, что Томас отчаянно пытается найти себя во тьме и вернуть тот стержень, который, казалось, был у него до злополучной ночи, переменившей всё. Конечно же, Ноэль был для Томаса самым первым врагом, ведь именно он отобрал его человеческую жизнь. Его семью и веру взамен на вечное проклятие жажды крови и смерти. Он не догадывался, что в этом хаотичном царстве сверхъестественных существ Ноэль был его единственным союзником, который боролся за хрупкий баланс, сохраняя при этом их собственные жизни. Время шло, и Томас уже должен был овладеть собой, но похоже, что-то внутри мешало ему примириться со своей новой природой, которая, видя в своём хозяине противника, продолжала всячески над ним издеваться. С каждым днём Ноэлю становилось всё сложнее управлять Томасом, хотя должно было происходить наоборот. И Ноэль хотел бы дать своему творению столько времени, сколько тому будет угодно на это потратить. Но он не мог. Ноэль чувствовал, что с каждым актом неповиновения Томаса к ним обоим приближается нечто устрашающе опасное, и знал, что не должен этого допустить. Вновь столкнувшись с замешательством и гневом Томаса, Ноэль решил раскрыть ему правду. Рассказать о борьбе, через которую им суждено пройти вместе и о холодных битвах, в которых они будут сражаться. Ноэль надеялся, что его искренность и откровение отыщут отклик в потерянной душе Томаса и помогут ему начать действительно стремиться к свету. — Томас, я не осуждаю тебя, — тихо начал Ноэль, будучи не в силах больше слышать его слёз. — Каждую смерть, которую ты случайно совершил, я скрываю от ордена, потому что хочу помочь тебе. Поскольку господин де Годсвен взял с меня обещание, что ты будешь покорным его воле. И как только ему станет известно, что ты не единожды оступился, нам обоим придётся несладко. Думаешь, нас убьют? О, нет, ведь мы оба ещё нужны ему. Он нас не убьёт, но заставит страдать во сто крат сильнее, чем есть сейчас, поскольку его безумная одержимость чужой болью не знает границ, а фантазия пугающе богата на изощрённые способы пыток. Нехотя вслушиваясь в его слова, Томас немного притих, хотя его плечи продолжали кратко содрогаться от рыданий. Ноэль несмело положил руку на его плечо, и не встретив видимых сопротивлений, продолжил свой душещипательный монолог, полный болезненной правды. Обнажающий для Томаса такую реальность, в которой всё это время находился страшный монстр, отобравший у него человечность. — И будет тебе известно, не я решил, что ты должен стать одним из нас, но именно я и только я делаю всё возможное, чтобы облегчить твои страдания. Пройдёт время, и ты увидишь, что можешь соблюдать баланс между жестокостью и милосердием. Я тоже стал вампиром не по своей воле, и моя родина далеко отсюда. Уезжая из Англии, я оставил жену и маленьких детей, рассчитывая вскоре вернуться, а угодил в ловушку, которая держит меня здесь уже больше сотни лет. Не было ни дня, чтобы я не думал о том, как проходит их жизнь без меня. А теперь нет ни дня без мыслей о том, что я не увидел собственных внуков, которые давно и сами вырастили своих детей. Но я выгляжу спокойным, не так ли? — рассуждал Ноэль, просеивая свои искренние чувства сквозь каждое сказанное слово. — Я понимаю, что ты боишься нового мира, в который попал, и боишься нового себя. Но если ты перестанешь бить меня по руке, которую я тебе протягиваю, я обещаю помочь тебе продраться сквозь паутину политики тёмных сил, научиться контролировать себя и найти утешение в мире, который тебя отверг. Томас не желал отрывать рук от лица и возвращаться в реальность. Он трусливо прятался, закрывая глаза, но чужие слова заставили его задуматься. Может, Томас был сбит с толку и испуган, но ему определённо хотелось, чтобы это всё закончилось. Он никогда не старался понять Ноэля, считая его венцом всех своих неприятностей. И даже после его откровения Томас не был уверен, что ему можно доверять. Ноэль превратил его в вампира, Ноэль заманил его отца в ловушку и порезал ему шею, Ноэль был обладателем непоколебимого холодного ума, что делало его опасным. Но, с другой стороны, Томас понимал, что у него совсем никого нет. Он один во всём мире, разделённом на тех, кто может его предать и на тех, кого может предать он сам. Если он хотя бы попытается найти себе союзника, он ничего не потеряет, потому что, кажется, хуже, чем сейчас, быть уже не может. Томас пытался покончить с этим самостоятельно, но у него не вышло. Он неоднократно предпринимал попытки умертвить себя. Вскрывал свою шею, всаживал лезвие себе в сердце. Даже раздобыл однажды револьвер и сотряс дом Ноэля оглушительным выстрелом посреди ночи. Но все его раны затягивались, как глубоки бы они ни были. Он терпел поражение раз за разом. Его новое тело казалось неубиваемым. А если и был способ найти свою смерть, то опытные вампиры не собирались делиться этим способом с Томасом. Единственное, что он мог — переживать рассвет за рассветом в жгучем неповиновении самому себе. Но от этого он медленно сходил с ума. Терял контроль. Сотворял чудовищные преступления. И даже если слова Ноэля не были чисты… После всех ошибок и неудач Томас был на краю. У него остался лишь один путь — пойти за Ноэлем. — Поможешь… Поможешь ли похоронить её? — наконец подняв глаза на Ноэля, спросил Томас и украдкой кивнул на лежащий в его ногах труп. Ноэль посмотрел на его измазанное кровью лицо и без лишних слов кивнул. Разумеется, с этого самого момента они не превратились в лучших друзей до гроба. Но с этого самого момента их прочная связь начала зарождаться. Им предстояло одолеть вместе многое, прежде чем Томас, или, правильнее будет сказать Гейдж, начал бы считать Ноэля своим кровным и духовным отцом. Но, благо, у них было достаточно времени, на протяжении которого Ноэль поклялся оберегать своего приемника ценой собственной жизни.

Nowadays

Муниципальный архив Салема представлял из себя тесное пыльное местечко, пропахшее старыми бумагами. Гробовая тишина была здесь хозяйкой и отгоняла от стен помещения даже свет, в котором отчётливо были видны летающие в воздухе пылинки. Тяжёлые металлические шкафы, чьи ящики хранили в себе летопись городской жизни, запутывали взгляд, несмотря на выцветшие маркировки. Со стороны всё смотрелось довольно прилично, но для того, кто решался проникнуть в пещеры прошлого, очень скоро становилось ясно, что по архиву прошёлся целый хоровод искусных в своей безответственности сотрудников; многие документы были перепутаны, лишние папки тут и там вылезали в местах, где не доставало подходящих. Морана сидела на скрипучем деревянном стуле и разглядывала большую справочную книгу, написанную от руки крайне неаккуратным почерком. Листая страницу за страницей, она с большим трудом сохраняла концентрацию, чтобы вычленять что-то нужное для себя. Прячась за рваной корочкой книги, на столе лежал листок бумаги. На него Морана простым карандашом выписывала обрывки информации, которые казались ей хоть малость полезными. Заметки выходили довольно скромными. — Как Вы, мисс Сибли? — Эрин опустился на соседний стул, который самолично переставил из-за соседнего стола. Его глаза чуть поморщились от назойливого жёлтого света, исходящего от грустной настольной лампы. — Два часа времени и сотня нервных клеток были потрачены на то, чтобы узнать, что между Мэри Сибли и моей мамой в нашей семье ни разу не рождались девочки, — мрачно сообщила Морана, скучающе подперев щёку кулаком. — Допустим, это объясняет, почему моя мама могла не знать о своих способностях. Но что это нам даёт? — Спокойствие, — невозмутимо отозвался Эрин. — Мы, по крайней мере, знаем, что Ковен не замешал в каком-нибудь заговоре против Вашего рода. — Вздор… Я несколько раз притязательно осмотрела одни и те же страницы, чтобы убедиться, что не упустила семейных ответвлений под новыми фамилиями. Мне кажется, будто моя глазная боль несоизмерима с крупицей информации, которую я узнала, — буркнула Морана утомлённо, одним только тяжёлым взглядом доказывая, что осталась недовольна результатами проделанной работы. — Наверняка, не стоило ожидать большего от путешествия в муниципальный архив. К тому же, я не узнала об отце. Они с мамой не были женаты. Его и след простыл… Но мне по-прежнему необходимо выяснить, почему о моей маме молчат, а мне не дают знать, что я достойна претендовать на место жрицы. Эрин призадумался и стал напряжённо постукивать по столу пальцами. В гробовой тишине, царящей здесь, это лёгкое неосознанное действие звучало почти как тревожный бой медного набата. Морана с минуту смотрела в отягощённое думами лицо Эрина, прежде чем решилась продолжить. — Гейдж Кавелье сказал, у Мэри Сибли было много врагов, — невзначай упомянула она. — Она отобрала титул силой и готова была уничтожить всякого, кто препятствовал её планам. Быть может, правда лежит на поверхности. Вряд ли жителям островов очень хочется, чтобы море почаще выходило из берегов. — Вы правы, — подхватил Эрин, щёлкнув вдруг пальцами. — Полагаю, они опасаются того, что Вы, как и Мэри, решите затеять локальный переворот. Потому что понимают, что у Вас это получится. — Скрывая от меня правду, они значительно повышают вероятность этого. — мрачно оповестила Морана, строго сведя брови к переносице. — Я не ослышался? Откуда в Вас взялась эта воинственность? — на сей раз Эрин имел смелость отвлечься от важности дискуссии и пошутить. — Очевидно, заразилась от кого-нибудь, кто слишком часто находился поблизости, — вполне себе однозначно осветив его колким взглядом, отозвалась Морана. — На самом деле, мистер Каомханах, я не полна жажды мести и не собираюсь двигать власть в сторону, дабы навести свои порядки. Однако, теперь моё доверие к старшим ведьмам мертво, а это значит, что моя сила потенциально направлена против них. — Это верно. Если бы ваши отношения не имели подводных камней, о которые Вы можете запнуться босыми ногами, право, Вы куда охотнее оставались бы верной им, — логично помыслил Эрин, с порицанием покачав головой. — Боюсь, внутри Ковена есть нечто, о чём не способны поведать городские архивы и даже бессмертные, внимательные вампиры. Какая-то правда, которую ведьмы охраняют и которую можно выхватить только из их рук… Полагаю, о Вашем отце тоже известно только им. Не зная его фамилии или хотя бы имени, мы мало что можем. Их приглушённые голоса вдруг по наитию стихли. В тесном подвальном помещении повисла испепеляющая тишина, а двое его единственных гостей обменялись длинными взглядами, которые выглядели оглушительным балаганным воем, поскольку не позволяли двум их собеседникам разобрать мысли друг друга. Тогда, когда и Эрин, и Морана вроде как собирались что-то сказать, тишину разорвал телефонный звонок. Оба дёрнулись, забеспокоившись о том, что старушка Митчелл вот-вот выйдет к ним со свёрнутой в рулон газетой, скрипнув дверью, и отчаянно отлупит их за то, что вошли в архив и не выключили звук мобильных телефонов — здесь, как в библиотеке, шуметь было строго запрещено. Настолько строго, словно один бесконтрольный чих или неосторожно обронённый смешок могли заставить стены развалиться как карточный домик. Отыскав в кармане телефон, Эрин откинул крышку и сразу же принял вызов, даже не посмотрел, какой номер высветился на крошечном пиксельном экране. Он приложил трубку к уху и почти шёпотом протянул холодное «слушаю». — Добрый день, мистер Каомханах, это офицер Роджерс, — возбуждённо послышалось из трубки. — Мы напали на след.

✝

Джеймс покидал участок затемно и вновь переступал его порог на рассвете. Для оперативного сотрудника режим дисбаланса в распорядке дня был обычным делом, но казалось, никто не вгрызается в расследование с таким же усердием, что и Джеймс Роджерс. Его усилия были титаническими. Всего за неделю он сумел с должной честью принять обстоятельства, которые всякого здорового человека могли бы привести на порог психиатрической лечебницы. И чувствуя себя крайне неуверенно в новых реалиях, он продолжал упорно идти вперёд, спотыкаться и снова выравнивать шаг. Джеймс храбро держал в руках спутанные нити, создавшие адский клубок, полный таинственных хитросплетений и мудрёных узлов. Он неустанно перебирал все его многочисленные концы, по полной отрабатывая каждую шаткую версию, хватаясь за каждого бесполезного свидетеля и за каждую притянутую зацепку. Его дело, несомненно, впору было звать истинным подвигом. Джеймс отлично чувствовал риски и полностью осознавал, какое проигрышное положение занимает в этой проклятой цепи. Но это не останавливало его на пути к правосудию. У него было неприлично мало времени, но он стремительно погружался в эти бурные воды, учился сотрудничать с теми, кого не понимал и боялся, вынужденно признавал новые методы расследования и новые риски для собственной жизни. Каково же было его необузданное счастье, когда привычные методы расследования помогли обнаружить стоящую зацепку. Курсируя по базам данных, обзванивая и опрашивая людей, Джеймс уже почти не питал надежды отыскать преступницу. Всё началось с фоторобота. Получение такой ценной подсказки было безошибочным предзнаменованием чего-то хорошего. Джеймс знал: стоило только углубиться в детали жизни погибшей Клэр Принстон, и результат не заставит себя долго ждать. Офицер — это подшефская должность, состоящая из безукоризненного выполнения приказов свыше. Несомненно, слухи о том, что дело может достаться капитану Уайту, рассеялись быстро. Такое серьёзное преступление всенепременно должно было расследоваться под чутким командованием шерифа. Помощников он назначал самостоятельно. И хотя шериф исправно руководил процессом, Джеймсу впервые довелось самостоятельно направлять курс своей работы. Именно сейчас шериф Аркетт дал ему полную свободу действий, и с этого момента Джеймс полноценно готовился к повышению. Лицо, поразительно схожее с описанным под руку художника, обнаружилось на совместной фотографии выпускников салемского университета 2011-го года. Дальше дело оставалось за малым: запросить из университетского архива данные о бывших студентках факультета рекламы и связи с общественностью, отыскать среди них одно конкретное досье, и вот на руках у Джеймса уже была вся необходимая информация о человеческом воплощении Луизы. Может, больше она не была человеком, не училась в университете, не появлялась на работе и не проживала по старому адресу. Но кладезь информации о её прошлом определённо претендовал на огромную ценность. Хотя бы потому, что они с Клэр Принстон действительно были знакомы, и их роковая встреча означала, что Луиза не постеснялась обратиться к призракам прошлого. Скул-Стрит, окружённая тремя кладбищами, слыла одной из самых неспокойных улиц района. Обветшалые одноэтажные домики с заросшими газонами и скопищами мусора по всей округе больше напоминали убыточный трейлерный парк, находящийся на грани разорения. Подбитые сетчатые заборы, косые, точно пьяны; перегоревшие фонари, заклеенные белым скотчем трещины на окнах, грязные детские бассейны с гнилой листвой и жуками-плавунцами, похожие на бродячих несчастные голодные собаки, принадлежащие детям из нищих семей. Цитадель бедности находила для себя место в каждом уютном городке, в котором, казалось, жизнь не может не походить на утопию. Здесь люди, если не воровали, то оплачивали чеки в супермаркете купонами. Люди — виновники всех бед, расхитители свободы воли, дарованной Господом, становясь маргиналами и изгоями, сбивались в кучи и круглосуточно ошивались по злачным местам вроде этого. Здесь можно было наткнуться на притаившегося под круглосуточным минимаркетом барыгу с пакетом грязной противозаконной дряни, на его поношенную подружку с жёлтыми зубами и синяками на руках, на её сидевшего за разбой и поножовщину брата, на их страшно пьющего отца или вечно измождённую домашними скандалами мать. Что касается отцов и матерей, люди, подарившие жизнь Луизе, которую в здешних местах знали как Сьюзен Браун, отметились в полицейской базе данных как закоренелые нарушители порядка. Брауны жили на шестидесятой Скул-Стрит. По странному стечению обстоятельств, через дорогу от них находился ухоженный дом с небольшим амбаром и прицепом, на котором стоял катер дежурной службы береговой охраны. Амбар принадлежал образцовой домохозяйке Пэтти Уилл, а катер — её мужу, Питеру Уиллу. Как и в любой семье, у них не обходилось без ссор и недопониманий, но в целом их можно было назвать счастливой парой и добропорядочными гражданами с невысоким финансовым достатком. Чего никак нельзя было сказать о Браунах. Практически каждое утро, день или вечер Уиллы могли видеть из своих окон что-нибудь примечательное. Джоша Брауна, заснувшего на пыльном крылечном коврике с полупустой бутылкой пива в руках. Дженну Браун, устало развешивающую застиранное бельё на верёвки с новым синяком под глазом. Или их очаровательную, но несчастную дочку Сьюзен, нехотя бредущую к дому с большим ранцем наперевес. Когда Сьюзен была маленькой девочкой, ей пророчили такое унылое будущее, что среди лучших его исходов находилась преждевременная смерть от передозировки наркотиками. Или от руки не рассчитавшего удар бойфренда. Однако, вошедшая в трудный переходный возраст, Сьюзен не спешила следовать этим предсказаниям. В четырнадцать лет она начала курить сигареты, и это было худшим из её прегрешений. Сьюзен не была девочкой-ромашкой, хотя её часто можно было увидеть в пышной белой юбке и длинных гольфах. Отпетой бунтаркой, вопреки ожиданиям общественности, она тоже не являлась. Сьюзен отличалась острым языком и тяжёлым взглядом, но получала отличные отметки в школе и никогда не бывала замешана в том, что должно было преследоваться по закону. В пятнадцать она стала пренебрегать комендантским часом: могла вернуться домой запоздно или вовсе объявиться у родного порога только на следующий день. Было бы странно её за это осуждать. Она не коротала ночи в полицейском участке и не находилась среди трудных подростков, которые громко матерились под окнами спящих работяг, на интерес пытаясь докинуть бутылку пива до мусорки с расстояния футов в двадцать. Она ночевала у подруг или у парней из более благополучных семей, наслаждаясь спокойной обстановкой, горячим ужином и свежей постелью, потому что ей очень не хотелось находиться в четырёх стенах, которые то и дело сотрясались от скандалов, учинённых родителями. Когда Сьюзен выпустилась из школы с отличными рекомендациями, в свои объятия её принял местный салемский университет. Благодаря хорошим результатам экзаменов и положительным письмам от учителей, ей удалось получить грант, который частично покрыл стоимость обучения. Этот грант был безумно приятным жестом, который Сьюзен, право, заслужила. Но, к сожалению, ей всё равно пришлось по уши влезть в студенческие кредиты, чтобы иметь возможность учиться в университете и закончить его. К тому же грант не предусматривал койки в общежитии и покрытия прочих расходов, связанных с питанием или транспортом. Поскольку Сьюзен являлась уроженкой Салема, а университету, с его ограниченным бюджетом, необходимо было привлекать талантливых студентов из других регионов. Сьюзен была рада, что в её будущем начал маячить неплохой диплом, однако, её невоплощённой мечтой было поступление в гораздо более престижный колледж и переезд в большой мегаполис, полный возможностей. Глядя на холодные стены родительского дома, она часто представляла себе крохотную квартирку в одном из кирпичных домов Манхэттена. Ту самую, где спальня имеет одно лишь узенькое окно, открывающее вид на окна дома напротив. Она представляла, как выходит из этой квартиры по утрам, здороваясь с седой кучерявой старушкой-соседкой, как проверяет почту одного из сотни почтовых ящиков, как бредёт в строгой рубашке по полной людей улице и держит над коричневым портфелем стакан крепкого утреннего кофе. Помечтать о светлом ей временами нравилось, но Сьюзен выросла реалисткой и потому знала, что такое ей не по зубам: цены на обучение в больших городах заоблачные, а она, хоть и отличница, но никак не гений, и не смогла бы претендовать на более впечатляющий грант, чем тот, что получила. Она и так старалась на пределе возможностей, хотя многие предметы давались ей нечеловечески тяжело. Не то что бы её планы на жизнь были столь фееричны, что для их воплощения непременно требовалось закончить самый именитый университет, но ей очень бы хотелось уехать подальше от своей семьи, с которой она вынуждена была оставаться вплоть до получения диплома. Параллельно обучению Сьюзен устроилась на работу, на которой пахала как проклятая, но почти вся её зарплата уходила на выплату кредитов, и аренду отдельного жилья потянуть было невозможно. Не говоря уже о том, что отец, бывало, воровал у неё наличные или даже банковскую карточку, чтобы напиться вдребезги. Словом, её жизнь никогда не была простой, но как всё пришло к тому, что имелось сегодня, оставалось тайной, покрытой мраком. Распутывать эту загадку следовало постепенно, восстанавливая паззл по кусочкам. Подробное досье и изучение информации о родственниках помогло составить только рамку от всей картины, и эту рамку необходимо было постепенно расширять к центру. Поэтому первым делом полицейские занялись выяснением фактов о её жизни после окончания университета. Визит в копирайтерское агентство, в котором работала Сьюзен, не дал подсказок о её нынешнем местоположении, но позволил кое-что прояснить. Поговорив с коллегами девушки, Джеймс услышал, что та была довольно спокойной и не слишком общительной, но никто не считал её странной или подозрительной. Сьюзен знали, как ту, кто говорит чётко и по делу, лишая речь неформальных подробностей. Она также слыла довольно отзывчивой, поскольку всегда откликалась на просьбы о помощи. Она умела работать в команде, не нарушая единого настроения и не отличаясь страстью всё попортить. Но, тем не менее, Сьюзен была сама за себя и как будто бы не считала себя частью команды. Вся её доброжелательность оканчивалась там же, где и обязанность выполнить что-либо. К примеру, когда её коллеги любили собираться за одним столом в ресторанчике или в пабе после рабочей недели, она всегда вежливо отказывалась. На темы, не касающиеся работы, она не говорила, поэтому никто не мог назвать её подругой или хорошей знакомой даже при положительном отношении к ней. Друзья вне работы у неё, кажется, были, но нередко Сьюзен замечали в заведениях общественного питания, в кинотеатрах или в парках в чинном одиночестве. Казалось, она была всем довольна, оставаясь наедине с собой. Как и ожидалось, в последние пару недель на работе она не появлялась. Но предположение Джеймса о том, что Сьюзен бесследно исчезла, однажды утром не появившись в офисе ни к означенному времени, ни с большим опозданием, оказалось неверным. На самом деле, Сьюзен предупредила, что будет отсутствовать, и стоит уточнить: сделала она это, положив на стол начальника заявление об увольнении по собственному желанию. Когда Сьюзен собирала в коробку вещи, освобождая свой рабочий стол, — отметили коллеги, — она выглядела умиротворённой и не спускала с лица лёгкой улыбки. На вопросы о причинах ухода и дальнейших планах на жизнь она отвечала уклончиво, упоминая только, что собирается начать новую жизнь — «совсем-совсем другую, непохожую на эту». Джеймс поехал в агентство один, но даже без помощи спецотряда он проанализировал собранные данные и дошёл до осознания, что Сьюзен планировала стать вампиршей. Нельзя было с концами исключать версию, что она действительно всего лишь собиралась уехать куда-нибудь подальше от Салема и начать всё с чистого листа, а на пути у неё резко и неожиданно встал некий злодей, который жестоко порушил её планы. Однако, в нынешних обстоятельствах, в это верилось куда менее охотно, чем в то, что на момент своего увольнения Сьюзен успела добровольно заключить тёмную сделку с таинственным носителем хищных клыков. Следующей точкой на маршрутной карте была именно шестидесятая Скул-Стрит. Если на работе о её частной жизни никто ничего не знал, тогда только у неё дома можно было найти внушительные зацепки. Туда Джеймс уже направился не один, а в компании шерифа, спецотряда и ордера на обыск. — Тоскливое местечко, — вылезая из машины, Эрин неприязненно огляделся и даже заметно поёжился. Ветер гнал по пыльному тротуару пластиковый пакет, который только укреплял дух отчаяния. — Уродись я в таком, вздёрнулся бы раньше, чем мне бы предложили стать вампиром. — Действительно, — утомлённо вздохнул шериф, хлопнув дверью со стороны водительского кресла. — Кажется, будто во всём Салеме нет места хуже. — Напоминаю, что на соседней улице находится магазин маскарадных костюмов, — мрачно отшутился Джеймс, косо поглядывая на дом, в который предстояло стучаться. — Уверяю вас, вся нечисть собирается не здесь и даже не на каком-нибудь шабаше. А именно там. Видели это столпотворение аниматоров, дерущихся за страшные лохмотья, в которых они потом бродят по центру, выпрашивая баксы у туристов? — Давайте уже преступим к делу, — велел Форест, брезгливо озирающийся по сторонам. Выглядел он так, словно боялся, что к нему прилипнет бедность. — Никогда раньше не участвовал в полицейских рейдах. Единственное, что его хоть малость вдохновляло — полицейских бронежилет, который выдали каждому члену группы на случай чрезвычайной ситуации. Это было скорее соблюдением протокола, чем мерой безопасности, в случае с Форестом. Но ему было интересно опробовать себя в роли настоящего оперативного сотрудника. — Несмотря на то, что мы имеем ордер, я бы всё-таки не назвал это рейдом. Мы не планируем вышибать дверь и наводить дула на всё живое, что за ней прячется, — щепетильно поправил шериф. — К тому же, мы ещё не дождались мистера Кавелье. — Ох, запамятовал. Он не сможет прийти. — как бы невзначай пробросил Форест, который только и дожидался момента, когда речь зайдёт об опоздании Гейджа. — Почему это? — неравнодушно поинтересовалась Морана. — Полагаю, потому что у него нет ключей от камеры, в которой его заперли, — равнодушно протянул Форест, поглядев на Морану с гордо вздёрнутой головой. В тот же момент, когда все резко на него уставились, он с трудом сдержал злорадную ухмылку. — Видите ли, совет посчитал, что проступок Гейджа непростителен. Можете так не смотреть, никто не собирался покушаться на его жизнь. Однако, приближённым совета он больше не является, поэтому господин де Годсвен велел мне доложить вам, что его следует снять с расследования. — Почему мы узнаём об этом только сейчас? — сходу предъявил Эрин, чьи руки сложились на груди наравне с тем, как брови натянулись в явном недовольстве. — Почему вы называете то, что он спас невинной девушке жизнь, непростительным проступком? — тоже высказалась Морана и тоже крайне взыскательно. — Это какая-то нелепица, — наиболее уравновешенно отозвался шериф. — Этот мужчина находился во главе стола ещё тогда, когда моя бабуля гадала, родится у неё мальчик или девочка. А теперь вы решили снять его с поста из-за трагичных обстоятельств, которые не оставили ему иного выбора? — Позвольте и мне сказать, — вдруг вклинился Джеймс, от которого меньше всего ждали внятной точки зрения. — Вы можете уволить его с должности этого своего клана. Но разве не шериф должен распоряжаться, кто продолжит участвовать в полицейском расследовании, а кого следует отстранить? Я имею в виду, что, в соответствии с нашим кодексом чести, мистер Кавелье заслуживает благодарностей за храбрость и героизм, но не изгнания. — Вам ли, офицер Роджерс, давали слово? — высокопарно хмыкнул Форест, поглядев на него, что на придорожную грязь, приставшую к обуви. — Орден Клыков назначил вам помощников, он же будет распоряжаться, кого из них отозвать. — Я больше склоняюсь к тому, что, раз мистер Кавелье остаётся членом ордена, вы обязаны были обсудить со мной вопрос его участия в расследовании, — строго отрезал шериф, заострив взгляд на бесстыдном лице Фореста. — Если мне не изменяет память, то его роль при ордене не так важна, как-то, что он имеет право представлять его до тех пор, пока имеет право на членство. Однако, как бы я ни возмущался вашей самодеятельностью, спешу заметить, что здесь мы собрались не ради жарких дискуссий. Не стоит решать такие вопросы посреди улицы. — Я согласен, — холодно поддержал Эрин. — Так или иначе, мы приехали сюда по делу, с которым следует разобраться. А побочные разногласия стоит обсуждать после. Казалось, новость о принудительном увольнении Гейджа заставила каждого, кто с ним работал, задуматься. Несмотря на то, что все они, за исключением шерифа, были знакомы с мистером Кавелье около недели, этого времени хватило, чтобы заиметь о нём хорошее мнение. К тому же, Форест был единственным в их ряду, кто считал, что отпустить Луизу во имя спасения жизни Эмбер Коллинз было непозволительной осечкой. Но, как бы то ни было, все они приехали на шестидесятую Скул-Стрит, чтобы встретиться с семьёй Браунов и опросить их о взаимоотношениях с дочерью. Нельзя было стоять между их домом и полицейской машиной полчаса, выясняя отношения правых и виноватых. Джеймс с шерифом шли по разбитому тротуару практически в ногу, но перед крыльцом Джеймс опередил его и первым постучался в дверь. — Какая смердящая вонь здесь стоит. — ошиваясь неподалёку и выпиливая взглядом дырявый проволочный заборчик, Эрин как мог обходил крыльцо дома стороной. Словно навязчиво опасался, что черепичный навес от одного дуновения ветра грохнется на головы незваных гостей. — Тоже чувствуете? — Форест чертыхнулся от скрипнувших деревянных перил, к которым ненароком прикоснулся, и поглядел на Эрина, который безмолвно кивнул ему. — Как будто здесь кто-то умер… — Верно, мистер Лабарр… Что-то сгнило. — неприязненно констатировал Эрин, с тяготой понимая, что отделаться от преследующего запаха не выйдет. Как оборотень, он вынужден был не больше, чем элементарно смириться со своим тонким чутьём ароматов. — Загаженный райончик, — дожидаясь хозяев дома, Джеймс нервозно притопывал ногой и зачем-то глядел на наручные часы. — Но драматизировать не стоит, — за него закончил шериф и постучался в дверь ещё раз, более напористо и шумно, чем это сделал Джеймс. — Полиция Салема! Мистер и миссис Браун, откройте, пожалуйста, дверь. Мы пришли с миром, но у нас есть ордер. Так что мы в любом случае зайдём! Однако, и в этот раз не произошло никакого чуда. Полицейские постучались ещё несколько раз — всё та же тишина сопровождала их действия. Эрин попытался заглянуть в замыленные окна, топча пожухлый палисадник. Но дом был посажен высоко, и Эрину едва удалось дотянуться носом до подоконника. На ожидание ушло несколько тяжёлых минут, и каждый участник операции начинал немного нервничать. Им не хотелось, чтобы что-нибудь шло против планов, потому что, в данном случае, каждая неурядица могла иметь глобальное значение. — Никого нет дома? — озадаченно предположила Морана, переминаясь с ноги на ногу. — Делают вид. Ломаем дверь, — решительно велел шериф. — У нас нет времени дожидаться хозяев, зато есть ордер, позволяющий пройти внутрь без их приглашения. — Предлагаете прострелить замок? — Джеймс озадаченно почесал затылок и скривил губы. Как и упомянул шериф, к рейду они не готовились, поэтому у них не было за пазухой мобильной группы захвата, которая облегчила бы взлом двери. — Что-то мне подсказывает, что эта дверь достаточно хлипкая, чтобы снести её с петель без особенных усилий. — издали сказал Эрин, взгляд которого внимательной птицей навис над этим зрелищем. — Позвольте мне, — неожиданно вызвался Форест, расталкивая сотрудников полиции. — У меня достаточно силы, чтобы выбить замок. Джеймс растерянно отошёл в сторону, невольно потеснив плечом Морану. Та тоже отодвинулась, и втроём они практически одновременно посмотрели на шерифа Аркетта, который с лёгкой руки дал Форесту добро разобраться с замком. — Она открывается вовнутрь. — предупредил Роджерс. Форест резко схватился за ручку, заранее приложив хорошее усилие к тому, чтобы вывести механизм из строя. Он навалился на дверь плечом, оказывая дополнительное давление. Правда, делать этого не было нужно — дверь не только была не слишком прочной, но и к тому же оказалась не заперта. Однако, Форест, не допустив такой вероятности, не только вырвал ручку из двери, но и ненароком завалился в тёмный коридор, споткнулся о задравшийся край коврика и повалился на пыльный пол, когда дверь поддалась и открылась внутрь. — Небеса явно не благословляют меня на добрые дела, — не успев осознать ситуацию, протянул Форест. — Дьявол… Здесь невыносимо воняет! — Разве… Вампирам можно проникать в чужие дома без приглашения? — сунув голову в проём, спросила Морана. — Дьявол-дьявол-дьявол! Я же сойду с ума! Тихе, почему же ты отвернулась от меня?! — панически завопил Форест, на четвереньках несясь к порогу, который ему нельзя было пересекать. Только вновь оказавшись на крыльце, он поднялся на ноги и стал второпях отряхиваться. — Думаете, пронесло? — Думаю, то страшное, что должно было случиться, уже непременно бы случилось, будь на то хоть одна причина. — приблизившись к крыльцу, Эрин нахмурился и нехотя одолел ступеньки. — Что это может значить? — недоумённо спросил Джеймс, пытаясь протиснуться в дом через выползающего оттуда Фореста. — О, мой Бог! Похоже, здесь действительно кто-то умер. — Вероятно, хозяева, — пустым тоном ответил ему Эрин. — Это объясняет, почему мистер Лабарр не столкнулся с последствиями после нарушения вето. — Фортуна всё же при мне, — пробормотал Форест, но поначалу постеснялся возвращаться в дом. — Я должен был ощутить, как мою голову сдавливает в тиски, едва только чужая энергетика окружила бы меня. Стараясь не толпиться, группа торопливо просочилась в дом. За дверьми холодного коридора их ожидал погром. Было заметно, что хозяева не поддерживали жильё в чистоте. Обеденный и кофейный столы, полки и поверхности комодов — всё было завалено бычками, журналами, баночками из-под духов, таблеток, упаковками из-под салфеток или чипсов, крошками, любым мусором, который только можно себе представить. Грязная плита и тумбы в углу, отведённом под кухню: липкие лимонадные кляксы, крошки кофе, сахара, заплесневелого хлеба. При одном взгляде хотелось взять в руки швабру и моющие средства, если не сбежать без оглядки. Однако, вездесущий беспорядок был усугублён. Некоторые элементы в пейзаже позволяли понять, что здесь не только долгое время не проводили уборку, но и основательно набедокурили в какой-то определённый момент. Пыльный красный диван, перевёрнутый, лежал спинкой на полу. Подушки, одна из них с пятном неизвестного происхождения, рассыпались возле. Оторвавшийся карниз нашёлся под подоконником со скомканными шторами. Оказался вынут кухонный ящик со столовыми приборами, также распластавшимися по полу. Но примечательнее всего было не это. — Внимание! 1-АR-10 на 1SPD-00, код-1, обыск по ордеру, у нас в доме два трупа IC1: мужчина и женщина средних лет, трупам не меньше нескольких дней, приём. — шериф поднёс к губам рацию, и прежде, чем зажать тангенту, велел всем замолчать. — 1SPD-00 на 1-АR-10, 10-20, приём. — послышалось из шипящей рации. — Норт-Салем, шестидесятая Скул-Стрит, приём. — кратко изложил шериф, не спуская взгляда с причины вызова. — 10-4, отправляю отряд в Норт-Салем, на шестидесятую Скул-Стрит, приём. — ответила рация. — 10-4, конец связи, — со вздохом произнёс шериф и возвратил рацию на пояс, задержавшись внимательным взглядом на бледном мёртвом теле. — Отряд скоро будет. — Я полагаю, стоит радоваться. Похоже, мы обнаружили первую кровь. — уверенно предположил Форест, обходя по кругу изувеченный труп. — Она… Убила своих родителей? — обеспокоенно уточнила Морана, на которую неприятное впечатление произвела не столько близость к активно разлагающимся телам, сколько сама ситуация, которая поспособствовала их появлению. — Я уверен, она их ненавидела. — смиренно вздохнул Эрин, которому такое тоже было непросто понять. — Судя по всем обстоятельствам… — Джеймс опустился на корточки, закинув руку на колено, и изучил взглядом один из трупов, притом искренне стараясь не вывернуть на него свой ланч от навязчивого душка мертвечины, бьющего в нос. — Криминалистам будет виднее, когда они досконально изучат тела. Но на них, похоже, отсутствуют трупные пятна. Обычно такие появляются, когда кровь стекает в низлежащие отделы. Это значит, что на момент смерти тела были обескровлены. Двое убитых расположились в разных концах комнаты. Было сложно восстановить картину событий, но до приезда подмоги спецотряд успел провести небольшой мозговой штурм и выдвинуть несколько правдоподобных предположений. Похоже, первым делом Луиза набросилась на своего отца, который, вероятно, сидел на диване перед разбитым теперь телевизором. Его руки и ноги были свободно откинуты в разные стороны. Шея была разорвана, и, хотя сейчас этот участок тела уже активно гнил, держа в своих объятиях полчище маленьких белых склизких червяков, украдкой можно было заметить, что укус не был аккуратным. В остальном, на первый взгляд, иных повреждений на теле не было. Казалось, у него не оставалось и шанса на спасение: наверняка, Луиза повалила его на пол вместе с диваном и почти беспрепятственно выпила всю кровь. Джош Браун так и не смог подняться с пола прежде, чем оказался убитым. С Дженной Браун, скорее всего, вышло более жестоко. У неё из груди торчал увесистый кухонный нож с запёкшейся кровью на блестящем лезвии. Это позволяло предположить, что Дженна Браун, ставшая свидетельницей убийства своего мужа озверевшей дочерью, надеялась защититься и успела схватить в руки нож — который, верно, достала из выскочившего на пол кухонного ящика. Имея огромное преимущество в силе, Луиза, конечно, сумела не только выхватить нож из её рук, но и обезвредить им соперницу. У Дженны Браун был один аккуратный укус на запястье, но, похоже, что большую часть крови Луиза выпила из раны, открывшейся в груди. Что было совсем неудивительно, ведь её не мог не сманить запах крови. Общая картина выглядела достаточно уныло. Активная биодеградация, стойкий запах высохших мочи и кала, вышедших из трупов, задубелая от кровоподтёков одежда, вздутые животы, опарыши и мухи, с удовольствием поедающие мёртвую плоть. Они шевелились так активно, что тихий скользкий звук их копошения в тканях перебивал лишь тошнотворный гнилостный запах, захвативший пространство. Наверняка, в этом рассаднике антисанитарии и при жизни хозяев было достаточно вредоносных насекомых — как минимум, им на глаза попалась кучка упитанных красно-коричневых тараканов, которые совсем не стеснялись чужого присутствия, сбившись в горсть и с большим аппетитом поглощая человеческие останки. На высохших слизистых распахнутых глаз было видно застывший ужас, бледно-зеленоватая кожа покрылась волдырями в местах, до куда ещё не успели добраться голодные микроорганизмы. Приехавшие к месту преступления криминалисты установили, что, судя по степени разложения и прошедшему окоченению, трупы пролежали здесь около недели. Этот срок замечательно укреплял предположение, что Джош и Дженна Браун оказались первыми жертвами новообращённой вампирши. — Меня искренне колышет один вопрос… — Эрин жадно вдыхал свежий воздух, стоя возле крыльца. Отголоски сладковатой вони, наполненной всеми ферментами разложения, всё ещё его беспокоили, но после длительного нахождения вблизи с трупами, оказаться на улице уже казалось раем. — Как и где произошло обращение вампирши. Её транспортировка в дом… Почему это осталось незамеченным? — Мы обнаружили откинутый люк, ведущий под дом. Полагаю, там она была спрятана. — ответил Джеймс, по-солдатски приложившись к сигарете. — Неужто в этой хибаре сыскался подвал? — искренно изумился Форест. — Я бы не назвал это подвалом. Под многими домами есть пустое пространство, глубиной с фундамент — пара-тройка футов, не выше. Там находится отопительная и канализационная системы, прочее. В подобных районах такие места нередко становятся тайниками, где можно найти наркотики, оружие, краденные деньги или даже человеческие останки, — пояснил Джеймс, удивившись тому, что это требуется. — Наверняка, Сьюзен Браун прекрасно знала, в какое время её родителей не бывает дома или когда они наименее бдительны. Её могли обратить здесь и спрятать под дом или что-то вроде того. Проснувшись, она бы с лёгкостью выбралась и неожиданно напала. — Какое-то непродолжительное время она даже могла прятаться в доме, — помыслил Эрин, задумчиво хмыкнув. — Представьте себе, какая дурная репутация была у Браунов. Прошла неделя с их смерти, и никого в округе даже не смутило, что они оба исчезли. Сколько так они могли бы ещё лежать, если бы нам не понадобилось опросить их? — Такое окружение… — зазвучало сзади голосом шерифа, который тоже, наконец, смог позволить себе перекурить. — Кто-то вполне мог навестить их и обнаружить трупы. Но посчитать, что сообщать полиции об этом будет как-то неправильно. Тот, кто заявил об убийстве, нередко сам оказывается среди подозреваемых. Маргиналам с условно досрочным освобождением точно не нужны лишние проблемы. — Верно. Почтовый ящик переполнен счетами и рекламой. Газон — пожелтевшими газетами, — рука Джеймса, держащая сигарету, подалась в сторону объекта, о котором он говорил. — Соседи точно что-нибудь подозревали, но им было бы гораздо проще закрыть глаза. Так или иначе, мы пойдём их опрашивать. Может, кто-нибудь видел подозрительных типов, ошивающихся здесь под вечер, или слышал что-нибудь. — Самое гадкое в этой истории то, что теперь, когда она объявлена в розыск, нам будет ещё сложнее найти её, — вклинился Форест. — После того, как Гейдж так благородно отпустил её, она прекрасно понимает, что нам известно, как она выглядит. — Возможно, обыска в домах вампиров было недостаточно, — выковал Эрин. — Стоит установить постоянную слежку за членами ордена. Кто-то из них точно связан с Луизой, будучи её прародителем. Однако, вряд ли кто-то из них настолько глуп, чтобы прятать её в собственном доме. Корреспонденция, телефонные звонки и и-мейлы. Наблюдение. — Вы в своём уме, мистер Каомханах? — спросил Форест взыскательно. — Исключено! Ни один член ордена Клыков не потерпит такого унижения. — Ох, неужели… Точно… Точно! Прошу прощения, мистер Лабарр, — обтягивая слова заметной иронией, заговорил Эрин. — Я обязан был как-то позаботиться о чувстве достоинства этих безгрешных ангелов. Но что же тогда делать? Пожалуй, я знаю: давайте закроем дело, и пускай Сьюзен Браун ступает с миром, продолжая безнаказанно убивать. Ведь расследование — дело неэтичное. Приходится заглядывать в чужие дома, рыться в чужих вещах, надоедать людям с вопросами об их досуге. Это совершенно неприемлемо. — Вы смешны, — рыкнул Форест, уколовшись о чужой сарказм. — Довольно утрировать. — Я тоже считаю, что члены ордена должны находиться под наблюдением. Одного запрета на выезд из города, который вы ввели, недостаточно, — вступился шериф Аркетт, вытаскивая из кармана пачку сигарет и коробок спичек. — Тот, кому нечего скрывать, отнесётся с пониманием к временному ужесточению порядков. Если вы, как глава ордена, не обладаете должным авторитетом, чтобы ваш указ восприняли с достаточным смирением, то дело далеко не в том, что мы предлагаем вам сделать невозможное. — Неужели? Скажите это в лицо господину де Годсвену, — уязвлённо хмыкнул Форест и, защищаясь, сложил руки на груди. — Я не намерен слушать эти унизительные глупости. И, тем более, докладывать о них вышестоящим. — Ваш многоуважаемый господин де Годсвен, видно, является искажённым воплощением Мидзару, Кикадзару и Ивадзару? — язвительно выплюнул Эрин, готовый начать конфликт. — Потому что, если он не слепой, не глухой и не немой одновременно, то я решительно не понимаю его приказа уволить мистера Кавелье, а не Вас, мистер Лабарр. — Это верно, — ловко подловила Морана. — Будь здесь Гейдж, он бы не стал также глупо пререкаться и попробовал бы найти пути к примирению сторон. Умейте усмирить своё эго, когда есть нечто гораздо более важное! Халатность — вот как называется Ваше нежелание сотрудничать вкупе с беспочвенными обидами. — Вздор! Не нужно переходить на личности, — опалённый обидой, Форест несколько запнулся, но уже через пару мгновений продолжил с чётким возмущением. — Халатность — это не моё, выдуманное вами, нежелание сотрудничать, а его легкомысленный поступок в том переулке. Если бы он не упустил её, всё было бы кончено. Довольно лезть в наш сад со своими розами, это просто непозволительно! Мы сами в состоянии решить, кого уволить, кого повысить, а за кем установить слежку! Ежели на этом всё, то я вынужден откланяться! С этими словами, полными вскипающего чувства раздора, Форест хлопнул дверью своего автомобиля и умчался на скорости, вдвое превышающей здешнее ограничение в двадцать пять миль в час. — Считают, будто лучше нас, да? — злобно хмыкнул Джеймс, затоптав бычок от сигареты. — Возможно ли это как-нибудь поправить? — Очень сомневаюсь, — остывая от приступа агрессии, поразившего жаром грудную клетку, отозвался Эрин. Он всё также смотрел вслед улетевшему прочь Порше, продолжая говорить. — Одному дьяволу известно, что за вакханалия творится за стенами поместья ордена Клыков. Мне необходимо доложить обо всём вожаку и старейшинам, я намерен призвать их собрать совет договора Проклятой Крови. Если мисс Сибли мне посодействует и убедит верховных ведьм в необходимости приструнить орден, то, возможно, мы сумеем продиктовать им свои правила. Но сейчас, сдаётся мне, они чувствуют полную распущенность, несмотря на то, что виновны во всех наших бедах. — Если есть такая возможность… Я полагаю, нужно сделать это сегодня же, — ненавязчиво посоветовал Аркетт. — мистер Лабарр препятствует расследованию, не говоря уже о том, что мы лишились ценного кадра в лице мистера Кавелье. Такими темпами мы начнём уступать заговорщикам ещё сильнее, а это недопустимо. На том они и порешили. Эрин проводил Морану, с котом на руках, в свой Пикап. Ему было приятно, что она больше не отказывала в предложении подвезти её. Полицейские остались на месте преступления. Необходимости удерживать спецотряд больше не было, но шериф и офицер ещё должны были находиться там, где были обнаружены два трупа. — Шериф, я совсем ничего не понимаю, — признался Джеймс прежде, чем они направились обратно в дом. — С каждым днём становится всё хуже и хуже. Я чувствую, как сильно нас ущемляют. Как Вы сохраняете самообладание, зная, что совершенно бессильны? — Спокойно, Джеймс, — Аркетт отечески положил ему на плечо свою крепкую руку и ободряюще улыбнулся. — Это холодная война, а в ней у каждого есть шансы. Скажи, насколько внимательно ты читал моё письмо? — Я запомнил, что нет никого опаснее вампиров, — вычленил Роджерс, припоминая охапку косых строчек, которые скрижалями ложились на его мозг. — Они это понимают, и это развязывает им руки. — Помнишь ли… Я упоминал, что у меня имеется свой информатор, — шериф заговорил сакрально тихим голосом, прежде всего оглядевшись, чтобы убедиться, что поблизости никого нет. — Он один из них. — Вампир?! — охнул Джеймс, с трудом удержав тон голоса в подобающей такому разговору громкости. Шериф утвердительно кивнул. — Но… Как такое возможно? — Видишь ли… Среди членов ордена есть те, кто заинтересован в том, чтобы власть вампиров не была абсолютной, — стал разъяснять Стивен. — Эта тень определённо играет на их стороне и что-нибудь от меня умалчивает. Но этот инкогнито также мыслит достаточно трезво, чтобы осознавать реальное положение дел. Есть вещи, которые должны быть рассекречены во имя общего блага. Так что… У нас есть некоторые рычаги влияния. Рано или поздно он или она станет твоим союзником, но, надеюсь, ты понимаешь, что ни ведьмы, ни оборотни, ни прочие члены ордена не должны узнать об этом. — Разумеется, шериф, — прошептал Джеймс убеждённо, всем своим взглядом показывая непоколебимую собачью верность, какую испытывал по отношению к Аркетту. — Быть может, я подводил Вас по своей неосторожности или неуклюжести. Или по незнанию. Но Вы можете быть уверены, сейчас я… Понимаю всю ответственность, которой удостоен. Что бы ни случилось, я не позволю себе облажаться и подвергнуть наше общество опасности. — Отлично. Идём, нам нужно поскорее закончить с этим. — шериф тепло улыбнулся, и придерживая Джеймса за плечо, направил его к крыльцу.

✝

Немного подумав, Морана всё же решилась попросить Эрина оказать ей поддержку. И он, разумеется, не отказал. Отчасти Сибли понимала, что присутствие шамана способно лишь временно сдерживать гнев Гвинервы; как только Эрин откланяется и выйдет за порог, ей основательно достанется. Но, с другой стороны, Морана ничего не могла с собой поделать. — Добрый день. Я прибыл, чтобы доложить о срочной необходимости устроить собрание альянсов. — как и полагало, сообщил Эрин. Морана стояла чуть поодаль, держа на руках кота, и отчего-то чувствовала, как её окружает нерушимая стена, за которой можно спрятаться от любой напасти. Она знала, что эта стена вскоре растворится сама собой. Это укореняло внутреннее чувство беспокойства. Пока Гвинерва обсуждала с шаманом вопрос о собрании, Морана чувствовала на себе её тяжёлый взгляд. Она не задала ни единого вопроса о том животном, которое увидела на её руках. Морана осознавала, что Гвинерва всё поняла без слов. Любая ведьма отличит фамильяра от обычного зверя с первого взгляда. Как только Эрин, за неимением причин задерживаться, попрощался с новой жрицей и вышел за порог, испепеляющий взор Гвинервы чугунной тучей опустился на хрупкие плечи Мораны. Мораны, которая могла только тоскливо смотреть на забравшую Эрина дверь. — Госпожа Берк… — несмело начала Сибли, глотая тяжесть. — Ничего не хочу слышать, Морана. С этой минуты ты не покидаешь резиденцию Ковена без уважительной причины. Твоё счастье, что сейчас ни у меня, ни у Бретты нет времени заниматься этим. Но, как только окончится собрание альянсов договора Крови, ты меня выслушаешь. Каждое её слово, вытекая из изящных губ, превращалось в только что заточенное лезвие, которое летело в Морану и протыкало её насквозь. Гвинерва Берк выглядела спокойной, как и всегда. Она никогда не снимала с лица маски, не позволяла даже предположить, что в ней плещется хоть капля настоящих чувств или сострадания. Но даже тихая и чинная, её речь способна была уничтожить оппонента, не оставив от него даже мокрого пятна. Морана знала, что ей крепко достанется. — Ступай к себе в комнату. А своего беса отдай мне, у меня найдётся для него свободная клетка. — подытожила Гвинерва, полностью обесточив Морану своим выговором. — Нет! — возразила она уверенно, и только успев осознать, как грубо перечит властительнице, поспешила рассыпаться в мольбах. — Госпожа Берк, прошу Вас, Вы не можете разлучить нас и тем более посадить Таро в клетку! — Так его зовут? Прелестно. Таро, иди ко мне, — заискивающе поманила Гвинерва, когда Таро перебежал с рук Мораны на её плечо и гордо повернулся к Гвинерве пушистой задницей. — Ладно, несговорчивое создание. Не хочешь по-доброму, будем общаться иначе… Отдай его мне, Морана. Вы будете видеться во время кормления. — Что?! — в Моране вспыхнула настоящая обида, с какой было крайне сложно совладать. — Вы хотите сказать… На какой срок Вы его заберёте? — На такой, какой сочту нужным. Ты не готова к фамильяру, Морана. И ты получишь его тогда, когда я распоряжусь об этом, — холодно выковала Гвинерва, ровно держа спину. — Отдай его мне. — Нет! — уже вполне осознанно отказалась Морана, сделав два шага назад. — Раз уж нам удалось заключить договор, значит, я была к нему готова. Не смейте разлучать нас! Казалось, запала Мораны хватило бы на то, чтобы развязать целую войну с непрерывными залпами пороховых пушек и кровавыми схватками. Она была не намерена сдаваться и уступать своего единственного верного друга даже непревзойдённой госпоже Самайн. Но каждому, кто имел честь говорить с Гвинервой Берк, стоило знать, что эта женщина никогда не оставляла своих целей недостигнутыми. Сопротивление Мораны было храбрым и героическим, но уже через десять минут она была заперта медным ключом в своей тесной комнате, а Гвинерва, с гордостью звеня связкой с двумя ключами, разъединившими бьющиеся в унисон сердца, и с ржавой клеткой, в которую поместился мистический кот, спускалась по лестнице. Она зашла в одну из комнат и водрузила тяжёлую клетку на толстый деревянный стол. Обстановка здесь была не самая худшая. Тусклый свет проникал в помещение через эркерные окна, застеклённые разноцветным витражом. Всюду видал сладковатый запах сушёной лаванды, которая стояла в вазе из мутного стекла неподалёку от стопки старых книг. Гвинерва отряхнула руки, одетые в серебряные кольца с большими изумрудными и рубиновыми камнями, поправила полы чёрного готического платья и открыла один из ящиков комода, занимающего угол комнаты. Спрятав в него ключи, она также кое-что оттуда достала. Из холщового мешочка на стол тонкой линией посыпалась чистая кристаллическая соль, которая очертила клетку. Замкнув линию, Гвинерва посмотрела на Таро, который воинственно уставился на неё в ответ и продолжительно зашипел, ощетинившись. — Я знаю, соль тебе не по душе. Но мы оба понимаем, что это необходимо, ведь простая клетка не способна тебя сдержать. Теперь и не надейся сбежать к своей хозяйке. — с победоносной ухмылкой произнесла Гвинерва, прежде чем покинуть комнату и запереть дверь — теперь Морану и Таро разделяло аж три замка. — Ты уверена, что это правильное решение? — обеспокоенно спросила Бретта. — Изабелл бы поступила также. — руководствуясь собственными моральными принципами, утвердила Гвинерва. Её взгляд не соприкасался со взглядом Бретты, они шли по коридору чуть поодаль друг от друга — госпожа Берк намеревалась готовиться к собранию, а мисс Соулик торопливо следовала за ней своими старыми ногами. — Не уверена. Стоило спокойнее принять её фамильяра, ведь Рани уже не малышка, и она не может всю жизнь оставаться без помощника, — мягко возразила Бретта. — Морана заслуживает большего доверия. Она не как её мать… Она другая. — Неужели? — едко усмехнулась Гвинерва и даже затормозила в проходе, уронив на Бретту свой соколиный взгляд. — Быть может, поэтому она даже не спросила у меня разрешения прежде, чем это сделать? Потому что заслуживает доверия? Ты ведь прекрасно понимаешь, когда именно она провела обряд. Сразу после того, как завершился шабаш. А значит, после того как я стала госпожой Самайн. — Это, конечно, неправильно, — Бретта немного замялась, но продолжала стоять на своём, и более того, с честью приняла довлеющий взгляд Гвинервы своим. — Но таким поведением ты вызываешь лишние подозрения. Она не стала спрашивать благословения, потому что знала, что мы бы его не дали. Мы во всём её ограничиваем, и взрослея, она всё чаще станет это замечать. Стоит умерить предвзятость, дать ей поверить в то, что она такая же, как и все. И тогда, поверь, не нужно будет опасаться плачевных последствий. — Возможно, если чего-то не стоило делать, то это назначать её на расследование. Как видишь, избыток свободы не идёт ей на пользу. Вопреки твоей уверенности в обратном. — неукротимо надавила Гвинерва. — Но и разлучать их неправильно. Разъединить ведьму и фамильяра — всё равно, что отобрать новорожденного ребёнка у матери. Ты ведь знаешь, что станет, если… — Бретта рвано вздохнула, прежде чем продолжить, и эту короткую паузу Гвинерва использовала, чтобы отобрать у неё слово. — Перестань об этом, Бретта. Морана должна знать последствия своего непослушания и помнить, кого ей стоит уважать. Если она будет послушна, то через пару дней я освобожу этого беса и позволю им воссоединиться, — милостиво заявила Гвинерва. — Я заперла их обоих, чтобы она не натворила глупостей. Но если даже это не остановит её в том, чтобы вновь меня ослушаться… То, право, она сама будет виновата во всех последствиях. На этом их разговор окончился. Собрание альянсов было решено провести на территории оборотней, так как они выступили стороной, запросившей его. Эрин позволил себе небольшую уловку: заранее осведомил ведьм о необходимости проголосовать за проведение собрания, чтобы у ордена не было возможности предварительно связаться с Ковеном и уговорить их не отправлять запрос со своей стороны. Поскольку, согласно правилам, если обе стороны уже проголосовали «за», третья обязана явиться несмотря ни на что. Но если бы проголосовала только одна сторона, то другая имела бы полное право отказаться, и собрание бы не состоялось. Теперь у вампиров не было выбора, они должны были принять условия. Несколько машин прибыло на Ривер-Стрит. Некоторые оборотни с любопытством выглядывали из окон или даже выходили из домов, чтобы засвидетельствовать, что ведьмы и вампиры приехали на их улицу. Это событие не было частым. И тем более — желанным. По правилам, сторона, запросившая проведение собрания, не только встречала гостей на своей территории, но и произносила первое слово, которое должно было чётко обозначить причину сбора всех немаловажных личностей в одном месте. Во главе стола поместился Алан Бейкер, это было первое его собрание в качестве вожака. Долан Бейкер и Эрин Каомханах заняли ближайшие к нему места. Через один стул, для демонстративного сохранения дистанции, по правую сторону села Гвинерва Берк со своими приспешницами, а по левую — Гримальд де Годсвен и двое древних вампиров. Форест Лабарр до участия в совете допущен не был. Поскольку оборотни из чистой вредности обозначили его чин слишком низким для данного собрания. Устав позволял назначать для каждого отдельного случая допустимый титул присутствующих — иногда собирались только руководители, иногда, как сейчас, они и их ближайшие помощники. В третьем случае могли присутствовать и представители более низких должностей — вроде Фореста. — Я, Алан Филипп Бейкер, предводитель общины оборотней, сегодня созвал проч. А… Э… Простите, срочное собрание сторон союза Проклятой Крови, чтобы поднять немаловажную тему… — старательно скрывая волнение, Алан отчеканил заученные строчки и украдкой бросил косой взгляд на своего отца, чтобы припомнить, что следует сказать дальше. — …Самоуправство ордена Клыков. Всем вам э-э… Известно, что на данный момент полиция Салема и специальный отряд… Состоящий из э-э… Представителей сторон союза Проклятой Крови, проводит расследование по делу о вампирше, не состоящей в ордене Клыков, — соответственно, м-м-м… Соответственно, не облагаемой правилами договора Проклятой Крови, — и нарушающей закон. Итак, Форест Дальвин фон Раба… фон Лабарр, приближённый совета первородных вампиров ордена Клыков, представитель… Расследования из… со стороны ордена Клыков, изъявил своё жела…нежелание сотрудничать с расследованием от имени господина Гримальда де Годсвена. — …От моего имени?! — краснея от возмущения, переспросил Гримальд. Похоже, до сего момента он даже не подозревал о настоящей причине, по которой ему пришлось покинуть поместье впервые за несколько месяцев. Да ещё и заявиться в гости к оборотням. — Это походит на бред. — гордо высказался Гилберт, не дожидаясь, когда его спросят. Но сделал это достаточно тихо и ненавязчиво, чтобы его не поспешили укорить в высказывании личного мнения без очереди. — Прошу слово для меня, — Эрин поднял руку, и дождавшись права голоса, поднялся, когда Алан опустился обратно на стул. Его речь была куда ровнее и увереннее, чем полный запинок монолог вожака. — Я, Эрин Каомханах, потомственный шаман из общины оборотней, выступаю на правах представителя стороны оборотней в расследовании и на правах свидетеля конфликта. Всё, мною сказанное далее, будет выражать общее мнение участников расследования в лице шерифа Стивена Аркетта, офицера Джеймса Роджерса и представительницы Ковена ведьм Мораны Сибли. Сегодня были обнаружены два трупа, которые, предположительно, являются первой кровью новообращённой вампирши. Мы ищем любые способы оптимизировать расследование, поскольку в деле фигурирует уже шесть жертв, пять из которых были убиты. Сторона людей, сторона оборотней и сторона ведьм сошлись во мнении, что правителям ордена Клыков необходимо установить постоянное наблюдение за членами альянса с целью выявления их причастности к несанкционированному обращению вампирши. Однако, Форест фон Лабарр отказался передавать приказ вышестоящим и демонстративно покинул место преступления. Своё вольное поведение он объяснил требованием приватности для членов ордена Клыков. Но группа расследования считает, что речи о частной жизни в нынешних обстоятельствах идти не может. Его поведение расценивается как нежелание сотрудничать и препятствование расследованию. — Слово вожака, — как только Эрин сел на своё место, Алан поднялся и продолжил. — Я прошу орден Клыков прокомментировать сложившуюся ситуацию и-и… И предложить пути решения конфликта, прежде чем дать слово Ковену и перейти к решению следующего вопроса… Затрагивающего… Обвинение. — Слово первородного вампира, — Гримальд гордо взлетел со стула, уколов Алана Бейкера острым взглядом. — Я, Гримальд де Годсвен, первородный вампир ордена Клыков, принимаю обвинение, поступившее со стороны общины оборотней. В целях исчерпания конфликта я обязуюсь привести в исполнение приказ о принудительном наблюдении за членами ордена Клыков. По ледяному сиянию его голубых глаз было видно, что Гримальд в ярости, которую очень тщательно маскирует, припасая для соответствующей публики. Он уже знал, как отчитает Фореста и Гилберта за такой феерический позор. В его глазах, ситуация, по которой созвали собрание, была абсолютно мелочной и не казалась достойной для того, чтобы ему пришлось повелеть слугам запрягать коня. Да, Гримальд явился на коне, поскольку сесть в автомобиль наотрез отказался. — Слово жрицы, — раздался громовой голос Гвинервы, когда она поднялась, ожидая, что Гримальд сядет на своё место. — Я, Гвинерва Берк, верховная жрица Ковена ведьм, считаю, что Форест фон Лабарр должен понести наказание. — Какое наказание Вы предлагаете? — спросил Гримальд, вынужденный, прежде всего, выслушать предложения. — Я полагаю, Вы вольны самостоятельно выбрать подходящее под нарушение наказание. В соответствии с кодексом ордена Клыков. Коллективно обсуждать этот вопрос не считаю нужным. Главное, чтобы преступление было наказано. — покровительствуя своим клыкастым союзникам, заявила Гвинерва. — Имею возражение, — бойко встрял Эрин. — Я считаю, что наказание должно быть выбрано общими усилиями. — Голосование! — громко объявил Алан Бейкер. — Голосуют те, кто считает, что орден Клыков должен самостоятельно вынести выговор для Фореста фон Лабарра. Было несложно предугадать, кто поднимет руки. Разумеется, приспешницы жрицы проголосовали вместе с ней. К ним присоединились и все представители вампиров, а с ними поднялась и покорная рука Долана Бейкера — итого набралось семь голосов из девяти. — Голоса учтены. Голосуют те, кто считает, что выговор должен быть выбран общими усилиями совета сторон союза Проклятой Крови, — впрочем, ощущая бессмысленность этого действия, Алан всё же последовал соблюдению формальностей и провёл голосование за вариант, при котором поднялось лишь две руки. — Методом голосования, было принято решение позволить ордену Клыков самостоятельно разрешить вопрос, касающийся проступка Фореста фон Лабарра. По итогам обсуждения вопроса я… М-м… Я заключаю следующее: орден Клыков обязуется самолично проверить каждого вампира Салема на подозрительную деятельность, далее, орден Клыков также обязуется провести местный суд над Форестом фон Лабарром, обвинённым… В отказе сотрудничать с расследованием. Возражения имеются? Эрин определённо имел возражения, но посчитал, что высказывать их нет никакого смысла, поэтому по комнате растянулось молчание. По прошествии десяти секунд, данных каждой из сторон поразмышлять над наличием возражений, Алан Бейкер продолжил. — Переходим к следующему вопросу. Ковен ведьм и община оборотней, в лице представителей расследования, возмущены тем, что орден Клыков принял несанкционированное решение снять с расследования приближённого совета первородных вампиров ордена Клыков… А-э-м… Гейджа… Арлена… Кавелье, — Алан говорил столь гипнотически и отчуждённо, что было видно, как он читает чужие строчки со своей головы. Впрочем, пока он успешно следовал всем протоколам, предъявить ему было не за что. — Стороны обвинения считают недопустимым, что подобные вопросы решаются без их ведома. Я прошу орден Клыков прокомментировать сложившуюся ситуацию и предложить пути решения конфликта. — Слово первородного вампира, — Гримальд прочистил горло и вновь вспорхнул со своего места, притом оценивая присутствующих всё более тёмным взглядом. — Я, Гримальд де Годсвен, первородный вампир ордена Клыков, отвергаю обвинение, поступившее со стороны общины оборотней и Ковена ведьм. Моим сегодняшним указом, Гейдж Арлен Кавелье более не является приближённым совета первородных вампиров ордена Клыков. И я считаю, что слово в решении подобных вопросов остаётся за мной и за моими ближайшими союзниками в лице древних вампиров Гилберта фон Лабарра и Ноэля Кавелье. Данное решение было принято нами и не подлежит обнародованию. — Прошу слово для меня, — потребовал Ноэль, лениво поднявшись со стула. — Я поддерживаю высказывание господина де Годсвена. Орден Клыков вправе самостоятельно назначать или снимать своих представителей с расследования, не советуясь об этом с другими сторонами. Наш действующий представитель, Форест фон Лабарр, осведомил вас о нашем решении, и вы обязаны были его принять. — Имею возражение, — снова воспротивился Эрин. — Я считаю ваше решение ошибочным с дипломатической точки зрения. Гейдж Кавелье не имел никаких нареканий и принимал активное участие в совместном расследовании. Форест фон Лабарр, несомненно, принёс делу пользу: активно участвовал в патрулировании, возглавляя смешанные отряды, искал зацепки и прикладывал усилия к поимке преступницы. Он — ценный кадр в оперативной работе. Однако, Форест фон Лабарр некомпетентен в дипломатической стороне вопроса и не имеет навыков в ведении переговоров между сторонами, с чем прекрасно справлялся Гейдж Кавелье. Мы не оспариваем ваше право на распоряжение кадрами, однако, мы вынуждены запросить нового дипломатического посла для продолжения расследования. Поскольку мистер Лабарр нашим требованиям не соответствует. — На данный момент мы не располагаем такими кадрами, — невзначай пробросил Ноэль, позволив Гримальду и Гилберту ощутить, как они, согласно его завещанию, проваливаются впросак. — Орден Клыков принимает ваше требование, однако, мы запрашиваем временной ресурс на решение вопроса. — Мы вынуждены отказать, — впервые за всё время спокойно, но строго высказался Долан Бейкер. — От лица старейшин общины оборотней. Поимка преступницы не терпит отлагательств, сотрудничество сторон должно быть налажено сейчас же. Алан бросил короткий взгляд на отца и нахмурился. В эту секунду он впитывал его методы ведения дел. То, как он поддерживал вампиров в необходимых ситуациях, но не благоволил им, когда это позволяли обстоятельства. Это было похоже на вдумчивую партию в шахматы — каждый ход необходимо было грамотно продумывать, прежде чем двигать фигуры. — Поддерживаю. — холодно вступилась Гвинерва, показывая, что благосостояние Ковена всё же находится в приоритете перед дружбой с вампирами. — Слово древнего вампира, ближайшего слуги темнейшего властителя ордена Клыков. Я предлагаю оставить Фореста фон Лабарра единственным представителем под мою ответственность, — заступился Гилберт. — Он будет осведомлён о своих нарушениях и наказан. Уверен, что акты неповиновения с его стороны не повторятся. — Как занятно, — едко хмыкнул Ноэль, потирая щетину. — Вы просите второй шанс для него, господин фон Лабарр? Разве не Вы сегодня заявили, что на посту данной важности прощение проступков непростительно? — Отставить, — рыкнул Гримальд яростно. — Я обязуюсь предоставить дипломатического посла в ту же секунду, как Форест фон Лабарр нарушит установленные сегодняшним собранием правила. В зале для совещаний загорелись жаркие споры. Долгое время никто так и не мог прийти к согласию. Одни требовали вернуть Гейджа Кавелье в расследование, вторые настояли на том, что это невозможно. Вспыхивали диспуты о заявлении новых кандитов из числа служителей, но длительные прения приводили к тому, что этот вариант не получится воплотить в условиях оговоренной срочности. Только ближе к закату было принято решение утвердить последнее предложение Гримальда. И это говорило о том, что вампиры, своего рода, одержали сокрушительную победу, покинув поле боя с наименьшим количеством морального урона. Словом, было стойкое ощущение, будто собрание провелось практически напрасно. Оставалось только надеяться, что Форест получит по заслугам и впредь будет осторожнее в выражениях.

✝

С солнечного зенита прошли часы. Решимость Гейджа окрепла в гнетущей тишине подземелья. Солнце начало спускаться к горизонту, отбрасывая длинные тени на влажную почву. Прохлада охватила землю. Гейдж не мог предположить, сколько сейчас времени, потому что в месте, где его заточили, не было ни часов, ни окон. Звук приближающихся шагов разнёсся по коридору, заставив сердце Гейджа участиться. С каждым шагом тяжёлое ожидание росло. Дверь со скрипом распахнулась, и Гейдж с готовностью поднялся, чтобы выйти. После собрания вампиры едва успели добраться до поместья в срок. Форесту должно было хорошенько достаться, потому что Гримальд находился в неутолимом гневе, требующем выхода через чужие страдания. Быть может, он не счёл бы провинность Лабарра серьёзной, если бы самолично не столкнулся с принесённым ею позором. Но, в любом случае, у него не было времени наказывать Фореста, потому что первым очередь занимал Гейдж. Царственное присутствие самопровозглашённого короля усиливалось собравшимися в зале суда вампирами, ожидающими сочного зрелища. Пришли многие из тех, кому пришлось подвинуть дела ради посещения этого спектакля. Не все присутствующие были наполнены радостью от предвкушения падения Гейджа, но те из них, кто не оказался преисполнен жаждой захватывающей сцены, чувствовали себя обязанными здесь присутствовать. Гейдж, несмотря на своё избитое состояние, стоял прямо и с честью встретил взгляды наблюдающих за ним товарищей, которые пришли засвидетельствовать своими фотографирующими глазами его унижение. Натянутая решимость сменила страх в его глазах. Он не отводил взгляда и не смел смотреть себе под ноги, нет, открыто окидывал своим всеобъемлющим взором хорошо знакомые лица, заставляя их тесниться и первыми опускать головы. Отделяя лица друг от друга, Гейдж заметил, что Жаннетт Шамплен не оказалось в рядах зрителей. Ему стало приятно, что она не пришла. Что не побоялась очередного взыскания за свою невовлечённость в дела ордена. Её отсутствие говорило о том, что она не только знает Гейджа очень хорошо, но и ценит его достоинство. Когда его поставили на колени и велели по пояс раздеть, тьма сгустилась. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как звон в ушах одолевает сладкие речи Гримальда, глумящегося над его уязвимым положением. Началась порка. Гейдж явно пропустил этот момент и ощутил, что всё началось, только тогда, когда его оголённой спины коснулась тонкая опалённая железная цепь. Красная от своей ярости. Он сдержался, закусив губу, и не позволил себе закричать. Первый удар вбил в него тяжёлые воспоминания о детстве, когда его с замаха били за невинные мальчишеские шалости. Перед глазами померещился отец с толстым кожаным ремнём, крупная пряжка которого всегда задевала нежную детскую кожу особенно больно. Тогда отметины на коже могли неделями нести знамя наказания, но сегодня след от немилости надзирателя затянулся в считанные секунды. Второй удар позволил ему ощутить, как разрывается обожжённая плоть, как новая рана ложится на место прежней, усиливая приливы адской боли. Гейдж тяжело выдохнул через нос и смело посмотрел в толпу, затаённо впускающую в свои уши лязг горячих цепей, гневно ударяющихся о позвоночник. Вторая рана не испарилась столь же быстро, что и первая. Третий удар оказался особенно кровавым, когда цепь отлетала от спины, оставшиеся на ней тёмно-бурые капли полетели в воздух. Гейдж невольно мотнул головой, и пышные кудри, окроплённые кровью, свалились на его лицо, спрятав побежавшую по щеке слезу. Он всё также не выронил ни звука, и это было физическим свидетельством его силы, потому что теперь увечья стали задерживаться на его теле, наслаиваясь друг на друга. Четвёртый удар выбил из него ещё несколько слёз, которые застелили глаза. Он прокусил губу до крови, и теперь тонкая струйка, огибая подбородок, росла по шее и груди. Гейдж знал, что должен перенести эти ужасные муки достойно, но не знал, где ему найти силы, чтобы это сделать. Становилось всё больнее. Пятый удар заставил его обессиленно чертыхнуться, бесконтрольно наклонившись корпусом вперёд. Гейдж вовремя выставил руки перед собой, чтобы не пропахать носом залитый его собственной кровью пол. Вся его спина была в утекающей из тела крови, а боль только продолжала нарастать. Раны больше не заживали. Пока порка продолжалась, произошло нечто неожиданное. Вампиры, ещё совсем недавно горячо поддерживавшие наказание Гейджа без особой на то причины, начали сомневаться в своих действиях. Чрезмерная жестокость наказания стала очевидной, поскольку стойкость и достоинства Гейджа сияли сквозь его мучение. По толпе начал разноситься шёпот сомнения, ропот сожаления и неуверенности. Многие вампиры посчитали, что это зрелище не может принести ожидаемого наслаждения. Перед ними страдал тот, кого они уважали — страдал несоизмеримо с причиной, по которой его отправили на это страшное издевательство. В этот момент орден Клыков стал свидетелем не только стойкости Гейджа, но и коррупции, которая запятнала их стремление к справедливости. Кто-то тихо и почти неслышно заявлял, что это следует прекратить. Некогда единый фронт обвинителей начал рушиться, их убеждения пошатнулись. Гримальд, почувствовав перемену настроения в воздухе, наблюдал за разворачивающейся сценой. — Семь… Восемь… — звучало в тон бездушному лязгу остывающего железа. — Остановиться! — голос Гримальда неуправляемой грозой разлетелся по просторному залу, полному изысканного золота, горящего воска и воспалённых глаз. Порка прекратилась, и в зале воцарилась глубокая тишина. Гейдж тяжело дышал, чувствуя, что его спина горит и разрывается от боли. Солёные слёзы жаркой горечью огибали его бледные щёки. С влажными растрёпанными волосами, повешенной к земле головой, он как мог старался оставаться в сознании. Перед глазами всё шло пятнами от сильной кровопотери. — Господин де Годсвен, назначено ещё семь ударов. — робко напомнил Гилберт. — Довольно с него. Он не согрешил на пятнадцать! Хватит! — Гримальд вспыхнул спичкой, полностью погрузившись в ярость, которая затуманила ему голову. Никто не мог понять, что за мысль овладела первородным вампиром. Он был охвачен бесконтрольной злостью к самому себе, что было ему несвойственно. Выдернув из рук Фореста остывшую цепь, Гримальд хлёстко полоснул ею самого Фореста сквозь одежды. Форест от неожиданности машинально укрылся, и цепь закрутилась на его руке, точно дьяволов змей. Ему хватило мочи не взвизгнуть от боли, но обрушенное чувство достоинства, Гримальд знал, принесёт ему куда больше страданий, чем неудавшийся замах розги отмщения. — Это тебе за то, что ты позоришь честь ордена Клыков перед договором Крови! А теперь проваливайте все, Бруты! Исчезните, пока горит чёртова спичка, иначе каждый отхватит сполна! И ты Гейдж! Убирайся! Убирайтесь все! — окунувшись в приступ ослепительного безумия, завопил Гримальд. — Предатели! Держите крепко свои головы! Я всех вас сожгу, нечестивые Иуды, вы пудрите мои мозги, садитесь на них как мухи! Презираю! Тяжёлая окровавленная цепь с песней возмездия развевалась в воздухе, пока все, находившиеся в зале, в панике толпились у выхода, желая покинуть поместье до тех пор, как случится что-нибудь страшное. Казалось, одного Гейджа не затянуло в круговорот толпы. Весь свой рассудок он сосредоточил на том, чтобы не лишиться чувств. Обзор сужался, плавая, в ушах звенело. У него даже не было сил, чтобы подняться на ноги, поэтому Ноэль схватил его под руки и настойчиво повёл прочь, приговаривая, что ему уже сполна досталось. Оставшись в одиночестве, Гримальд пошатнулся и грохнулся на свой трон, оглядывая опустевшее помещение помутнённым взглядом. Он вдруг ощутил, что всякий из его подданных был сожжён в пламени греха и лжи. Что все они — набитые синтепоном манекены, влачащиеся за ним хвостом. А главное, что пришло на ум Гримальду — один из тех, кого он видел сегодня в зале, наблюдал за наказанием Гейджа с особым чувством торжества. Ведь являлся предателем, прятавшим за своим чинным выражением знание, что переполох с Луизой — следствие его козней. Всё, что Гримальд создал, всё, что укреплял более пятисот лет, начинало разваливаться вопреки тому, сколько ножей было сточено о сердца предателей. Его ближайшая свита, тщательно испытанная и надрессированная, сбоила и шла трещинами как старый кафтан. У всех на глазах нерушимый союз, верхушка власти ордена Клыков, превращалась в квартет танцоров, которые в своём деле столь бездарны, что ломают друг другу ноги. Закрыв лицо руками, Гримальд де Годсвен шептал резкие проклятья и наихудшие пожелания для каждого, чьё имя мог вспомнить. Некоторое время он находился на грани того, чтобы затопить поместье ордена кровью. Чтобы снять голову с каждого и создать замечательную поляну кольев, нашпигованных дрянными вампирами, каждый из которых его предал. Впрочем, раскидывая остатками рассудка, Гримальд понимал, что у него нет второй попытки, чтобы возвести свою империю. Когда Гримальд вбивал в землю первый кол, оборотни и ведьмы были также угнетены и слабы, как и он — одинок. Сегодня, оставшись последним вампиром во всей Америке, Гримальд обрёк бы себя на скорую гибель. И пускай убить его можно было бы лишь определённым способом, никому неподвластным, спокойной жизни ему бы явно не дали. Он был загнан в угол перед своими сомнениями. — Мне нужна кровь… — прошептал Гейдж, приложившись виском и ладонями к холодной стене. На его плечах висел пиджак, брюки, сзади, пропитались стекающей по спине кровью. Кожа горела, каждый след от розги наполнялся мучительной болью, заставляя испытывать агонию ужаса. Гейдж не мог открыть глаз, потому что увидел бы перед ними только головокружительную муть. Тело требовало подпитки, но Гейдж знал, что ему не положено. Ещё перед выходом в зал он услышал, что не получит ни капли крови из донорского фонда, а выйти на охоту сейчас не представлялось возможным — Гейдж знал, что разорвал бы в клочья первого прохожего, не озаботившись о том, чтобы эта сцена не встретила свидетелей. — Я хочу убивать… — бессознательно выронил он, вытирая ладонью собственную кровь, засыхающую на губах. — Прости меня, Боже… Чувствуя, как подгибаются ноги, Гейдж последовал за внутренним импульсом и начал спускаться вниз по стене, но Ноэль удержал его на весу. — Выпей моей, — оглядевшись, чтобы убедиться, что в коридоре больше никого нет, велел Ноэль. Он протянул Гейджу своё запястье, наскоро расстегнув золотые запонки, которые с глухим звоном ударились о пол. Гейдж, не помня себя, прилип ртом к его коже и метко прокусил вены, почуяв поблизости слабый аромат проклятой крови. Снизу он вцепился в запястье Ноэля ладонью, и хватка его укреплялась по мере того, как крупные глотки наполняли пересохшее от застывших в нём криков горло. Ноэль с честью терпел приливы боли, прекрасно понимая, что они не сравнятся с теми, которые испытал его сын. — Хватит, — заботливо велел Ноэль, оттолкнув от себя лоб Гейджа. — Сейчас ты не видишь меры, но перебарщивать не стоит. Потерпи секунд десять, начнёт легчать. Гейдж бессознательно кивнул и опустился на пол, подтирая чёрную жидкость с щеки пальцами, которые с аппетитом облизал. Он застыл в неведении, наполняясь силой, которую отобрал у своего отца. — Прямо как раньше… Помнишь, Томми, как я поил тебя своей кровью, чтобы ты перестал убивать людей? — хрипло усмехнулся Ноэль, отыскав слабый повод для улыбки. — Точно… — постепенно приходя в себя и чувствуя, как боль отступает, хмыкнул Гейдж. — А потом я узнал, что это лишь плацебо. — Я всегда говорил, что тебе следует научиться верить в то, что ты способен держать себя под контролем, — припомнил Ноэль. — Пусть кровь вампира не утоляет голод, она даёт силы на заживление. Это главное. Приведи себя в порядок и езжай домой. Ты вынес это с достоинством и можешь собой гордиться. Гейдж слабо кивнул, мысленно восхваляя небеса за то, что мучения постепенно его покидают. Ещё меньше минуты назад он хотел разорвать кого-нибудь на куски и обмазаться чужой кровью, но сейчас он почти чувствовал себя готовым вымыть прилипшие ко лбу кудри, оттереть с тела запёкшуюся кровь и сесть в автомобиль, чтобы доехать до дома. Он всё ещё не верил, что порка кончилась — казалось, проще было принять мысль, что во время неё он сошёл с ума и теперь летал в вымышленных мирах, пока его тело находилось всё там же, в луже крови под натисками раскалённых цепей. Ему было плевать, что случится дальше. Самое страшное оказалось позади.