Ⅺ.

— Орден перестаёт быть безопасным укрытием. Ныне он — вражеское логово, где повсюду распиханы ловушки… Сперва непозволительное скотство, настигшее многоуважаемого господина Гейджа Кавелье, но сегодня же весть о пристальной слежке… Безобразно. Станет ли кто из нас впитываться в грязь, позволяя топтать себя? Вздор!.. Слова и эпитеты где-то отличались, но истинная суть молвы, пошедшей по членам ордена Клыков, звучала именно так. После собрания сторон союза Крови орден обязан был объявить о своём карт-бланше на вмешательство в частную жизнь собственных подданных. Эти новости были восприняты клыкастой публикой очень холодно. Общество вампиров оказалось на грани смуты, потому что никто не был доволен таким исключительным ужесточением порядков. На фоне этой картины, иронично, ситуацию, затронувшую Гейджа Кавелье, возвели в абсолют. Все его завистники, мнимые друзья и тайные соперники стали говорить о нём, как о святом на распятии. При этом ему не отправляли трогательных писем, не выражали соболезнований в телефонных звонках и неожиданных дружеских визитах. Право, никому не хотелось влезать к Гейджу Кавелье под кожу в поисках его задетых чувств и побитого достоинства. Никому не казалось необходимым утешить его и обсудить с ним случившееся. Однако, глядя на суд над Гейджем, вампиры видели в нём мученика, видели отражение себя и понимали, что начинают находиться в опасности, рискуя повторить его участь за малейшие провинности. Словом, в глазах детей ночи властители уже не были столь безукоризненно авторитетны, покуда сомнения о необходимости повиноваться закрадывались в каждую вторую голову. В ряды ордена Клыков выбирались лучшие из лучших, потому к слову «вампир» можно было практически безоговорочно подобрать синоним толка «острый ум» или «проницательный взор». Разумеется, всем было видно, что знать из высшей лиги переживает не лучшие времена, потеряв одного из своих верных воинов и подставившись под удары членов других альянсов. Не говоря уже о помутнении, которое настигло короля… — Вот, что мы сделаем… Ежели градус накаляется, а толпа чрезмерно зубаста, не станем идти против ветра, — сакральный шёпот Гримальда разносился по залу совещаний, пока его дрожащее спокойствие оказывалось на волоске. — Ведь довольно изобразить деятельность, по боле… Как оно проверится? Кем, где и когда? В последнее время Гримальд де Годсвен окончательно рассеялся и потерял голову, поскольку абсолютно ничего не двигалось по тому же течению, что и его планы или надежды. Казалось, он был абсолютно безумен всегда, на протяжении всего пути, который одолел орден Клыков. Однако, ухудшение оказалось возможным, и именно в такой ответственный момент ему суждено было случиться. Что, глобально, составляло его «безумие»? Безжалостность, кровожадность, бездушность. Гримальд имел странные поведенческие привычки, чуждые флегматичным аристократам. Он общался на контрастных интонациях, активно жестикулировал, не боясь уронить со стола бокал и облить кого-нибудь. Он не сочувствовал, не сострадал и, по боле, с удовольствием наблюдал за чужим горем. И тем не менее, формально, Гримальд был в своём уме. В холодном, бесчувственном, жестком уме. А всё же в его пределах. Но один переломный момент заставил его сознание вывалиться за чёткие рамки. Гримальд стал злее и подозрительнее. Его одолевала большая паранойя, чем когда-либо. К примеру, он мог идти по коридору и ни с того, ни с сего прыжком прильнуть спиной к стене, чтобы её, спину, никто не проткнул. Даже если коридор был смертельно пуст. Раньше он, самое большое, резко оборачивался и пристально вглядывался в пустоту помещения, пытаясь поймать слухом колебания предательства. Но теперь он стал беспокойно ходить кругами, неслышно бормотать себе под нос, разговаривая с призрачными фигурами, посылать за просьбами, которые тут же велел отменить. Стал кричать и шептать, петь и грохотать, рыдать и хохотать, швыряться предметами. — Мы должны аккуратно убирать своих недругов! Аккуратно! Словно осень убирает с вяза листья! — твердил Гримальд полуболезненным бредом. Члены совета внимали и слушали, но Гримальд вещал столь бессвязно и противоречиво, что было проблематично отделить вершки от корешков. Его монологи были длинными, монотонными, бессвязными, комковатыми. Он прыгал с темы на тему, никому не давал высказаться и в битый раз повторял одно и то же тоном, подходящим для совершения открытия. При этом, важно знать: ни в коем случае нельзя было сообщать господину де Годсвену, что он повторяется. Этот порочный круг замыкался. Сперва ключевая мысль его речей крылась в том, чтобы следить за членами ордена, но тайно, без их ведома. После он велел по гроб жизни оставить их всех в покое — то есть на вечность отречься от радикальных идей преследования. Затем Гримальд начинал говорить о хитро спланированных убийствах, предлагая очистить орден от неких предателей. Кто считался предателем и по какой причине — не уточнялось. Но было наверняка понятно, что их было бы неплохо рассоединить и истребить по одиночке — словно у них уже был целый организованный отряд, в котором каждый отвечал за свои собственные пакости. А главное, Гримальд вещал как тот, у кого уже имеется конкретный список с именами врагов, которых необходимо истребить. Гримальд подозрительно оглядывал немногих присутствующих, вытаскивая из них души и чувства, а после по щелчку менялся и снова говорил о том, с чего начинал, сбросив со счёта все свои прежние длинные рассуждения. У его недугов были корневидные причины, которые не составляло труда отследить. Напряжённая политическая обстановка могла бы не превращаться в трагедию, но суд над Гейджем для Гримальда де Годсвена окончился нервным срывом. Тяжёлая атмосфера, молчаливое осуждение толпы, в которой прятался хитрый и бесстыжий затейник хаоса, рушащего неповторимый авторитет короля… Тем вечером Гримальд де Годсвен был непривычно уязвимым, и повсеместные возмущения вампиров, которые услышали, что в их конфиденциальные жизни планируют вломиться со слежками, сделали своё дело. Гримальд видел, как его власть ускользает песком сквозь пальцы. Как в разумах его подданных зарождаются семена сомнения и осуждения. Как любое его действие, направленное на сохранение баланса, оказывается провалено и тянет за собой неприятные последствия. Вся его жизнь была положена на создание ордена Клыков и поддержание его величия. Это было его детище. Его рука кукловода, предрешающая судьбы, его школа для новообращённых, ведомая опытными союзниками, его безупречная иерархия, похожая на красивый многоярусный фонтан. Гримальда не отпускала мысль, которая выстрелом пришла в его голову во время судебной процессии. Пока Гейдж смиренно выносил порку, доказывая свою верность и своё достоинство, пока Форест послушно выполнял долг надзирателя, а их названные отцы сидели по правую и левую руки от трона, наблюдая за наведением порядков… Всё это время в толпе, собравшейся засвидетельствовать ритуал, находился тот, по чьей вине всё это случилось. Он оказался приглашён на процесс и получил зрительское место — возможно, даже далеко не самое последнее. Он зашёл в зал с прямой спиной, обходительно поздоровавшись со всеми, и отыскал то самое место. Место, с которого он внимательно наблюдал, как Гейдж получает наказание за то, что уступил ему. Беспорядок, охвативший тихий спокойный городок, распри альянсов и полнейшая анархия, распустившаяся на плодородной почве ордена. Это всё значило, что уже долгое время кто-то вёл интригующую игру на стороне. Все попытки противодействовать оканчивались крахом. Свержение Гейджа, позорная осечка Фореста, всеобщее недовольство и надломленные порядки — всё это было только на руку Луизе и её безликому создателю. Ведь Луиза оказалась не только подготовлена к схватке физически. Её сноровка и храбрость, несомненно, можно было отметить как феномен, однако же, победить в честном бою у Луизы не вышло. Помимо прочего, она, похоже, заочно знала Гейджа и знала, куда следует надавить, чтобы он превратился в более слабого уязвимого противника. Вполне вероятно, ей было известно что-нибудь компрометирующее и о других членах ордена, которые могли попасться ей на пути к… А к чему вёл её подлый противнический путь? Какие же цели, всё-таки, преследовала Луиза, и кто являлся кукловодом, стоящим в тени за её изящной, но волевой спиной? Вечники, преисполненные сверхъестественной силы и жажды крови, по праву могли считаться чрезмерно трудной аудиторией. Было сложно обвинить Гримальда в сумасшествии, пока он умел удерживать пыл проклятых мертвецов и направлять целую толпу таких в одну сторону. Его правление было сколочено на страхе и бескомпромиссной жестокости, потому что иначе обуздать общество вампиров, быть может, даже не представлялось возможным. Каков был бы орден, если бы имел более мягкого властителя? И если бы этот властитель не был вечным. Паранойя охватила господина де Годсвена при осознании, что у него отобрали контроль над ситуацией. Самый главный страх Гримальда — народ вампиров, воинственно шествующий в поход за его головой. И пусть недовольным вампирам было далеко до организованного бунта с целью свержения власти, у страха глаза всегда были велики. И глаза эти неугомонно твердили Гримальду, что он отыщется в час-другой мёртвым, если сомкнёт глаза в своей постели хоть на миг. Вампирам был практически не нужен сон. С физической точки зрения, кровь и изредка вода — единственное, что было необходимо для поддержания жизнедеятельности. Однако, полное отсутствие сна крайне пагубно сказывалось на психике, так как работящему мозгу необходимо время для отдыха и перезагрузки. Это должна была быть хотя бы одна ночь в неделю. В крайнем случае — в две, хотя многие вампиры для ясности ума предпочитали спать хотя бы раз в пару дней. Более того, вампиры, которые редко спали, вынуждены были потреблять больше крови. Но вампиры, полностью отказывающиеся от сна, обрекали себя на сумасшествие. И то, что Гримальд предпочитал абсолютно не спать месяцами от страха не проснуться, играло свою роль в его деструктивном поведении, которое теперь могли свободно наблюдать его подданные. В ночной тишине, в глубоких сумерках, Гримальд оглядывал всеобъемлющую тьму ледяными глазами и отпирал те двери, за которые никогда не заходил никто, кроме него самого. Он водружал на пшеничные кудри хрустальную корону и наворачивал круги по тайным комнатам, призывая крохотные чувства безопасности вылезти со всех тёмных углов и собраться в одно большое, внушительное. Но из мрака никто не откликался на его молитвы.

✝

Гейдж проснулся с чувством небывалого облегчения. По крайней мере, ему хотелось верить, что это так. Прошлым вечером его душа улетела в бездонную пропасть, наполненную кровожадной тьмой, и он прилично напился, чтобы забыть об этом. Напился в компании доброй подруги Жаннетт Шамплен, и ей же почти до самого рассвета изливал душу, сожалея об упущенных возможностях и возмущаясь несправедливым отношением к своей персоне. Он был искренне рад, что больше его не должны заботить строгие рамки законов и обязательства перед вышестоящими. Но он также ощущал себя погружённым в траур по ряду нескольких причин. Хотя Гейджа по праву можно было считать одним из самых прогрессивных вампиров, беря в учёт его солидный возраст, в нём всё же присутствовала некоторая старомодность. Выражалась она в основном в привычке следовать определённым традициям, среди которых ярче прочих выделялись потребность в устойчивом тылу и верность своим идеалам. Скажем, для слепого важно, чтобы все мелкие вещи в доме всегда неизменно лежали на своих привычных местах. В противном случае появляется риск столкнуться с дезориентацией. Точно также дрессированные собаки всегда придерживаются определённых паттернов поведения, потому что знают, что только в случае послушания остаются хорошими мальчиками и девочками. Гейдж знал, как должен себя вести и что ему необходимо делать. Ему было понятно, как может начаться, пройти и окончиться его день. Гейджу было известно, что за его действиями следят, что его действия оценивают. Ему было важно соответствовать определённым стандартам, и он выучил своё ремесло до того искусно, что модель его поведения превратилась в автоматическую. Ему придавали определённую огранку, вытачивая его под безукоризненную верность и исправное выполнение задач. Возможно, сравнение его рутины с тяжбой слепца или с малосознательной собачьей жизнью звучало несколько тоскливо. И тем не менее, Гейдж чувствовал себя наиболее комфортно, когда его жизнь была в основном стабильна. Тогда у него было гораздо больше сил на открытие новых горизонтов. Он утратил запал на сожжение мостов и желание совершать спонтанные решения, за которыми следует ворох непредвиденных последствий. Он привносил в свой быт новшества последовательно и неспешно, позволяя им стать новой деталью уже целостной картины. Совершал спонтанные действия, ранее им несовершённые, по наитию интуиции и голосу желания, а не от необходимости. Гейдж был уверен, что ему придётся покинуть пост приближённого только в случае собственной смерти, поэтому никогда не задумывался, каким будет его первый шаг в случае отстранения. Порой Гейдж даже размышлял о том, наступит ли день, когда он решит, что чаша заполнена до краёв и самостоятельно убьёт себя, чтобы поставить точку в этом бесконечном драматическом романе. Но он давно забыл вспоминать, какова цена свободы и обычной человеческой жизни, которой ему вроде бы так сильно хотелось — действительно, ведь давно и не хотелось вовсе. Этого хотеть было попросту больно и бесполезно, точно специально бить себя молотком по пальцам, прицеливаясь мимо гвоздя. Он примирился с тем, что ключ от клетки, в которую его когда-то заточили, всегда на поясе у господина. Примирился с тем, что клетка усыпана мягким сеном и даже достаточно просторна, чтобы поладить с мыслью провести в ней вечность. Были тяжёлые и жестокие времена. Времена, когда хватка господина де Годсвена была железной, а его идеи были свежи и безупречны. Его замысел был отыгран чётко по нотам, и постепенно Гейдж, насколько он мог, стал бездушной машиной, отказавшись от человеческой потребности в свободомыслии. Суды над ведьмами, войны за независимость и первые неуверенные шаги подрастающей демократической республики, окружённой терпкими взглядами престарелой монархии — Гейджу было не до того, чтобы продумывать план пробега. Да и, пожалуй, в то время ему бежать было совершенно некуда. Куда бы он ни пустился, ему бы везде пришлось одинаково дурно. О самоубийстве, право, Гейдж старался себе запретить думать. Помимо того, что мир мёртвых был ещё более устрашающе таинственным, чем враждебный мир живых, Гейдж знал, что самоубийство — сильнейший из грехов. Отец воспитал его так, чтобы любую жизненную трудность, даже самую уничтожающую и паршивую, он принимал с достоинством. Он заводил романы, встречая на пути девушек, к которым чувствовал интригующую симпатию или даже настоящую влюблённость. Он путешествовал в другие штаты и порой даже покидал материк, чтобы побывать в Европе. Но всё это время Гейдж мог шагнуть настолько далеко, насколько позволяла длина цепи, соединяющей его с якорем, глубоко засевшим в земле. Что бы он ни делал, а слышал отдалённый лязг цепей и знал, что «ему позволено». Позволено жениться, позволено провести уик-энд в винодельческом регионе Франции, позволено поступить в бостонский университет и получить новую профессию. Теперь он банально не знал, что будет дальше. Да, первое время молодой вампир по имени Томас Скелтон жаждал сломать прутья клетки и вырваться на волю, позволив судьбе направить его путь. Однако, его строптивость удалось укротить, и последние три века Гейдж был покорен своим хозяевам. Ради того, чтобы себя не ранить, Гейдж перестал мечтать о том, чтобы выбраться из-под гнёта долга и обязательств. В тенистом болоте он шёл ровно по следам, проложенным своим названным отцом, на перепутье он заглядывал в нарисованную древними вампирами карту, чтобы узнать, куда следует двигаться. Эта жизнь была не так уж и плоха. Пока его чувства могли втоптать в грязь, а на его выбор могли повлиять, он не должен был думать о том, каково существу вроде него придётся в одиночестве. Однако, что-то в Гейдже всё-таки воспротивилось долгу, за что он незамедлительно поплатился. Казалось бы, его ошибка была так незначительна. И всё же, сам факт вопиющего неповиновения заставил господ судить его по всей строгости. Теперь его вера в цель, оправдывающую средства, была не так крепка. Поэтому ему следовало наконец-то подумать, каким будет его собственный маршрут. Он любил путешествовать. Но, в связи с расследованием, уезжать было запрещено. И вероятнее всего, если бы это ограничение не действовало для всех членов ордена, оно бы вступило в силу конкретно для Гейджа. Побег он тоже не рассматривал как один из курсов для свободного плаванья, поскольку не был готов превратиться в персону нонграта для собственной родины. Тем более, зная, что ставшие ему врагами господа рано или поздно не превратятся в мертвецов, а будут целую вечность следить за тем, чтобы голова Гейджа, заново появившаяся в Салеме, незамедлительно отправилась на плаху. «Родина», всё-таки, значила для Гейджа гораздо больше, чем должность и всенародное одобрение. Эта земля была местом его силы и слабости, его надежды и отчаяния, его любви и ненависти, его добродетели и греха. В этой земле лежали его предки и стояли фундаменты зданий, которые видели историю его жизни. А если бы он решился обрести абсолютную свободу и отречься от ордена, единственное, что его бы потенциально могло спасти — безвозвратное бегство к горизонту. Россия или Австралия — чем дальше, тем лучше. Но сколько себя помнил Гейдж, энтузиастов, решивших избежать конвоя системы, ловили раньше, чем они покидали штат. В основном на это решались молодые вампиры, полные энергии и веры в светлое будущее, но против команды опытных членов ордена, заручившихся поддержкой тёмной магии, любые усилия были ничтожны. В конце концов, все они лишались своей головы и оказывались забыты в тёмных уголках Америки, до которых смогли добраться живыми. Да, дело было в том, что вампиры из ордена Клыков зародились на землях Северной Америки, и, хотя они не имели такой зависимости от родины, как ведьмы, кормящиеся лаской дьявола, покинуть это место было практически невозможно. Гримальд де Годсвен не желал, чтобы в разных уголках мира появлялись суверенные кланы, имеющие своё вооружение и свои хитрости. Ему было вполне удобно, чтобы вся власть вампирского рода оставалась в его руках. И так как он был одним из первых вампиров, увидевших свет, у него была возможность воплотить свои мечты в реальность. Пускай, конечно, существа, подобные вампирам, были замечены и в других уголках земли, точно как и ведьмы. Но можно было сказать наверняка, что нигде по сей день не было такой развитой цивилизации нечисти, как в бесславном Салеме. Торопиться было некуда. Гейдж знал, что со временем найдёт себе подходящее занятие, но доля правды была в насмехательствах Фореста: теперь ему вряд ли станут ярко улыбаться, а о приглашениях на светские вечера и вовсе следует забыть. — Впрочем, пришла пора взвесить цену этого лживого маскарада и признать, что она не столь велика. Опасаться стоило лишь того, что орден в лице Гримальда де Годсвена сделает всё, чтобы Гейдж не начал жить счастливо. Следовало ожидать, что его не оставят в покое. Не забудут о нём, как о настоящем изгое, которого исключили из общества. Он станет громоотводом, и каждая молния в грозу будет бить именно по нему. Гейдж вспоминал гадания Вивьен и начинал понемногу усваивать истинные значения карт, выпавших на его путь. Хотя и без карт таро он был в состоянии понять, что эта выволочка с прилюдной поркой — не конец его мучениям. Тем не менее, он не мог предугадать следующий шаг ордена по отношению к нему. Поэтому наиболее мудрым решением Гейджу показалось фоновое ожидание и попытки строить свой новый быт до тех пор, пока Гримальд не освободится, чтобы строить новые козни. Он решил начать свой день с нового бокала вина. К утру он обыкновенно выбирал лёгкое вино — белое полусладкое. Красное откупоривал не раньше полудня, считая обратное настоящим кощунством. Качая его в руке, Гейдж разглядывал холодный тенистый пляж, который замечательно было видно с просторного балкона, украшающего фасад мансарды. Мысленно он строил планы на день, с умиротворением отмечая, что любую его задумку в этот раз очень маловероятно кто-нибудь нарушит. Теперь его не выдернут из постели красавицы для срочного собрания, не заставят явиться в полицейский участок вместо открытия антикварной лавки. Да при желании он и вовсе мог бы отправиться на поле для гольфа, нанести визит в яхтенный клуб или присоединиться к волонтёрам, собирающим мусор на побережьях. Может, Гейдж не был смертельно опечален тем, что лишился прежнего статуса и уважения. Светские вечера — искусная скука и голая тоска, собрания совета — откровенное испытание для нервов, а быть связующим звеном между низшим сословием и монархической семьёй древних вампиров — самое кошмарное развлечение из представленных. Однако, Гейдж был действительно опечален тем, что ему не удалось удержаться в расследовании. Как гуманист, он считал важным сделать посильный вклад в безопасность своего города и принять участие в поимке хитрой хладнокровной преступницы. Хотя Фореста Гейдж сильно недолюбливал, он не сомневался, что тот прекрасно справится с решающей схваткой. Тем не менее, было прискорбно, что Гейдж её уже не увидит. Он ведь даже пообещал Луизе, что лишит её жизни собственными руками. Пообещал и своей погибшей возлюбленной, что очистит её честь от крови, которую пришлось пролить в зале суда. Впрочем, Гейдж успокаивал себя тем, что сделал всё возможное. Теперь всем не только было известно, что Элоиза невиновна — это случилось само собой. Теперь, благодаря Гейджу, лицо и характер преступницы был ключевой деталью расследования, заметно приближающей его к успеху. «Теперь меня это не касается, и впору торжествовать, что это так» — тяжко вздохнул Гейдж, медленно потягивая из бокала белое вино. Ему определённо не хватало времени, чтобы погасить обиду за такой безвкусный и дешёвый конец верной службы, продлившейся несколько столетий.

✝

На небо плавно взошло прохладное пасмурное утро. Для многих работящих горожан оно начиналось одинаково. По улице пролетал велосипед почтальона, разбрасывающего по ухоженным газонам свежие газеты, на кухнях появлялись сонные женщины, выдумывающие, чем накормить детей и мужей перед новым днём. Для Стивена Аркетта начало дня тоже вышло умиротворённым. Когда он проснулся и завернулся в махровый халат, чтобы выйти на крыльцо и подобрать газету, ненароком улетевшую в ухоженный розовый куст, на кухне его уже дожидался завтрак. На ходу разворачивая вестник, он включил автоответчик и прослушал немногочисленные голосовые сообщения, среди которых, к счастью, не оказалось ничего важного. Это означало как минимум то, что ему не придётся сию секунду прыгать в брюки и стремглав мчаться на работу, позабыв об утренних ритуалах пробуждения. Тогда он включил местный канал, за которым, в последнее время, горожане пристально следили. По Салему гуляло слишком много дурных новостей, и из всех информационных средств, таких как газета или даже автоответчик, телевидение неотрывно лидировало. Пока Стивен читал утреннюю газету и пил горячий чёрный кофе, его жена пудрила лицо и надевала любимые золотые серьги, подаренные на пятнадцатую годовщину брака. Они вышли из дома вместе, он подвёз её до офиса и отправился по своим делам. Вместе с тем, как маленькое рыбацкое поселение расширяло свои границы, превращаясь в город, на территории Салема появилось несколько церквей с разными религиозными уклонами. Общество менялось, оставляя позади прежние радикальные взгляды, которые когда-то казались непоколебимыми. Сегодня каждый житель Салема мог придерживаться своей веры и свободно молиться своему Господу, не ощущая фантомного преследования религиозных ужасов, которыми был заполнен город в незапамятные времена. Стивен Аркетт был человеком, прожившим долгую насыщенную жизнь. Порой он шёл по улице, и оглядываясь вокруг, никак не мог понять, куда же ускользнула его молодость, забравшая с собой все яркие развлечения и привычки… Поколения сменялись, знакомые обрастали морщинами и сединой, дети вырастали, рожая своих детей. Миром правили совсем другие взгляды и принципы. Когда ноги приносили его к оплоту народного единства, величественному каменному зданию церкви, он нередко на миг представлял себя вампиром. Ему было интересно, как они себя ощущают, когда проходят мимо подобных мест. Нападает ли на них тоска по прошлому, раз даже Стивену невмоготу от неё избавиться, когда так хочется перестать сравнивать былые невозвратные времена с нынешними, которые проскочат столько же незаметно? Но церковь, пожалуй, на его веку была более неизменна, чем на протяжении всей истории человечества. Которую не застал он, но которую застали они. Ведь как это нелегко — отпускать ускользнувшее прошлое, подгонять свой консервативный разум под новые порядки, прощаться с любимыми традициями, уступая новому поколению людей, скрываясь среди них и мимикрируя под их инакомыслия. Да даже будь возможно не тосковать по тому, чего не возвратить, не пережёвывать воспоминания и не скрежетать зубами от необходимости отказываться от того, что вполне устраивает… Сторонятся ли вампиры подспудно проповедей и набожных порядков, раздумывают ли подолгу о том, как стремительно сменился авторитаризм пуританского движения на религиозное многообразие? С удивлением, но Стивен Аркетт отмечал, что некоторые вампиры не стыдились верить в Бога вопреки тому, что отцом их был дьявол. Ему было известно, в их обществе почитать религию было не принято, однако, находились те, кто не смог попрощаться с верой, которая была вколочена в душу ещё до её тёмного перевоплощения. Ведь каждый вампир — некогда человек. И многие из них были достаточно стары, будучи рождёнными во времена, когда невозможно было выбирать собственную веру или вовсе от неё отказываться. Это наталкивало на мысли, что вампирская сущность в совокупности с совестью могла превратиться в настоящую тяжбу. Если бы представить чисто гипотетическую ситуацию. К примеру, существование вампиров не находилось бы в строжайшей тайне и, рассекретившись, не понесло бы обществу большого урона. Верующие люди непременно бы засвидетельствовали вампиризм как смертный грех. Каждый живой мертвец, преклонявший колено перед религией, прекрасно это понимал и вынужден был безрезультатно просить у Господа прощение за свою природу. А понимая свою оккультную сущность, прекратить веровать в высшую силу и оставаться атеистом, было совершенно невозможно. Что уж там, как полицейский с солидным стажем, шериф Аркетт повидал и среди людей немало неисправимых грешников, которые не единожды оказывались за решёткой и всякий раз молились на иконы с особым усердием. Так что, люди или противоестественные монстры, кто бы из них кем ни казался и ни являлся на самом деле — а всё тянулось к светлому огню господнего прощения. Даже зная, что заслужить его не представляется возможным. Католическая церковь святой Анны поместилась в сердце южного района и стала здешним камнем преткновения веры. В здании церкви отразился готический дух, но без помпезных излишеств. Сама конструкция даже выглядела бы грубовато и нелюдимо, если бы не высокие стрельчатые окна. Шериф Аркетт поднялся по прочным мужественным ступеням, зашёл в пропахший древесиной и свечами зал, поместился в тесную исповедальню. Маленькое окошко соединяло его с соседней кабинкой, в которой должен был сидеть священник. Для отпущения грехов эта система имела очевидную важность. Многим из тех, кто крупно согрешил или незначительно оступился, было легче раскрыть Господу душу в укромном уголке церкви, где даже взгляд епископа не терзал виновника, пока он очищал сердце от житейских тягот. — Святой отец, я согрешил… — выразительно признался Стивен, сложив руки на коленях. Однако, за зашторенным окошком его ждал вовсе не святой отец. И Стивен знал, что в этот самый день, в это самое время, здесь окажется некто другой. Потому что за завтраком распечатал конверт с письмом, загадочным образом попавшим в почтовый ящик уже после визита почтальона. — Я не советую Вам рассчитывать на орден в отношении выполнения требований союза Крови. Слежка за членами ордена не была установлена. Цепи, которыми Гримальд де Годсвен удерживает своих подданных, ржавеют. — раздалось из соседней кабинки. — Вот же гады… — Стивен задумчиво погладил усы с проседью и глухо кашлянул в кулак. — Хотя бы Форест Лабарр был осуждён за непрофессиональное поведение? — За это не волнуйтесь, шериф, — продолжил голос из соседней кабинки. — Форест Лабарр будет покладистее. Вы можете на него рассчитывать до тех пор, пока не сгустятся тучи. Однако, пора понять — вампиры вам больше не помощники. В ордене раздрай, и внешняя политика отходит на второй план. Имеются ли у вас обходные пути? — Их не много… — напряжённо выдохнув, признался шериф. — Покинув Ваше общество, я обязан буду молиться, чтобы в течение дня не нашли ещё один труп. Джеймс Роджерс верно выполняет долг, но мы вынуждены полагаться на волю случая… Спасибо, что держите в курсе. И я крупно сожалею, что с Вашим парнем так вышло. Слышал, Гейджу пришлось несладко. — Благодарю, шериф. На вас вся надежда. — заканчивая диалог, вымолвил голос. Шериф зачем-то обречённо кивнул, и с кряхтением поднявшись, покинул исповедальню. Буквально через десять секунд из соседней кабинки выскользнул силуэт Ноэля Кавелье. Они со Стивеном на миг пересеклись глазами, незаметно кивнув друг другу, но сохранили такой вид, будто знакомы весьма условно. Сразу после этого Ноэль Кавелье стремительно покинул залы церкви, а Стивен остался возле икон, чтобы помолиться. Время было раннее, но пока шериф читал утреннюю молитву и зажигал свечи, в полицейском участке, куда он затем должен был направиться, уже кипела работа. Джеймс приехал раньше, чем началось его дежурство. В белой рубашке и в серых брюках, с кожаной сумкой, полной бумаг, через плечо, с упаковкой свежих пончиков и стаканом горячего кофе. Когда в стенах полицейского участка, с разницей в две минуты, появились Эрин Каомханах и Форест Лабарр, Джеймс уже допивал свой кофе и активно печатал что-то в рабочем компьютере. — Доброго утра Брутам и Иудам. — осанисто расправив плечи, укрытые натуральными мехами, заявил Форест. По его гордому стану и фарфоровому лицу нельзя было отгадать, что ему удалось вынести, но в голосе отчётливо слышалась обида. — Вам тоже не хворать, мистер Лабарр. — с издёвкой сняв с макушки соломенную шляпу с красной лентой, поздоровался Эрин. — Мисс Сибли сегодня задерживается? — уточнил Джеймс, когда не досчитался одного из приветствующих голосов и вынужден был отвлечь очкастый взгляд от монитора компьютера. Имея приемлемое, но хрупкое зрение, Джеймс никогда не садился за компьютер, не надев очки. — Боюсь, её сегодня не будет, — сухо отчитался Эрин, никак не обнажая своего разочарования. — Прозвучит абсурдно, но госпожа Самайн не дала ей добро сегодня покидать резиденцию Ковена. Она сослалась на приметы и лунный календарь. Однако, я больше склоняюсь к тому, что есть причины, о которых нам не сказали. Поскольку, согласно лунному календарю, сегодня вполне благоприятное время для начинания новых дел и выходов в свет. Как и в любой из дней новолуния. — Великолепно. Нас становится всё меньше, — вздохнул Джеймс настолько бесцветно, что ирония в его словах стала практически незаметной. Отодвинувшись от монитора, он снял очки в квадратной оправе, отложил их в сторону, потёр напряжённые глаза и лениво поднялся со стула. Было заметно, кофе его уже не слишком бодрит. — Тем не менее, есть и хорошие новости. Сьюзен Браун часто видели в пивном пабе Far From The Tree, который на Джефферсон-Авеню. И видели её в компании какого-то джентльмена. Так вот… Вчера, пока вы были на собрании, я отправился в Far From The Tree, чтобы расспросить работников об этом «джентльмене». Безукоризненно завладев вниманием напарников, Джеймс сделал короткую паузу, чтобы допить остатки кофе со дна бумажного стаканчика, который сразу после этого полетел в урну к ненужной макулатуре. — Оказывается, работники его запомнили не слишком хорошо, хотя все, как один, твердили о выразительной внешности. Я имею в виду, любой опрошенный обязательно ссылался на аристократические замашки, длинные тёмные волосы, убранные в низкий хвост, одежду викторианского стиля или нечто подобное… Но никто не мог описать его лица, — парадоксально вещал Джеймс, облокачиваясь о свой рабочий стол. — Это частое дело. Если преступник имеет яркий стиль, его всегда опознают по крупным серьгам, по розовым волосам, по клоунским ботинкам, по слоновому хоботу вместо носа. Я, конечно, утрирую, но вы ведь понимаете, о чём я? Люди запоминают необычные детали, а заурядные черты лица к этому не относятся. — Прекрасно понимаю. Если бы я был преступником, меня бы описали соломенной шляпой и многочисленными амулетами, а не формой моих уст. Господина Лабарра бы узнали по шубе, которые в лето обычно не носят, но никак не по эллинским глазам. — сравнительно протянул Эрин, когда Джеймс одобрительно кивнул. — Одна беда, — вмешался Форест, приглаживая пушистый натуральный мех. — Шубу из барса в августе во всём Массачусетсе ношу только я, но приверженцев аристократической эстетики не перечесть. И далеко не все из них члены ордена. Многие лишь желают казаться вампирами. Или вовсе являются мобильной рекламой исторического музея, наряжаясь первопроходцами. — Стоит только вспомнить незаурядный случай с любовными играми на кладбище. Мы замечательно купились на эту игрушечную сценку, упустив настоящее убийство, — согласно закивал Эрин. — Жители этого города потонули в вымышленных мирах. Объединение самопровозглашённых ведьм, ставшее официальным по указу губернатора, наталкивает на мысль, что может существовать и клан самоназванных вампиров. В котором, вполне возможно, состояла Сьюзен Браун до встречи с настоящим вампиром. — Вы страшно правы, — с удивлением отметил Джеймс и взялся за напечатанный рапорт. — Я успел провести небольшое расследование в этой области. Они считают себя тайным объединением. Но учитывая то, с какой лёгкостью я нашёл их вебсайт, мне кажется, они не совсем правильно понимают смысл слова «тайное». — Тайное сообщество людишек, называющих себя вампирами? Чудесно, — саркастично фыркнул Форест, пропитавшись злобой на тех, кто смеет искажать его природу своими уродливыми подражательными образами. — Надеюсь, мы не встретим там Ромео с кладбища. — Так или иначе, я считаю необходимым туда наведаться, — обязательно заговорил Джеймс, облизнув палец, чтобы перебрать липкие страницы, только вышедшие из печати. — Это наша единственная зацепка. Даже с учётом того, что Сьюзен Браун далеко необязательно состояла в этом обществе. Когда я запросил у паба записи с камер видеонаблюдения для установления личности постоянного спутника Сьюзен Браун, мне сообщили, что из-за слишком низкого бюджета они вынуждены использовать муляжи вместо настоящих камер. Так что… Либо этот любитель вычурных одежд нашёл её в тематическом клубе, либо у нас в руках от целого преступника только его «левый ботинок». — Жаль, что вы не позвонили раньше. Полагаю, в лучших традициях сказок, псевдовампирчики предпочитают расходиться до рассвета, — пренебрежительно загадал Форест. — Я более чем уверен, что сейчас нам уже нечего ловить — они все забились в свои плюшевые гробы и будут спать до захода солнца, наивно полагая, что это приближает их незначительную суть к настоящему естеству кровожадного хищника. — Вы собрались на маскарад, мистер Лабарр? — задорно усмехнулся Джеймс. — Дайте мне полчаса, и я разберу их домик ужасов на кирпичики. Если мне удастся найти подлинную личность основателя этого тайного клуба, мы наведаемся к нему раньше, чем сядет солнце. И, если понадобится, даже вытащим его из гроба, чтобы поговорить. Уверен, в этот раз нам даже не понадобится помощь мисс Сибли. — Мне нравится Ваш энтузиазм, — заметил Эрин, ткнув Джеймсу в грудь указательным пальцем. — Позвольте, пока Вы заняты поисками, я отлучусь в магазин специй, что буквально за углом. — Магазин специй? В таком случае, я обязан заглянуть в ювелирный. — издевательски затянул Форест, желая упрекнуть напарника в безалаберности. — Сколько угодно, — неиронично ответил Джеймс, погружаясь в чтение бумаг и штудирование вебсайта, выполненного в страшных чёрных и красных цветах. — Вы мне пока что не нужны. Но будьте поблизости, пока я не сообщу, увенчались ли мои поиски успехом. В ином случае Ваша помощь мне снадобится только ближе к ночи. Ему было совершенно не важно, чем займутся его компаньоны, пока он будет черпать ресурс полицейской силы на поиски простых людей, провинившихся в мелких пакостях. Поэтому они с чистой совестью разбрелись по городу: Эрин, как и планировал, отправился за специями, Форест — хотя он и шутил — действительно заглянул к ювелиру, чтобы подобрать себе изящные серьги с бирюзой под свои ясные глаза. К тому времени, как всё это случилось, Гейдж уже поднимал рафшторы с окон своей ненаглядной антикварной лавки. На миг ему даже подумалось, что если противники из совета действительно хотели сделать ему больно, им следовало отобрать у него не титул, а права на Vampire Antiques. Впрочем, сделать это для них было бы затруднительно — да и сложно было бы придумать для того вразумительную причину. Хотя Гейджа контролировали во многих вопросах, его права на собственность оспорить бы не вышло. Благо, ни своим бизнесом, ни своим прочим движимым и недвижимым имуществом, ордену он обязан не был. Что, непременно, складывалось к лучшему. Обычно лавка не открывалась так рано, но у любого магазинного работника была уйма дел, которыми следовало заняться до открытия. Особенно если планомерная рутинная работа была заброшена на какое-то время. Помощников у Гейджа было немного, в основном ему пособничал Итан Вёрнер, молодой вампир, доставшийся ему в верные напарники пару лет назад. Его влекло ко всему старинному и дорогому, поэтому к сохранению культуры в антикварных вещах Итан относился бережно, хотя и не показывал себя чрезмерно остроумным союзником. Гейдж, как и упоминалось ранее, сам не любил делегировать свои обязанности, ему не улыбалось оставлять Итана наедине со своим драгоценным детищем. Поэтому дела копились, дожидаясь своего хозяина. К тому же, Итан не был бездельником, ищущим, куда преткнуться. Он брал за честь оказать услугу знатному члену вампирского рода, поскольку не упускал ни единой возможности набраться драгоценного опыта и побольше узнать о канувшем в лету мире прошлого. Однако, у него также имелись другие дела, и Гейдж старался относиться к этому уважительно, не пренебрегая сторонней помощью. Распахнув дверь, Гейдж занырнул в бессолнечное помещение и обвёл очертания прилавков острыми глазами. Последним, что он обнял взглядом, стала вихрастая темноволосая кукла в ярко-фиолетовом платьице. В ней он распознал хулиганку Флоранс, которая переместилась со своего места на хмурые часы с кукушкой. Гейдж в ту же секунду нежно взял её на руки, чтобы возвратить на полку. И понадеялся, что она не вывела часы из строя. Было бы вполне в духе Флоранс извести на тот свет несчастную механическую кукушку. По крайней мере, это было бы не первой её гадостью, совершённой для Гейджа. В прошлый раз она умудрилась расстроить изящное итальянское фортепиано, рождённое в середине девятнадцатого века, из-за чего Гейджу стало очень неудобно перед клиентом, которого он убеждал в безупречном звучании инструмента. Более того, парой часов ранее выяснилось, что в ночи жители квартиры, расположенной прямо над помещением Гейджа, проснулись от игры на пианино, доносящейся из-под закрытого рафшторами порога антикварной лавки. Они были весьма предвзяты, когда он уверял их в том, что лавка в ведьмин час пустовала и звукам музицирования взяться было неоткуда. Тогда, право, он ещё не связывал претензии домовладельцев с шалостями кукол и подумал было, будто кто-то другой из соседей под покровом луны изволил откинуть крышку пианино. Но всё очень быстро встало на свои места, и Гейджу пришлось стучаться к соседям с лимонным пирогом, чтобы извиниться и сообщить, что «его ассистент, оказалось, ночью работал на складе и решил тайно прикоснуться к старинным инструментам». Словом, Флоранс ставила Гейджа в неловкое положение как только могла. — Снова ты пакостничаешь, крошка Флоранс. Будешь плохо себя вести — продам тебя человеку. — с доброй улыбкой пригрозил Гейдж, как бы намекая, что он это не всерьёз. Сейчас о продаже этих кукол речи уже не шло. Он подумал, что мог бы преподнести эту коллекцию Эмбер Коллинз в качестве подарка, если бы она изъявила желание развиваться в ведьминском ремесле. С Анной у неё сложились замечательные отношения, которые не хотелось рушить. К тому же, думая об Эмбер Коллинз, Гейдж как-то незаметно для себя светлел. Он думал о том, что был бы очень рад, если бы она решила задержаться в Салеме. Пожалуй, многие гадания Вивьен уже сбылись. Она предсказывала ему подлое предательство — так вот оно и не заставило себя долго ждать. Она велела ему искать свою любовь в уже знакомых лицах, предрекая общественные осуждения из-за разницы менталитетов — пожалуйста, как снег на голову, симпатия к бостонской леди, которая только позавчера узнала, что является ведьмой. Почему-то Гейдж подозревал именно Эмбер Коллинз. И, пожалуй, помимо того, что она неплохо вписывалась в данное ему описание, он чувствовал и безошибочно распознавал трепет, с которым его сердце начинало биться при виде этой девушки. Гейдж припоминал, что она приглянулась ему ещё тогда, когда застенчиво улыбнулась, спрашивая о куклах, которых он нёс в коробке. Разумеется, он даже и не думал предлагать ей свою компанию — это было бы неэтично не только в рамках отношений купли-продажи, но и при условии того, что ему не хотелось бы впутывать молодую туристку в свою тёмную жизнь. Всё это случилось до злополучного убийства в парке. Когда ни Эмбер, ни Гейдж, ни кто-либо ещё не мог предположить, что привычные будни вот-вот пустятся кувырком вниз по склону. Но изменилось ли его мнение сейчас? С тех пор, как Вивьен разложила карты на столе в беседке, прошло уже несколько дней. Но всё это время у Гейджа не было свободной минуты, чтобы как следует обдумать её предостережения и рекомендации. Зато теперь, свободный от многих обязанностей, Гейдж почувствовал себя готовым нырнуть в море загадочных вопросов. Они даже могли бы стать его новым смыслом, стрелочкой компаса, которая укажет новое направление. Что глобально имела в виду Вивьен, говоря о кровавом пути испытаний и лжи? Покрывали ли этот путь полностью события, уже произошедшие с ним, или это было лишь начало долгой изнурительной войны? Была ли Эмбер Коллинз действительно той женщиной, которую пообещала ему карта? Стоило ли идти по пути смирения или воспротивиться? Эти и многие другие вопросы кружили ему голову, оставаясь без вразумительного ответа. Он явно должен был ожидать чего-то, но от осознания этого на плечи наваливалась такая смертельная усталость, что от жизненно важных решений хотелось отмахнуться, точно от навозных мух. На столе возле кассы царил лёгкий беспорядок из рабочих бумаг и канцелярии. Гейдж пальцами зачесал кудри назад и отягощённо выдохнул. Он не помнил, чтобы оставлял рабочее пространство в таком дисбалансе. Но и мысли о том, что это нашалили куклы, у него не было. Вероятно, если этот хаос и являлся знамением чего-нибудь, то только того, что Гейджу следует более внимательно охранять гармонию в своём приюте антиквариата. Возвратив куклу на место, Гейдж снял со стены часы, водрузил их на загромождённый беспорядками стол, — так, чтобы прихотливый маятник свисал с края, — и заранее вытащил из-под него ящик с инструментами. Он нежно прикоснулся к часам, стараясь наладить бой, и стал дожидаться птички. Которая, конечно, не пожелала высовываться из укрытия. Видимо, напуганная злоключениями, которые ей устроила кукла. Гейдж тяжко вздохнул, вооружился отвёрткой, открутил заднюю панель и стал рассматривать внутренности ящика, чтобы настроить сбившийся механизм. На Флоранс он не злился. Может быть, давно стоило подмаслить цапфы и опоры. Так что следующие полчаса он занимался вставшими часами, решив не гадать о характере проблемы, а устранить её наверняка — заново пересобрать механизм. Как только с лечением часов было покончено, и маленькая озорная кукушка с радостным возгласом выпрыгнула на пружине прямо Гейджу в нос, он потёр его кончик тыльной стороной ладони и облегчённо выдохнул. Кропотливая работа подошла к концу. Теперь следовало вымыть руки от липкого масла и повесить часы обратно на витрину. Поместив все вещи на свои места, избавив горизонтальные поверхности от пыли и отмыв полы, Гейдж занялся документацией. Любопытные глаза кукол неотрывно следили за его спиной, позволяя ощущать своё присутствие. «Полагаю, госпожа, леди Долорес не было известно о существовании вампиров. Потому как её существование пришлось на период, когда о них в Салеме ничего не знали.» — каллиграфическим почерком писал Гейдж, составляя важные заметки для исследования, которое проводила госпожа Вивьен. Так он возвращал ей долг за тайную услугу. — «Есть основания думать, что и об оборотнях она не была осведомлена. Возможно, это покажется Вам любопытным, поскольку универсальность её заклинания позволяет мне чувствовать шалости кукол. Если Вы не изволите закончить нашу переписку в страхе того, что её могут перехватить, я хотел бы, чтобы Вы помогли мне помириться с Флоранс. Поскольку я не знаю, чем можно задобрить духа, живущего в кукле.» Гейдж отложил письмо в сторону, чтобы чернила высыхали. Он, конечно же, пользовался ручкой, а не пером, но это не спасало от страха ненароком размазать свежие записи по бумаге при неосторожном движении. Когда он откладывал ручку в сторону, дверь вдруг распахнулась, и краткий звон колокольчика оповестил Гейджа о неожиданном визите. — Доброе утро, магазин пока что… — не отрывая взгляда от бумаги, начал Гейдж, но вынужден был прерваться, когда учуял запах знакомого тела. — …Не работает. Мисс Коллинз? Как я рад Вас видеть! Как Ваше самочувствие? Подняв глаза и вынырнув из-за стойки так внезапно, что кудри на голове украдкой всколыхнулись, Гейдж обаятельно улыбнулся новой знакомой. Эмбер застыла на пороге, робко улыбнувшись в ответ. Обернувшись к двери, она поздно заметила, что табличка с надписью «Открыто» висит вовнутрь. Вероятно, она увидела Гейджа через окно и подумала, что может зайти. В её движениях прослеживалась некая скованность, но встретившись с радушием в глазах напротив, она осмелилась пройти вперёд. «Она пришла сама, а я вот только что думал о ней… Может, это и правда судьба?» — подумалось Гейджу. — Доброе утро, мистер Кавелье. Спасибо, всё в порядке. Я долго думала о нашей встрече в больнице и… Звонила. Но Вы не подходили, и я не ошиблась, когда решила искать Вас здесь. — неторопливо объяснилась Эмбер, исписывая тесные сени своим светлым взглядом. — Прошу меня извинить. Я был несколько занят. Зато отныне я весь в Вашем распоряжении. Может быть, хотите кофе? — незамедлительно отозвался Гейдж, умело скрыв лёгкой улыбкой гадость причины, по которой он не поднимал трубку. Пока Эмбер безрезультатно набирала его номер, он терпел удары раскалёнными цепями на глазах у всех вампиров ордена, в управлении которым получил значительную отставку. И всё же, сейчас Гейдж выглядел столь свежо и непринуждённо, словно упустил звонок, пока отмокал в пенной ванне с роковой красоткой и бутылкой нежного игристого в обнимку. Если бы всё действительно было так, какова была бы его роскошная жизнь! — Да… Не откажусь. — наконец Эмбер полностью одолела расстояние до стойки и осторожно коснулась ладонью её поверхности. — Выбирайте любой, — щедро вымолвил Гейдж и повёл рукой в сторону настенной меловой доски, где изысканной прописью были перечислены все сорта кофе, имеющиеся в наличии. — Меня удивляет, что Вы всё-таки решили со мной связаться. — Меня тоже, — буркнула Эмбер, параллельно изучая ассортимент. — Знайте, мне нелегко осмыслить всё это. После Вашего ухода я долго не могла найти себе места. Но тем же вечером мне приснилась бабушка, и проснувшись, я вспомнила, как она покидала нас. Мне было всего шесть, я держала её за руку, и, прежде чем отойти в мир иной, она сказала мне кое-что… Гейдж взял пакет с кофе, который выбрала Эмбер, и высыпал сочные кофейные зёрна в чашу забавной раритетной кофемолки. Она была сделана в виде дубовой тумбочки, на которой стояла алюминиевая миска для перемалывания кофе. Измельчённые зёрна падали вниз и оказывались в крохотном ящичке, который замечательно открывался. Хотя Эмбер была обеспокоена своими проблемами, она не могла не обратить внимание на эту очаровательную ручную кофемолку, которую встретить в обиходе было огромной редкостью. — Что же? — уточнил Гейдж с неподдельным любопытством, пока его пальцы нежно крутили ручку кофемолки. Эмбер вдруг легонько встрепенулась. Взгляд на кофемолку отвлёк её от основной мысли, а когда Гейдж переспросил её, пришлось несколько секунд формировать мысль в структурированный ответ. — «Милая, когда ты станешь взрослой, ты непременно должна возвратиться в Салем и узнать, кто ты», — артистично процитировала Эмбер, заставив Гейджа изумлённо взмахнуть бровями. — Кажется, после смерти бабушки, я думала о последнем, что она мне сказала, ровно столько, сколько горевала о потере. Мама велела не слушать её. Я повела себя, как и любой ребёнок. Эти слова… Они не задержались в моей голове на достаточно долгий срок, чтобы продолжать что-то значить. Я даже на какой-то миг перестала помнить, что моя бабушка по маминой линии была родом из Салема… Я была так увлечена повседневной суетой, мне казалось, будто моя семья вечность живёт в Бостоне. — Но теперь это сновидение, потянувшее за собой утерянное воспоминание, стоит воспринимать как знамение, — констатировал Гейдж, как бы выжав из услышанного один только смысл. — Что Вам известно о Вашей бабушке? — Немногое. Мама не очень любит говорить о ней. Я только слышала, что на старости лет она была немного не в себе. Всё время твердила, что дьявол ходит за ней по пятам, мечтая изжить со свету… Бормотала всякие глупости, — хмуро передала Эмбер, очевидно, силясь припомнить какие-нибудь примечательные детали и совершенно безрезультатно. — Немудрено, ведь она прожила почти сто лет. К такому возрасту люди нередко становятся слабоумными. — Думаю, она не была не в себе. Но если перед самой смертью она решила признаться своей дочери и внучке, что те являются ведьмами, то, полагаю, единственное, что могла подумать Ваша мать — что эта женщина выжила из ума от старости, — логически рассудил Гейдж, ловко управляясь с громоздкой кофемашиной, которая загудела при попытке пролить лишнюю воду и не очень радушно приняла свежий помол, разленившись на длительном отдыхе. — Сумасшествие Вашей бабушки объяснить несложно. Верно, она покинула эти земли, желая прожить обычную человеческую жизнь. Но к старости её начали преследовать призраки прошлого. Более того, сто лет — не так уж много для ведьмы. В этом возрасте они обычно не только вполне дружны с рассудком, но и ходят без седых волос. Всё дело в том, что вы не знали правды, находились в другом мире. Не в том же, из которого родом ваша бабушка. Когда она почувствовала, что смерть близко, её охватило чувство совести за то, что она отнимает у вас нечто важное. Ведь она прожила жизнь так, как хотела, но не дала вам возможности выбирать. Верно, Вашей маме было поздно сообщать такие новости, ведь она уже была при муже и при детях, наверняка — и при устоявшихся принципах, которые помешали ей неожиданно поверить в сказки. Но Ваша юность позволяет Вам планировать будущее более радикально. — Всё это звучит так странно, — напряжённо выдохнула Эмбер, спрятав глаза. — Я всё ещё убеждена, что мои воспоминания о той ночи — лишь дурной сон… Эти лужи крови, сверкающие как светофоры глаза, страшная драка… Мне просто не хочется верить, что Вы… Простите. Гейдж чуть наклонил голову вбок и с короткой улыбкой прищурился, уронив взгляд на помятую Эмбер. То, что Эмбер застопорилась, передумав что-то ему сказать, показалось Гейджу забавным. Потому что он прекрасно знал, что именно она хотела сказать. — Что я кровожадное чудовище? Не стесняйтесь. Думаю, на Вашем месте, я бы бежал, не оглядываясь. — понимающе заверил Гейдж, оттенив добрую иронию тёплым взглядом. — Намекаете, что стоит? — на злобу пошутила Эмбер, заставив и Гейджа коротко усмехнуться. — Вам виднее, мисс Коллинз. Вы очень даже в моём вкусе, но я не рискну пить кровь ведьмы, это далеко необязательно пойдёт мне на пользу. Держите в голове, что Вы тоже не совсем человек, это умаляет Вашу уязвимость перед кем-то вроде меня. Напавшая на Вас вампирша мало понимает о нашем мире, но она — исключительный случай. — своеобразно успокоил Гейдж. От этих слов по её коже пробежал холодок, но ей удалось не показать своего лёгкого смятения. Эмбер сама даже не знала, что её обеспокоило сильнее — игривый каламбур про вкус или прямодушное напоминание о том, что она «не совсем человек». Если истинную сущность Гейджа ей выпало несчастье увидеть, то себя она явно не чувствовала чем-то большим, чем тем, что являла собой её человеческая оболочка. Понимая, что Гейдж способен очень хорошо совладать со своей сатанинской природой, помня, что он использовал это, чтобы её защитить, подсознательно она всё же опасалась того, что он мог сделать. Она знала: для того, чтобы навредить ей, любому незнакомцу необязательно быть хищным чудовищем. Таким образом, она могла бы относиться с той же осторожностью к любому, кто пройдёт мимо неё. Но Эмбер нужно было время, чтобы привыкнуть к новой реальности. В Гейдже её пугала не столько опасность оказаться жертвой охотника, сколько неизведанный феномен его природы, ранее ей не знакомый. Особенно с учётом того, что она старалась войти в эти дебри стремительнее, чем стоило. Она также переживала о том, что сон, приснившийся ей, может быть лишь скверным анализом произошедшего со стороны её подсознания. Сейчас она была уверена, что ей приснилось то, что когда-то происходило наяву. Но всё это было так сложно осмыслить, что прошло было поверить в подмену воспоминаний, хитро сделанную уставшим мозгом. Пожалуй, Эмбер и сама не знала, что заставляло её верить. Но после всех ужасающих событий что-то внутри неё самой продолжало тянуться к тёмным тайнам этого города, даже если здравый смысл кричал о том, что нужно немедленно уехать. — Даже не знаю, как это должно меня утешить, — не теряя улыбки, сказала Эмбер. — В любом случае, мне хотелось бы… Узнать о себе побольше. Точнее… Я не горю желанием. Но я уверена, что до конца жизни буду думать о том, что я не узнала, если позволю себе уехать. Мне уже не шесть лет, и воспоминания так просто не сотрутся. Раз уж моя жизнь больше не будет прежней, может, стоит поменять её более радикально? — Мне нравится Ваш подход, — Гейдж поставил перед ней элегантную фарфоровую кружку с ароматным дымящимся кофе и покровительски улыбнулся. — Я обещаю сделать всё, что в моих силах, чтобы помочь Вам. — Это было бы замечательно. Нам наконец-то удалось связаться с родителями, и завтра они приезжают, чтобы забрать нас. Я уже решила, что моему брату лучше уехать, но я должна остаться на неопределённый срок. И… Когда они его заберут, я буду здесь совсем одна. — трепетно поделилась Эмбер, позволяя Гейджу понять, насколько его поддержка для неё важна. — Вам повезло. Как раз сейчас у меня полно свободного времени, которое я с радостью займу Вашим обществом, — сообщил Гейдж с нескрываемым энтузиазмом. Параллельно он размышлял о том, что их взаимное притяжение нарастает. И пускай он пока что не решался перейти за черту дружеской поддержки, его голова была занята картами таро, которые настойчиво велели ему быть решительным. — Право, я не специалист по части магии, так что не подскажу, как Вам пробудить Ваши силы. Но я знаю, с кем Вас следует познакомить, и… Стоило только Гейджу заговорить об этом, как дверь снова распахнулась. На этот раз он даже не стал говорить о том, что магазин не работает, но его истинно поразило, что табличка «Закрыто» настолько ничего не значит для тех, кому срочно куда-нибудь необходимо попасть. К большому удивлению Гейджа, на этот раз ранней посетительницей оказалась мисс Морана Сибли в компании своего пушистого фамильяра. Она зашла настолько стремительно, что наклонила своим появлением все свечи, зажжённые в лавке для антуража. — …Вот как раз и она, — подав рукой, закончил Гейдж. Словно он так и планировал, что она появится в ту же секунду, как он её упомянет. — Доброе утро, Морана. Чем обязан? — Гейдж, у меня крупные неприятности, — громко и сбито заявила Морана, опасливо обернувшись, после чего стремительно приблизилась к прилавку и вцепилась в него тонкими ладонями. — Раз уж магазин закрыт, не мог бы ты запереть дверь? — Конечно. Давно пора, — съел Гейдж обеспокоенно, а затем вылетел из-за прилавка, запер дверь на три оборота и зашторил окна. Безо всяких колебаний кинулся делать то, о чём она попросила. — Ты от кого-то прячешься? Присутствие мисс Коллинз не помешает тебе говорить о том, что случилось? — Нет! — взвинчено бросила Морана, посмотрев на Эмбер так, словно даже не замечала её присутствия до того, как Гейдж об этом упомянул. — Пускай она знает на опережение, что Ковен ведьм — змеиное гнездо, с которым ни за что нельзя связываться! Гейдж и Эмбер переглянулись. Гейдж с лёгким волнением, а Эмбер с паническим ужасом, оснований которого толком не понимала. В помещении стало на несколько тонов темнее после того, как Гейдж задёрнул шторы. Но у Эмбер это затемнение ассоциировалось с появлением ведьмы. Короткая сцена позволила ей заметить, что у Гейджа и Мораны достаточно доверительные отношения. Но она ума не могла приложить, что именно их связывает и имеет ли это какое-то отношение к взвинченному виду появившейся из воздуха ведьмы. Когда он подошёл ближе, Морана всучила ему в руки Таро, а сама, вся трясущаяся, закрыла лицо руками и отчаянно расплакалась. Гейдж печально вскинул брови, и на его лице отразилось практически по-детски наивное разочарование. Эмбер даже хотела сперва протереть глаза. Лицо у Гейджа Кавелье было довольно изящное, лишённое всякой маскулинности. Крупная россыпь веснушек и чёрная подводка на глазах придавали его лику юношеской непосредственности, но, когда он с поражением сердца раскрыл рот и наполнил свои большие глаза состраданием, смотреть на него с опасением стало вовсе невозможно. «Он кто угодно, но точно не монстр, которого стоит бояться» — подумалось Эмбер, пока она смотрела, как Гейдж механически гладит кота по шерстистой спинке и одновременно с тем обхаживает свою подругу, оказавшуюся в беде. Что касалось кота, он тоже произвёл на Эмбер странное впечатление. Она совсем ничего не знала о фамильярах, но, глядя на Таро, думала о том, что в нём на самом деле очень мало кошачьего. Её нутро подсказывало ей, что это совершенно не кот. Таро влез к Гейджу на плечо, и воспользовавшись этим, сам Гейдж наполнил взятый из-под прилавка стакан водой. — Прости… Прости, пожалуйста, — Морана приняла из его руки стакан с холодной водой, и громко всхлипнув, попыталась утихомирить свои рыдания. — Я не знала, куда мне идти. Мы ведь друзья, Гейдж, правда? — Конечно, друзья, — не задумываясь, бросил Гейдж, словно знал Морану Сибли уже очень-очень много лет, а не всего лишь одну неделю. — Что произошло? После того, что… Я не сильно в курсе политических интриг сейчас. Эмбер отошла в сторону. Она была напряжена, но старательно впитывала в себя каждую ноту разговора, который вынуждена была услышать. Лёгкости ей почему-то дала совсем неожиданная мысль — «Ох, так они лишь друзья…». — Это не имеет отношения к политике. Это мои личные счёты с теми, кто меня вырастил. С теми, кого я считала своими родными, — потупив взгляд, объясняла Морана. — Сперва они молчат о моих кровных узах и силах, которыми я обладаю, скрывают от меня, что моя прабабушка была госпожой Самайн, затем на шабаше тайно подкидывают в костёр шалфей, чтобы духи не назначали меня новой жрицей, а теперь… Госпожа Берк решила разлучить нас с Таро, заперла меня в спальне и посадила его в клетку, которую окружила солью! Я… Я выбралась из запертой комнаты через окно второго этажа, похитила Таро и сбежала. Теперь я совершенно не знаю, что мне делать. Морана выложила всё как на духу. Гейдж примерно понимал, о чём она говорила, но всё равно оказался нешуточно огорошен. Что уже говорить об Эмбер, которая услышала столько сказочных понятий, поданных с абсолютной серьёзностью — ведьминский шабаш, ритуальный костёр, потусторонние духи, заговорённая соль… — О, дьявол, — выдохнув, Гейдж запрокинул голову назад и обречённо посмотрел на потолок, после став планомерно шагать по помещению. — Всё это не к добру. Меня сделали изгоем в ордене Клыков, с позором отобрав все мои полномочия, ты сбежала из резиденции Ковена, ослушавшись свою госпожу… Всё это звучит так, будто скоро мы объединим обиженное отрепье и поднимем восстание. — Прости. Я не хотела тебя в это впутывать. И мисс Коллинз тоже. — в последнюю очередь Морана посмотрела на скромный силуэт Эмбер, которой было совершенно нечего вставить к этому поразительному диалогу, с порога раскрывающему всю подноготную сверхъестественного мира. — Ничего. Я сама решила в это впутаться. — слабо улыбнулась Эмбер, уж очень постаравшись это сделать. Она с каждой секундой становилась более невзрачной и незначительной на фоне всего, что обсуждали Гейдж и Морана. — Что ты собираешься делать дальше? — резонно поинтересовался Гейдж. — Если ты решила бежать, то у меня есть небольшой частный дом в Пибоди и тесная квартирка в Бостоне. Я готов сию же минуту выгнать жильцов, которые арендуют у меня недвижимость, если тебе нужно где-то укрыться. Но, знаешь, мне кажется, что твои неприятности можно решить более простым способом. — Да… Я очень благодарна за помощь, которую ты предлагаешь, — кивнула Морана, обняв Таро, который сам перескочил к ней на руки. — Но ты прав, в таких радикальных мерах нет необходимости. Я всегда могу добровольно покинуть Ковен. Вот только меня так старательно опекали всё это время, что я совершенно жалко буду смотреться в своей самостоятельной жизни. Я просто никто без госпожи Берк и мисс Соулик. Без тебя или без мистера Каомханаха, который тоже помогал мне всё это время. — Почему бы тебе не поговорить начистоту с мисс Берк и мисс Соулик? — первым же делом предложил Гейдж. — Остынь, выпей кофе, прогуляйся. Но к вечеру возвратись домой и вели им говорить правду. Ты вольна считать себя никем, но не позволяй никому другому мыслить о тебе также уничижительно. Они будут обязаны с тобой считаться и выложить всё, как есть, когда увидят, что ты способна идти против их заговора. Прежде всего, ты получишь то, что должна была. А затем решишь, что следует делать дальше. И не будет ничего зазорного в том, чтобы обратиться за помощью. Уж поверь. За мистера Каомханаха я говорить не стану, но лично я сделаю всё возможное, чтобы решить твои неприятности. Морана кивнула, позволяя себе одолеть оглушительные эмоции. Она осторожно огляделась по сторонам, словно только сейчас осознала, что именно произошло. Наверное, отчасти она действительно действовала механически. Больше доверия, чем к Гейджу, у неё на сегодня было только к Эрину. Но в его обитель в общине оборотней она бы не смела сунуться, дабы не очернить репутацию шамана волчьей стаи тем, что тот водит дружбу с ведьмой. К тому же, Морана знала, что Эрин на расследовании. В тот же момент её осенило, что стоило ей без предупреждения нагрянуть к Гейджу на работу, как он бросился делать всё, что в его силах, чтобы помочь ей. Начиная с закрытия дверей и штор и заканчивая предложением вышвырнуть платёжеспособных жильцов из квартиры в Бостоне. Ей это, несомненно, польстило, хотя она и ощутила под ребром укол стыда за своё безбашенное появление. По крайней мере, она знала, что за короткий промежуток своего пребывания в людях, смогла отыскать хоть какую-то точку опоры. И все, кто предостерегал её по поводу общения с вампирами, могли бы пойти к чёрту, пока рядом был такой надёжный товарищ, как Гейдж Арлен Кавелье. Впрочем, хоть ведьмы с вампирами всегда замечательно дружили, но от опытных колдуний Морана слышала, что эта дружба не обоснована взаимной симпатией и другими тёплыми чувствами, которые обычно связывают друзей. Ведьмам было удобно сотрудничать с орденом Клыков, зачастую — против оборотней, покуда они, по своей природе, вместе с вампирами, были противоположны волкам. И будучи знающей, что вампиры настроены к ведьмам доброжелательно, Морана также знала, что не должна пресекать черту. Молодость разума и крови позволили ей усомниться в этом правиле и наивно допустить, что среди живых мертвецов есть те, кому можно по-настоящему довериться. Стало небывалым везением, что в этот раз она не ошиблась. Возле неё действительно был тот, на чьё плечо можно было смело облокотиться. И ведь на данном этапе Морана даже не догадывалась, какой верный друг у неё имеется в лице хмурого скептика-шамана, а ей уже было очень тепло оттого, что она не одна. — Спасибо. Спасибо, Гейдж, — отпустив Таро, Морана по наитию потянулась к Гейджу и крепко обняла его, пытаясь впитать в себя желанное чувство покровительства. Он прижал её к себе, ласково погладив по спине, и они простояли так практически целую минуту. — Я безмерно тебе благодарна. И простите меня, мисс Коллинз, за то, что я прервала Вашу беседу. Верно, я ужасно помешала вам. — Ох, не страшно, — поспешила заверить Эмбер, хотя всё это время пребывала в непривычном ступоре. Никогда ещё она не чувствовала себя настолько шатко в какой-либо жизненной ситуации. — Можно просто Эмбер. Я понимаю, у Вас сложности. Но, так как я оказалась ведьмой и пришла к мистеру Кавелье за помощью… Полагаю, он планировал попросить об этом Вас. Эмбер вдруг поняла, что всё это время смотрела на Морану с некоторым… Недовольством. Она чувствовала подспудную предвзятость к этой девушке. И именно потому, что она влетела в их с Гейджем разговор, полностью переключив на себя внимание. Но после её извинения Эмбер смягчилась. — Конечно… Меня зовут Морана, предлагаю перейти на ты, — она нашла в себе силы улыбнуться новой знакомой, когда они скрепили своё формальное приветствие рукопожатием. Их встречу в больнице, всё-таки, нельзя было назвать вразумительным знакомством. — Я наслышана, поскольку, как уже и говорил офицер Роджерс, принимала участие в расследовании, когда вдруг выяснилось, что тебя спасла кукла, покровительствующая только ведьмам. Я была одной из немногих, кто настоял на том, что тебе необходимо знать о твоих корнях. Прошу извинить меня за то, что я сделала свои неприятности общественным достоянием, но это никак не повлияет на мою готовность оказать тебе необходимую поддержку. — Я полагал, ты можешь провести Эмбер в Ковен, — постукивая пальцами по деревянной стойке, вымолвил Гейдж. — Однако, в нынешних обстоятельствах… Кажется, будто мы, двое отречённых — не лучшая компания для юной амбициозной ведьмы. — Я могла бы помочь ей пробудить силы и без поддержки Ковена. Учиться азам ведьмовства под силу любой, в ком дремлет дар, — поспешила объяснить Морана. — Разумеется, если Эмбер того желает, я могу отправить её к проводнице. — Но если можно обойтись без этого, то я была бы очень рада, — незначительно вклинилась Эмбер, заставив Гейджа и Морану разорвать зрительный контакт. — Дело даже не в душещипательной речи, которую я ненарочно услышала только что. Я не думаю, что готова к знакомству с другими… Ведьмами. Я хотела бы, чтобы у этой истории была минимальная огласка. Это позволило бы мне в любой момент передумать и вернуться домой. Вопреки тому, как всё это выглядит, я не столь амбициозна. По крайней мере, не сейчас. Мне просто хотелось бы узнать что-то о своей потерянной родине. — Разумеется, — понимающе кивнула Морана. — Я бы не посмела настраивать молодую ведьму против Ковена. Его поддержка порой очень важна. К тому же, у меня свои личные муки, которые никого более не затрагивают. Однако, если ты ещё не готова ступить глубже, в этом нет ничего страшного. Передумать можно в любой момент. — Полагаю, такими строгими правилами облагаются только вампиры, — спрятав руки за спину, Гейдж улыбнулся с долей иронии. — Каждый вампир обязан своей жизнью создателю и не имеет права отрекаться от ордена, если дорожит собственной головой. Однако, вами руководит природа, и по своей крови вы ни у кого не в долгу. Во всяком случае, не у кого-нибудь, кто имеет плоть, кровь и голос. — Это чудесно. — Эмбер выдохнула с относительным облегчением и глотнула наконец изысканного кофе, который уже начал остывать. Они с Мораной обменялись контактами, и закончив с кофе, Эмбер сообщила, что обязана вернуться в отель до пробуждения своего брата, который не должен ничего заподозрить. К тому же имело место быть и то, о чём она умолчала. Своих чудаковатых знакомых — настоящих вампира и ведьму — ей следовало видеть в определённых, небольших дозах. Иначе это всё начинало больно напоминать бредовую сказку. — Я и правда наделала много глупостей, испугавшись, что нас с Таро разлучат насовсем, — признала Морана, отягощенная муками совести. — Но я не готова идти в бой прямо сейчас. Могу ли я остаться? — Разумеется. У нас есть много тем, которые стоит обсудить. К тому же мои руки всё никак не доходили до коробок с вещами Изабелл Гарди. Думаю, ты сможешь мне помочь. — замечательно спланировал Гейдж, и лицо его оттенила лёгкая вдохновлённая улыбка. — Это те самые куклы? — спросила Морана, заметив, что Таро, глядящий на них, настороженно поднял хвост трубой. — Да. Мы к ним вернёмся позже. — пообещал Гейдж, отпирая склад. Они прошли в тесную комнату, загромождённую старинными вещами. Как мог, Гейдж старался поддерживать здесь порядок. Несмотря на отсутствие окон, дышалось легко. Светлый цвет стен и навороченная система вентиляции замечательно справлялись со своей задачей. Длинные дубовые стеллажи хранили в себе множество вещей, не выставленных на прилавок, и среди них сыскалось несколько коробок, которые Гейдж выставил в середину помещения. — Госпожа Вивьен должна была помочь мне с этим. Но не успела. Теперь, когда я более не приближённый совета, а простой крестьянин без титула, госпоже из лика не пристало выполнять мои просьбы и поручения, — с некоторой тоской поделился Гейдж, усевшись перед одной из коробок. — Но сам я вряд ли безошибочно разберу что из этого можно продать, а что следует спрятать от лишних глаз. — Кто бы мог подумать, что Фауст окажется столь злопамятен… Йена уехала сразу после распродажи, а Фауст отшельничает где-то близ салемских лесов, — охотно сплетничала Морана, с нетерпением дожидаясь момента, когда они начнут разгребать вещи старой ведьмы. — Я имею в виду… Мисс Берк была в ярости, когда ей стало известно, что вещи Изабелл Гарди пустились по рукам. Они хотели привлечь Фауста и Йену к ответственности, вытащить из них информацию о покупателях, побывавших на распродаже. Но, полагаю, им до сих пор неизвестно, что часть вещей находится у тебя. — Мы с тобой и правда начинаем походить на заговорщиков, Морана. Тайком гадаем на картах в тени леса, прячем от Ковена перекупленное наследство старой ведьмы… — горько усмехнулся Гейдж, отчего-то не спеша разбирать все свои покупки. Казалось, его всё ещё треплет совесть. — Я уже официально в немилости, а ты без пяти минут в статусе беглянки… — Да… Не думаю, что моему возвращению кто-то будет рад. Я не уверена, что действовала осознанно, но это не сыграет мне на руку, если я попытаюсь оправдаться перед госпожой Берк. Так что, видимо, скоро я буду сама по себе. Отречённая, — немного побаиваясь собственных слов, Морана уронила взгляд в открытую коробку, где словно бы хотела увидеть своё неприглядное будущее после того, как Гвинерва Берк заметит её бессовестный побег. — Но главное, что мы есть друг у друга, верно? Как ты думаешь, пророчество уже начало сбываться? — Определённо начало, Морана. Я отчётливо почувствовал это, когда меня хлестали по спине раскалёнными цепями, — мрачно ответил Гейдж, положив на неё свой хмурый взгляд. — Я пока не знаю, что именно замышляют против тебя ведьмы. Но выглядит так, будто мы с тобой гребём весла в одной лодке. Нас поощряют за послушание, но как только мы делаем что-нибудь, что считаем важным для самих себя, это оборачивается крупными неприятностями. — Может, стоит поблагодарить Луизу за то, что маски начали слетать на пол? — своеобразно рассудила Морана. — Всякое горе ведёт к радости и наоборот. Как странно, что мы годами можем оставаться прежними, стоя на одном месте, но затем хватит и нескольких дней, чтобы безвозвратно измениться, став полной противоположностью старой версии себя. Гейдж посмотрел на неё со смесью неопределённых эмоций. Стало видно, ему пришлось по душе её философское высказывание. Ведь действительно: столько лет верности одним и тем же правилам и принципам так легко разбились о какую-то маленькую, незначительную неделю перемен и потрясений. И вот, теперь в отражении зеркала Гейдж мог увидеть совсем другого мужчину. Они стали разбирать коробки, заранее оговорив, что Морана, как сможет, прокомментирует каждую вытащенную рукой вещь и определит её в одну из кучек. Первая предназначалась для сентиментальных безделушек, которые можно было продать, вторая — для действительно ценных реликвий, которые Гейдж спрячет среди прочего хлама на складе. Так прошёл целый день. Морана не думала о том, сколько времени провела подле Гейджа, всячески саботируя Ковен. Ведь она не только нарушала наказание Гвинервы Берк, но и осознанно прятала вещи, которые ведьмы так хотели отыскать и вернуть в Ковен. В коробках оказалось много всего, что действительно могло пригодиться в практической магии. Начиная с зачарованных рун и старинных колод, и заканчивая книгами, которые в знающих руках могли претворить в жизнь самые смелые магические фантазии. Всё это заняло очень много времени, поскольку параллельно они переговаривались между собой относительно тех или иных вещей. Гейдж проявлял сильный интерес к магии и ко всему, что с ней связано, а Морана не стеснялась рассказывать ему всё то, что он так хотел знать. Когда коробки наконец опустели, Гейдж открыл магазин, но проработал он не так уж долго. Более того, посетителей совсем не было, поэтому большую часть времени Кавелье разбирался с бухгалтерией, а Морана, спрятавшись в подсобке с Таро под боком, листала драгоценные книги Изабелл. В первую очередь она взялась именно за книги о гадании, поскольку нарастающая в ней воинственность по отношению к Ковену позволила Моране отметить важность погружения в изучение интересующих её практик. После продуктивного рабочего дня они направились в Witch Brew Cafe, куда тайно направился и Эрин Каомханах. Морана посвятила его в произошедшее с ней неприятное злоключение, на этот раз осветив даже больше пронизывающих деталей о ссоре с госпожой Гвинервой Берк и о её наказании. Эрин, хотя и подозревал о настоящей причине отсутствия Мораны на расследовании, оказался искренне шокирован жестокостью, с которой столкнулась мисс Сибли. Это его злило, и он почти готов был идти против ведьм с обвинением несмотря на то, что вразумительных причин вмешиваться в дела другого альянса у него не было. — Я удивлён, что Вы помогаете, мистер Кавелье, — отметил Эрин с искренней добротой, которой не бывало в его тоне прежде. Он видел, что между Гейджем и Мораной зарождается дружба. И, что удивительно, теперь это его гораздо больше радовало, чем напрягало. Поскольку он также помечал и то, что Гейдж — достойный порядочный мужчина, с которым не страшно оставить девушку, что словно нарочно ищет на свою голову проблемы. — Вы крепко держитесь после того, что с Вами стало. — Прошу, только не нужно жалости. Я счастлив. — уверенно заявил Гейдж, глотая крафтовое тёмное пиво из большой пивной кружки. Witch Brew Cafe — место, чудесным образом приманивающее туристов, являющихся поклонниками гастрономических дегустаций. Однако, наряду с многими местами, магнетически притягивающими приезжих, скромный салатовый фасад с позолоченной вывеской оказался облюбован и местными. Наверняка, интригующая надпись на меловой доске, рекламирующая «волшебное пиво», в самом деле оказалась удачной маркетинговой уловкой. Но как гости столицы ведьмовства, так и её коренные жители, сходились во мнении, что в местном пиве действительно есть нечто завораживающее. Компания поместилась в самом дальнем уголке второго зала. Столики здесь были полностью свободны от лишних ушей, и овитая искусственным плющом колонна отделяла их от вечернего шума, которым вот-вот должно было наполниться пивное кафе. Словом, место выглядело идеальным для обсуждения тем, которые не должны были выбраться за пределы стола. — Это не жалость, это уважение, — поспешил исправить Эрин. — На собрании союза Крови мы выступали за Ваше возвращение. Мистер Лабарр полезен, но только тогда, когда его пыл кто-нибудь сдерживает. А Вы были единственным, кто способен был это делать. — Это правда. Форесту всегда необходим чёткий контроль, — отметил Гейдж с прикрытым сарказмом, отмечая, как глубока сказанная им фраза в перспективе его ума, поглощённого рабством. — Но он недурно справится, вот увидите. — Хотелось бы верить. Похоже, мы близки к раскрытию личности мистера Х, который подарил Сьюзен Браун бессмертие в обход всем правилам, — поделился Эрин, чувствуя себя предателем за разглашение информации перед теми, кого отдалили от расследования. — Как ранее было заявлено, никто даже и не пытался заявить Сьюзен Браун на аудиенцию у Гримальда де Годсвена. Мне очень не терпится узнать, в чём заключался замысел посеянного беспорядка. — Очевидно, кто-то хотел встряхнуть нас всех, — мрачно ответил Гейдж, с терпением поглядывая на ароматные чипсы, которыми угощалась Морана. Ему очень хотелось их пожевать, но он придерживался диеты. — Всё зависит от того, кем окажется этот вампир. Насколько он молод, неопытен и безрассуден. Возможно, это просто шалость, но, возможно, и хитрый план по развалу внутренней и внешней политики договора Крови. — Что уже не кажется параноидальной горячкой, — добавилась Морана, как только прожевала чипсы. — Взглянуть на орден больно. — К сожалению, офицер Роджерс не смог отследить лидера этого тайного сообщества. Оно оказалось менее локальным, чем мы полагали, — стал углубляться Эрин, в перерывах неспешно глотая ледяное тёмное пиво. — То есть, вебсайт принадлежит «клану» из мегаполиса, и они имеют несколько групп-последователей из менее крупных городов вроде нашего. Об их лидерах есть короткие сводки, но никакой конкретики — выдуманные легенды, сказочные псевдонимы, нарисованные аватары. Чтобы узнать больше, не прибегая к помощи иногородних программистов, нам всё-таки придётся посетить место их сбора после заката. Благо, с этим проблем не возникло. Единственное, что смутило — пластиковые клыки в дресс-коде. Но, полагаю, для участников полицейского расследования возможны поблажки. Для меня примерять клыки вампира — святотатство. — Я искренне надеюсь, что это принесёт плоды. Куда ни ткнись, всё бесполезно, — с досадой вздохнул Гейдж. — Я не ожидал, что кампания по установлению слежки за членами ордена провалится, не начавшись. Это очень дурной знак. — Вы признаёте, что власть Клыков утопает? — довольно ухмыльнулся Эрин, не скрывая, как ему это льстит. — Скажите, мистер Кавелье, одолевает ли Вас хоть капля злорадства? — Вовсе нет, — отстранённо отозвался Гейдж. — Полагаю, теперь это не моя забота, поскольку меня вытолкнули в бушующую толпу. Разумеется, я разочарован тем, что мои заслуги столь легко обесценили. Но ежели им угодно считать, что я никогда не бывал причастен к делам управления, пускай так оно и будет. Пройдёт время, и я смирюсь с их предательством. Однако, гнаться за властью мне ни к чему, я уже сполна ею напился. Они мне не семья, меня волнует лишь благополучие Ноэля. Пока он там… Злорадство невозможно, будь я даже хоть капельку мстителен. Эрин заинтересованно поглотил разумом каждое услышанное слово и поглядел на Гейджа с лёгким прищуром. Вынужденный обнаружить совершенно бесполезным свой огромный багаж опыта и верности, он выглядел достойно. Эрину было невмоготу подвластить внутренние монологи, которые вёл с собой Гейдж. Но он знал точку зрения, которую Гейдж считал для себя эталонной. А если он стремился к определённой гармонии чувств и разума, у него были все шансы её достичь. — Получается, Вы не желаете мстить? — напоследок полюбопытствовал Эрин. — Я не мстителен, — сказал Гейдж холодно. — Господь или его злейший враг, однако, высшие силы сами расставят всё по своим местам. Пробоина в делах ордена тому прямое свидетельство. Все мои раны — бесценный опыт, и чем их больше, тем маневреннее я становлюсь относительно жизненных невзгод. К чему Вы это, Эрин? Желаете подбить меня на смуту? — Никак нет, мистер Кавелье. Мне лишь было любопытно разделить Ваши тяготы, дабы понять, как Вы держитесь, — уклончиво заявил Эрин, скрыв неловкость от наводящего вопроса вежливой улыбкой. — Я вижу, внутри ордена получать толчок в спину не чересчур удивительно, раз Вы так замечательно оказались к этому готовы. — О, умоляю Вас, мистер Каомханах, — Гейдж снисходительно улыбнулся, вмиг разгадывая степень натянутости чужих слов. — Всё, что я делаю с момента своего перерождения — думаю о том, что иду впереди всех своих союзников, поскольку в моей спине нет живого места от их ножей. Если Вы надеетесь оскорбить меня, то не старайтесь. Вы абсолютно правы, и я не возьмусь этого отрицать. — Наблюдая за твоим спокойствием, и я начинаю смотреть на старания своих обидчиков иначе, — задумчиво отметила Морана и сильно нахмурилась, вспоминая. — Я бы хотела обладать той же стойкостью, что и ты. — Для этого нужно только научиться видеть худшие стороны окружающих и относиться к ним равнодушно, без надежды на их чудотворное исцеление от недостатков. Это приходит со временем, я ведь уже неприлично старый, — с беззаботной улыбкой промолвил Гейдж. — Я надеюсь, твоя беседа с госпожой пройдёт плодотворно, и тебе удастся всё расставить по своим местам. Морана тоже на это надеялась. С самого утра она набиралась духу, чтобы вернуться в резиденцию Ковена. Она не знала, что её ждет во вражеском логове, которое ещё неделю назад было родным и тёплым домом. Одно ей было известно наверняка: растягивать эту тёмную историю на десяток-другой томов было ни к чему, и следовало как можно скорее положить конец холодной войне, которую ей устроили. Набравшись решимости, украденной у новых союзников, куда более взрослых, опытных и беспристрастных, Морана поверила, что ей под силу дать отпор старшим ведьмам. Она также знала, что поступила опрометчиво, когда выломала замки и тайком пробралась к заднему выходу, чтобы пуститься в бегство. Казалось, взаперти у неё было достаточно времени, чтобы выдумать разумное решение для своих проблем. Однако, чем больше отмеряли стрелки часов, тем сильнее в Моране бушевали эмоции. Наверняка, Гвинерва знала, что именно так и будет. Некогда послушная и тихая, теперь Морана не могла оставаться прежней. Ведьма и фамильяр имеют особенную связь, которую способна разрушить только смерть. И если фамильяр мог убежать с позволения хозяйки в лес на пару суток, чтобы заняться своими делами, то принудительная разлука ощущалась совсем иначе. В противном случае, если бы Таро вдруг погиб, его дух отправился бы в Инферно вместе с духом Мораны. Морана не могла думать ни о чём, кроме того, что ей необходимо воссоединиться с Таро. Ведь из-за соли она даже толком не могла почувствовать его присутствие неподалёку. Именно поэтому она собиралась вернуться. Сейчас её пыл угас, и она рассуждала логически. Нельзя было оставлять эту историю незавершённой, даже если кульминация не предвещала приятной концовки. Может, старшие ведьмы были несправедливы по отношению к ней, прятали от неё нечто важное и мешали ей взрослеть. Но они не были теми, от кого следовало убегать, прикрывшись тёмным капюшоном. Всплеск адреналина утих, его заняли сожаления о необдуманных действиях, и Морана перешагнула порог дома без всех тех губительных мыслей, которые поглотили её сегодняшним утром. Стоило ей только подняться по скрипучей деревянной лестнице, как в проходе она столкнулась с Бреттой. Бретта сперва широко распахнула светлые круглые глаза, а затем с облегчением выдохнула и затолкнула Морану в комнату, из которой вышла. Поправив шаль на плечах и маленькие круглые очки на морщинистом как паутина лице, Бретта усадила Морану в кресло и заперла дверь. — Какое счастье, Рани! Где же тебя носило? Я прикрыла тебя перед госпожой Берк, но меня уже стали одолевать мысли, что ты бросилась бежать! — беспокойно тараторила Бретта скрипучим старушечьим тоном. — Так и есть, Бретта, — потупив глаза, призналась Морана. — Когда я увидела Таро в клетке… Я решила, будто нет другого выхода. — Что же это стало! — Бретта схватилась за сердце и, огорошенная, опустилась на свою застеленную пледом кровать. — Мы были так страшно заняты похоронами Изабелл и склоками о новой жрице, что совсем упустили тебя из виду! И идея эта дурная, послать тебя к расследованию… Кто же мог подумать, что эта мелкая формальность станет корнем большой проблемы. Мы были убеждены, вампиршу схватят сразу… — Дело далеко не в том, — строго возразила Морана и серьёзно посмотрела на Бретту. — Вы виновны в том, что мой выход в свет обернулся такими неприятностями. Вы скрыли от меня слишком многое, и малейший глоток свободы дал мне знать, насколько искусственна все эти годы была моя жизнь. Мне известно о Мэри Сибли, о заговоре Гарди и о пучке шалфея, брошенном в костёр, когда духи указали на меня. Толкая из горла свою речь через большое усилие, Морана, как могла, старалась звучать непоколебимо. Моране было тяжко, но, когда она заметила, как Бретта повержено побледнела, ей стало на порядок проще дышать. Не потому что ей понравилось заметить болезненный укол, поразивший грудную клетку Бретты, но потому что вместе с ним Морана увидела слабый лучик света, вылезающий сквозь тучи. — …Морана, всё совсем не так, как кажется! — выдавила из себя Бретта, стараясь вернуть себе дар речи. — Может быть, — становясь всё увереннее, Морана поднялась из кресла и впервые за всю жизнь посмотрела на свою воспитательницу свысока. — Но, в таком случае, вы замечательно постарались, чтобы всё выглядело хуже, чем есть. Я намерена продолжать этот разговор в присутствии госпожи Берк. Быть может, правда, которую вы сочли чрезмерно горькой, окажется гораздо слаще, чем догадки, что я вынуждена была построить. Но это конец, Бретта. Я более не смогу доверять Вам, если Вы не считаете меня достойной честности. И мне станет гораздо легче отречься от своей семьи, как только я почувствую, что меня не ценят как родную. — …Ты права, Морана, — побеждённо признала Бретта, приподняв в воздухе руки. — Я сейчас же поговорю с Гвинервой. Верно, мы не замечали, что ты уже достаточно повзрослела, чтобы у нас больше не было нужды опекать тебя. Морана сохранила на лице холодное выражение, но где-то в душе невероятно изумилась услышанному ответу. Она отчаянно старалась обходить острые углы и совершать все свои победы тайком. Но оказалось, чтобы добиться желаемого, следовало смело выступить вперёд и проявить стойкость. Уже через десять минут Гвинерва налила по кружкам заварной чай и с тяжким вздохом опустилась в большое велюровое кресло за крепким дубовым столом, по другую сторону от которого поместилась Морана. Она готовилась к тому, что рассказ будет длинным. На лице Гвинервы было леденящее спокойствие, смешанное с гордостью. Очевидно, она не слишком охотно приняла ультиматум Мораны, но всё же это сделала. Бретта сидела за спиной своей воспитанницы, зная, что будет покорно молчать. — …Очевидно, хитрость и упорство твоей мамы продолжают жить в тебе, Морана, — мрачно начала Гвинерва, притом с изяществом подняв цветочную чашку над блюдцем. — Пожалуй, я начну с самого начала. Двадцать пять лет назад на пороге резиденции объявилась молодая девушка, открывшая в себе магические силы. Представилась эта девушка Мариэллой Найджел. Ковен дал ей добро на помощь в развитии её дара, и через какое-то время она смогла пройти посвящение… Гвинерва снова многозначительно вздохнула и посмотрела куда-то в сторону, исписывая помещение воспоминаниями. Словно они яркими фотокарточками вспыхивали в её голове, позволяя увидеть минувший день как сегодняшний. — Найджел? — подозрительно переспросила Морана. — Откуда взялась эта фамилия? — Изабелл решила, что будет лучше скрыть её настоящую фамилию. Потому что когда она представилась нам, её восприняли… — Бретта с тяготой хмыкнула, понимая, как непросто распутать эти узлы. — В общем-то, наследие Мэри было дурным. И мы позволили твоей матери выбрать себе новую фамилию для излишне впечатлительной публики. — Тогда почему… Вы не поменяли мою фамилию? — продолжала допрашивать Морана, путаясь всё сильнее. — Мы хотели. — откровенно выковала Гвинерва, утомлённо потерев лоб ладонью. — Но твоя мама перед смертью закляла, что если мы сделаем это… Я не могу утверждать, что наверняка предполагало её проклятье. Но, вероятно, гнев неупокоенной души. — повесив голову, созналась Бретта. Морана испытала толику гордостью. То, с каким бессилием об этом говорили ведьмы, позволяло её понять — они вынуждены были считаться с последней волей Мариэллы, даже если им этого совсем не хотелось. Умирая, она защитила свою дочь от интриг настолько, насколько могла. Тишина повисла в комнате; не нужно было даже упоминать, что последняя воля могущественной ведьмы имеет огромную силу, помноженную на десять в случае, если это проклятье. Гвинерва продолжила, желая отвлечься от этой мысли. От мысли о том, что этой истории и этого разговора вовсе могло бы не быть, если бы у них получилось дать Моране другую фамилию. — Её здесь звали Элли. Она была столь талантлива и услужлива, что Изабелл взяла её под своё крыло. Мы с Элли были примерно одного возраста, а госпожа Гарди тогда уже была стара и активно занималась воспитанием молодых ведьм, чтобы её дело не пропало даром. Впрочем, не о ней и не об её добродетели, — нехотя опустила Гвинерва, по которой почти стало видно, какое тепло её пропитало при упоминании столь холодной властительницы как Изабелл Гарди. Она была и будет для Гвинервы образцом для подражания. — Элли также, как и ты, пыталась разведать историю своего происхождения. Тема злободневная. Каждой юной ведьме жизненно необходимо знать своё семейное древо в подробностях, чтобы понимать потенциал своих сил, знать слабые и крепкие стороны собственного дара. Но не у каждой юной ведьмы есть покровительница-мать, бережно хранящая фамильные секреты для своей наследницы. Гвинерва Берк снова умолкла, но на её лице появилась прохладная улыбка. Очевидно, ей было не близко то, о чём она говорила. Гвинерва выросла при матери, и пусть их отношения были опаснее буйного шторма в открытом море, будучи девочкой, Гвинерва не оказалась лишена того, чего не имели многие другие юные ведьмы. — Удивительно, как талантливо Мэри Сибли способна сеять раздор в Ковене даже через века после своей жалкой кончины, — с иронической усмешкой заметила госпожа Берк и сделала небольшой глоток горячего чая. — Её боялись, она шла наперекор всем. Её фигура полна противоречий. Такую сильную, волевую и решительную женщину не могут не обсуждать, как её личность не могут не облагать легендами. Одна из них гласит, что Присцилла Гарди увела у Мэри Сибли престол, прокляв её род, «чтобы никогда в нём более не рождалось женщин, покуда они имеют разрушительную колдовскую силу». Тебе, как хорошей ученице, верно, известно, что такое заклинание без срока давности? — Известно. — немногословно отозвалась Морана, покорно впитывая в себя всякое услышанное слово. Она чувствовала себя обязанной дотошно проанализировать эти речи, чтобы решить, стоит ли им верить. — Тогда, право, ты образованнее твоей матери. Мариэлла решила, что её рождение случилось после того, как срок вымышленного проклятья истёк — что странно, ведь в легенде чётко упоминается слово «никогда», имеющее огромную энергетическую силу, — необходимо выделила Гвинерва, чуть вскинув подбородок. — Дабы убедиться, что это проклятье — миф, можно спросить у какого-нибудь старого вампира, когда об этом стали ходить слухи. Три поколения подряд в семье Сибли рождались лишь сыновья, и один из завистливых языков обронил, будто это колдовство, а другие завистливые языки подхватили это. В то время все хотели иметь сыновей, а не дочерей. Ведь сын прославляет семью, продолжает фамилию рода, а дочь… Что тогда значило слово женщины? Её отдавали в другую семью, да ещё и доплачивали за это приданым. — Причём здесь, всё-таки, моя мама? — не вытерпев, надавила Морана. — Собирая утерянные сведения о своей семье, она заболела паранойей, Морана. Возможно, её с самого начала терзала жажда раздробить Ковен. Наверняка сказать уже не выйдет, — прямодушно вымолвила Гвинерва, отказавшись от лишних деталей. — Твоя мама была опасна для нас всех. Она действовала тихо, не привлекая к себе внимания, но очень скоро стало ясно, что её цели направлены против всех нас. — Помнишь, Рани, я рассказывала тебе о том, что твоя мама соперничала с Изабелл за титул жрицы? — наконец включилась Бретта, когда Гвинерва перевела на неё выжидающий взгляд. — Ты слышала, что Мариэлла проиграла, но всё было не совсем так. На самом деле, тогда она уже была в положении. Соревнование не успело состояться из-за родов и… — Изабелл знала, что проиграет, — перехватила Гвинерва, продавив сталью своего голоса скрипучее бормотание Бретты. — И беременность твоей матери была ей на руку, чтобы этого не вышло. Среди ведьм есть негласное правило — нельзя состязаться с той, чьё чрево растит младенца. Все мы знаем, что дитя — огромный и желанный дар. Особенно дочь!.. — с тоской говорила Гвинерва, что до сих пор была бездетной в свои годы. — И магические спарринги способны привести к трагедии. Никто из ведьм не поддержал бы Изабелл в открытом желании воевать с ведьмой, которая вот-вот должна родить девочку. Но состязание должно было состояться после родов, и единственное, что могло его отменить… — …Смерть моей матери, — прошептала Морана, показав, что не хочет слышать этого чужими устами. — Так значит, всё было подстроено… Если бы не это… У меня могла быть мама?.. — Морана, послушай… — затянула было Бретта, когда Морана велела ей замолчать. — Раз уж ты считаешь себя взрослой, тебе пора научиться понимать превратности жизни, — твёрдо выковала Гвинерва, пока Бретта неловко топталась на месте, не зная, как подобрать слова. — Ты вольна быть эгоисткой и злиться на Ковен за то, что у тебя отобрали мать. Но тебе стоит поразмышлять о том, что стало бы с Ковеном, если бы мы этого не сделали. — Мы преследовали благие цели!.. — дополнила за ней Бретта. — Благие цели? Вздор. Она вступалась за свой род, пусть, быть может, и понимала что-то не так, как следовало. А вы просто боялись потерять своё влияние. Не нужно прикрываться тем, что каждая из вас думала лишь о благополучии ведьминского промысла. Всем вам нужно было занять место потеплее, а тех, кто не желает ходить под вашими порядками — в топку. — как есть разъяснила Морана, обнажая истинную правду. — Морана… — протянула Бретта, глотая воздух вместе с возмущением. — Не желаю более вас слушать. Мне нужно побыть одной. — бойко заявила Морана, очертив чёткие границы. Снявшись с кресла, она удалилась к себе в комнату и уже на пороге поняла, что должна оглядеть каждый уголок, чтобы как следует запомнить его перед уходом. Любая ведьма могла покинуть Ковен. Однако, это решение было бесповоротным. В редких случаях, это касалось и будущих потомков — по крайней мере, при жизни матери наследницы не могли претендовать на вступление в Ковен. Но и без того последствия оказывались заметными. Закрытые двери и ставни домов сестёр, отказ в обслуживании в колдовских лавках, отсутствие перспектив в развитии колдовства — всё это преследовало любую ведьму, которая отказывалась чтить правила Ковена. Морана знала, что этот шаг будет решающим для её будущего. Она обрекала себя на сложности, и даже туманная неизвестность не пугала её разбитого сердца. Таро хватал в зубы скляночки и мешочки, которые складывал в большую холщовую сумку. У Мораны было больше вещей, чем она собиралась взять. Пока её взгляд второпях определял ценность нажитого барахла, в трубке доносился голос Гейджа. — …У меня есть основания полагать, что госпожа Берк не была с тобой откровенна до конца. Я правда немногое знал о Мариэлле Найджел, дорогая, — сочувственно произнёс Кавелье уже тогда, когда Морана бросила сумку в его прихожей и дрожащим котёнком расположилась в его кухне. — По крайней мере, не то, что её фамилия на самом деле была Сибли. Может быть, вина? — Конечно, Гейдж… Желательно, в доле с джином и с виски. — бросила Морана потухши, уставившись немигающим взглядом в одну точку. В голове проигрывался фильм со свежими воспоминаниями. Как прошёл и окончился этот разговор; как плакала малышка Уна, увидев Морану с сумкой; как Бретта Соулик, руками и глазами, воспитавшими её, умоляла не уходить; как госпожа Берк орлиным взором истребляла её исчезающую за воротами спину. — Вино с джином и с виски? Даже если планируешь пить из разных бокалов и в порядке строгой очереди — настоятельно не советую делать это в один и тот же вечер. — горько хмыкнул Гейдж, раскрыв винный шкаф, в который перекочевали запасы из его погреба. Не всем бутылкам он успел найти приличное место в доме, зато более не чувствовал, будто в поместье ордена его ждёт нечто важное. Ноэль завёз ему и кое-какие другие вещи, гостившие в его покоях, и Гейдж постарался навести порядок, но безупречной гармонии для своих пожитков пока не нашёл. Да, оставшись без имени приближённого, Гейдж остался и без прав занимать своим барахлом место в поместье ордена. Что уж говорить о целом помещении под погреб. Ему пришлось вернуть ключи от спальни и погреба в ключницу, и вешая их на крючки в стене тесной ключной кладовой, Гейдж замечательно ощутил, что более не является желанным гостем в этом доме. Умело откупорив бутылку белого сухого вина, Гейдж в меру наполнил два бокала. За многие годы своего увлечения Кавелье научился не только получать удовольствие от самых разных вкусовых сочетаний вин, но и практически безошибочно определять, какое вино могло бы залечь в душу тем, кто в нём не разбирается. Глядя на Морану, Гейдж практически сразу подумал о юном вине Паскаль Жоливе Сансер. Лёгкий и кисловатый вкус этого напитка, наполненный элегантными нотами тимьяна и жимолости, стал для Гейджа недавним открытием. Молодой винный дом из долины Луары отличился современным подходом к классическому стилю, и когда Гейдж посещал его, в нём перемешалось множество эмоций. Разумеется, Гейдж не стал бы рассыпаться в тёплых воспоминаниях перед своей раненой гостьей, которой было совершенно безразлично, что ей дадут выпить. Но мысленный монолог вышел насыщенным за то время, пока вино обволакивало стенки бокала. Он не позволил бы Моране напиться до беспамятства в его присутствии, хотя и понимал, что собирается сказать что-то не чересчур приятное. — Я вернулся из Румынии раньше времени, — Гейдж изящно покачал в руке бокал, словно убаюкивал неспокойное дитя, и вместе с тем кропотливо подбирал слова под свой рассказ. — В городе было не очень спокойно, и меня выдернули из отпуска в качестве потенциального подкрепления. Пока я был на отдыхе, мне то и дело присылали тревожные телеграммы. Однако, когда я вернулся, Ноэль передал мне конверт, который велел отвезти детективу Аркетту. Тогда он ещё был детективом… Я не знал, что было в том конверте. Но вся эта ситуация… Прямо скажем, выглядела нелепо. Я был зол, потому как мне казалось, что моё присутствие бесполезно. Меня не держали в курсе событий. — Но что-то ведь тебе известно? Помимо того, что «происходило нечто непонятное». — осилив половину бокала практически залпом, Морана поморщилась от яркой винной кислинки и с трудом выговорила свою недлинную фразу. Она не была в крепкой дружбе со спиртным, и даже относительно лёгкий напиток запросто сумел схватить её за горло, пока Гейдж пил вино как воду. Что уж там, даже его пища была горче, чем нежное Паскаль Жоливе Блан. — Кое-что мне известно, — Гейдж неопределённо усмехнулся, поглядев в свой бокал. — Мариэлла Найджел охотилась на знания о древних ведьмах. Не ведаю, к чему ей это было необходимо, и кто натолкнул её на этот путь. Однако, ни Ковену, ни ордену это по душе не пришлось. Она была настроена решительно, а ведьмы собирались устранить её вместе с плодом. Орден обязался быть на подхвате на случай непредвиденных обстоятельств. Но наше вмешательство не потребовалось. Насколько помню… Однажды утром Ноэль сказал мне, что об этом более можно не переживать. И теперь я понимаю, как именно решилась проблема. Думаю, это утро было днём твоего появления на свет. — …Вместе с плодом? — зацепилась Морана, крепче впившись пальцами в округлое дно бокала. — …Да. Только сейчас я понимаю… Тебя не должно было быть здесь, — на тяжёлом выдохе пояснил Гейдж, хотя Морана и без того прекрасно разжевала смысл его слов. — Видно, что-то пошло против планов, и им пришлось действовать по ситуации. Скорее всего, твоя мама чувствовала, что вам обеим хотят навредить. Она спланировала свои роды так, чтобы ты оказалась в безопасности. — Я думаю… После того, как о моём рождении и здравии стало известно Ковену, у них уже не было возможности избавиться от меня, — серым тоном рассуждала Морана. — Я могла бы умереть в родах, и это бы не вызвало вопросов. Но… Может, она подговорила повитуху… Честно говоря… Я не вижу других объяснений кроме того, что ей помогли. Может, по долгу. Может, из чистой жалости. Это уже неважно. Мы не узнаем, как всё случилось на самом деле. — Одно правда, Морана. Это не было публичной информацией. Древние вампиры не посчитали нужным оповестить нас с Форестом о том, что происходит. Нас лишь держали у ноги на случай, если умертвить Элли Найджел не выйдет хитростью. — спутанно вздохнул Гейдж. Они оба понимали: наличие помощников у Мариэллы Сибли было очень вероятно. Но если в тот момент кто-то содействовал ей, сегодня этого человека уже заставили замолчать. Не говоря уже о том, что этим помощником мог быть даже сам тёмный Владыка — если бы Мариэлла попросила его сохранить жизнь Моране и предложила ему что-то соблазнительное взамен, он мог своими руками помешать ведьмам умертвить младенца. Перечислять догадки можно было бесконечно… Но единственный, кто мог бы рассказать правду — сама Мариэлла Сибли. — Уму непостижимо, — почти беззвучно откликнулась Морана и резко осушила остатки бокала, уже более смело и даже отыскав нечто притягательное в пикантной винной горечи. — Кажется, будто я совершила огромное открытие, но оно лишь рождает больше вопросов… — Ты отличаешься от них, Морана Сибли, — вкрадчиво произнёс Гейдж, наклонился к ней через стол и вперился своим янтарным взглядом в её каштановый, не глядя подлив в опустевший бокал ещё вина. — Сказать, почему? Ведьмы славятся жестокостью, которой я в тебе не наблюдаю. По крови или будучи наречённой, но ведьма имеет силу, которая движет ею, и эта сила от лукавого. Это заставляет юных девушек терять свою наивность, становиться жёстче и сильнее. Тогда девочка превращается в женщину, а сказочная фея — в безжалостную ведьму. Когда на сердце образуются рубцы, напоминающие о боли и разочаровании. Притворные нежность и кротость, которыми Бретта Соулик окружает юных воспитанниц, в молодости помогала ей управлять мужчинами. А Гвинерва Берк, будучи маленькой девочкой, сворачивала птицам шеи и подкидывала их трупики под порог своим школьным обидчицам. Мне это замечательно помнится, хотя я не был с ними близок. Но ты, Морана, чиста, точно небо в ясный день, и это тебя сгубит. Морана с большим трудом удержала на себе пронизывающий взгляд. Порой Гейджу не требовалось прибегать к магии, чтобы влезть в чужую душу и пошатнуть стойкость сознания. Отведя глаза первой, она заняла руку вновь наполнившимся бокалом и ещё раз услышала его слова в своей голове, чтобы изобрести внушительный ответ. — Мне это известно. Но я не приму их мотивов. — сурово сообщила Морана. — Я не прошу, — что её удивило, отозвался Гейдж, и как ни в чём не бывало, вернулся в прежний лёгкий стан, выдающий безжалостное воспитание этических норм. — Речь совсем не о том, Морана. Не о том, что тебе должно их принять ради прощения, но о том, что тебе стоит сделать это, дабы подготовиться к напастям. Они загрызут тебя за твоё предательство. Ты должна понимать, за что борешься. И понимать, что бороться придётся. Наивно полагать, будто уход из Ковена ставит аккуратную чернильную точку на этой странице. Тебе не дадут жизни, ведь они видят потенциально сильную противницу. Контроль и власть — залог безопасности, и тебе не будет позволено обособиться. Только не после того, как ты стала частью своего могущественного рода. — Пути назад нет, — несколько замявшись, подытожила Морана, будто в самом деле только сейчас стала осознавать, что угодила в сердцевину страшного лабиринта. — Но… Умертвив мою мать и воспитав меня в неведении, они… — Сделали свой ход, — не позволил ей завершить мысль сомнениями, растолковал Гейдж. — Который был им удобен. Стало быть, настаёт твой черёд. В тебе течёт кровь Сибли, и ты способна защититься. Твоя сила должна освободиться. Эссекские ведьмы находили свой стержень в отчаянии, обиде и злости, не в благодати и изобилии. Так было и будет всегда, пока вам покровительствует тьма. — Я… Понимаю, о чём ты, — несмело пробормотала Морана, для большей убедительности кивнув. — Мне необходимо стать решительнее. Быть может, я не уступаю им в магическом потенциале, но холодный расчёт и хитрость во мне явно проигрывают. Это неотъемлемая часть меня даже тогда, когда я преследую исключительно благие цели. — Всё верно, — Гейдж нашёл нежные пальцы Мораны своими, и его холодная ладонь завладела её женственной ладошкой. — Прости мой цинизм, если ты не это ожидала услышать. Я не призываю тебя мстить и не бросаю сухого хвороста в ритуальный костёр. Однако, позволь мне судить с высоты моего опыта. Я видел Салем обнажённым и вижу его таким, каким он остаётся, одевшись в пёстрый костюм. Видел Салем, когда он, поглощённый чумой, жестокими смертями, помоями и всеобщей ненавистью, был истинной изнанкой ада на земле. Тела, покрытые гнойными язвами, кашей гнили в ямах. Люди зажимали рты грязными тряпками, чтобы не подхватить смертельную хворь, от которой нет вакцины, и запирали двери перед лицами добрых соседей, несправедливо обвинённых в непростительных грехах. — Верно, и я смогла бы выглядеть столь же невозмутимо, если бы когда-нибудь мои глаза наблюдали это из окна родной спальни, — чуть дрогнув от его леденящего душу прикосновения, Морана тяжело выдохнула и позволила мёртвому холоду обнажить свою истинную суть; в живом трупе любая ведьма могла распознать пламенное тепло и скромную близость. — Я и в половину не могу представить, что тебе пришлось когда-то вынести, Гейдж. Ты прав, сейчас совсем иные времена. И в них мне странно видеть эти гнойные язвы. — Они никуда не делись. Лишь притаились в тишине, под толстым слоем торфа, — поэтично пояснил Гейдж, позволив себе чуть крепче сжать её руку в своей. — Салем никогда не отмоется от крови и пепла. Никогда… Память и скорбь об усопших не способны вымолить прощение Господне, и это место навеки забыто Господом как выгребная яма, в которую продолжают сваливаться холерные трупы. Я знаю это как тот, чья рука прикасалась к цветению ядовитой плесени. Хотел бы я спасти души, которые погубил? Быть может. Но мученикам ада безразличны молитвы живых. Точно как Господу безразличны молитвы того, кто для него мёртв. А я… Мёртв уже очень давно. Мы не так далеко ушли, как кажется. Всё также считаем в толпе знакомые лица и не ведаем, какие тайны погребены за их вежливыми улыбками. — Полагаю… Мне так только видится, будто, чем меньше город, тем меньше тайн. Ведь так тяжело скрывать что-то, когда вокруг все тебе машут рукой. Мне казалось, будто те, кто воспитал меня, не могли быть со мной так двуличны. — честно поделилась Морана, развивая мысль, которую заронил Гейдж. — Спуская с языка эти слова, ты понимаешь, как глубоко заблуждалась, — горько улыбнулся Кавелье, дав понять, что гордится её осмысленностью. — Перед тобой лицедей, что больше трёхсот лет искусно меняет маски, словно непрерывно живёт в дне венецианского карнавала. Стоит мне выйти в свет, и я уже не тот, кем являюсь на самом деле. Если город мал, и жители хорошо друг друга знают, это лишь подстёгивает их лучше заботиться о сохранности своих скелетов, но не ходить по свету с чистой совестью. Искусство лжи расцветает и отращивает крепкие корни, вопреки убеждению, что должно задохнуться. — Звучит так, будто до истины не добраться. Впрочем, стоит ли? — с явным сомнением заговорила Морана. — Есть чувство, будто мне известно больше, чем должно быть. Одно остаётся интригой… Зачем моей маме было знать о древних ведьмах? — Их исчезновение — загадка. Никому доселе неизвестно, что заставило древний род сильнейших ведьм погибнуть, — Гейдж в бесплотных размышлениях пожал плечами и возвратился к своему бокалу, откуда сделал лишь несколько лёгких глотков. — Сейчас речь идёт о прошлом, которое и я не застал. Все ныне топчущие землю потомки древних ведьм и на грамм не сильны также, как одна истинная ведьма, которой удалось пережить их, но не удалось донести свои кости до сегодняшних дней. Но все они были сильнее новых ведьм. Полагаю, разгадка этой тайны ведёт к владению знаниями, которые кратно превосходят знания нынешних ведьм. В одном ты права. От их культуры осталось пепелище, и тропы к достижению истины давным-давно заросли. — Уверен ли ты в этом? Копать пустую землю не возбраняется, но кто станет этому препятствовать, если наткнуться действительно не на что? Не говоря уже и о том, что, в своё время, это коснулось древних вампиров, — загадала вдруг Морана, переполнившись чувством непримиримости к тому, что с её матерью жестоко расправились. — Ведьмы колдовали, чтобы моя мама не вышла из родов живой. Вампиры готовились оказать помощь. К чему бы это? — …Вопрос действительно ценный, — Гейдж изумлённо взмахнул бровями, тайно удивившись, что сам об этом в должной степени не задумался. — Однако… Морана, этот опыт должен иметь для тебя какой-то вес. И здесь мы возвращаемся к тому, о чём я тебе говорил — какова цель твоей борьбы? Чего ты желаешь добиться? Оградить себя от козней Ковена или продолжить раскопки, которые твою мать кто-то вынудил забросить? Любой хищник охраняет своё мясо. Попытаешься его отнять — и увидишь, как широка пасть голодного зверя. Чтобы рисковать головой нужна цель, превосходящая ценность самой жизни. — Я… Понятия не имею, чего хочу добиться, — буркнула Морана, вмиг лишившись энтузиазма, с которым строила теории заговора всего минуту назад. — Мне необходимо подумать об этом, когда всё уляжется. Однако, сейчас моя задача — помочь Эмбер Коллинз, которая заплутала в лесу своего семейного древа также, как и я. — Только бы её история не оказалась столь же захватывающей, — с естественной иронией пожелал Гейдж, и они даже чокнулись бокалами, превратив его фразу в сильный тост. — Читать сразу несколько остросюжетных книг непросто. — Ты прав. Всё это невозможно гармонично усвоить, — мрачно согласилась Морана. — Всё было так спокойно, и вот… Одна беда за другой. Сперва я была обескуражена смертью Изабелл, затем появлением Луизы, сразу после — узнала, что моя семья замешана в заговоре, а теперь выяснялось, что туристка, фигурирующая в деле как свидетель и единственная выжившая жертва — потомственная ведьма, ничего о том не знавшая. Как думаешь, чем обернётся эта история с Эмбер? — Сложно предугадать, — неопределённо ответил Гейдж, опустив взгляд в бокал, словно мог бы тут же отыскать истину в вине. — Она довольно самоотверженна. Неплохое качество для ведьмы, ищущей себя. Быть может, сейчас она растеряна, но в ней есть что-то, что… Вполне вероятно, поможет ей не отступить. В то же время, для тебя обучение начинающей ведьмы может быть полезно, не говоря уже о том, что мисс Коллинз становится твоей потенциальной союзницей, пока планирует двигаться параллельно Ковену. Наставничество хорошо развивает. — Справлюсь ли я?.. — серьёзно засомневалась Морана и неуверенно покачала головой. — Я слишком юна и бестолкова, чтобы делиться опытом. И, тем более, вербовать союзников… — Тебе неоткуда об этом знать, — поспешил заметить Гейдж и широко улыбнулся, чтобы подбодрить Морану. — Та юная девушка, что сумела пробудить дух мертвеца посреди морга, отправившись в мир мёртвых без проводника, не может быть бесполезна для той, кто старается зажечь в себе малейшую искру магии. Морана ощутила лёгкое головокружение. Пока они с Гейджем общались, она даже не замечала, как ей становится всё теплее. Из-за этого ощущение опьянения показалось резким и неожиданным. Заметив, как порозовели её щёки и как сбились в кучу глаза, Гейдж понял, что глубокие осмысленные диалоги, как и, впрочем, бестолковые посиделки, пора заканчивать. Мало того, что Морана пила алкоголь лишь по праздникам или согласно условиям, которые предусматривали некоторые практики. Она весь день совсем ничего не ела. А Гейдж даже об этом не подумал, ведь его потребность в регулярных приёмах пищи очень давно покинула. — Тебе следует отдохнуть, согласна? — Гейдж слегка наклонился к ней со спины, своим бархатным баритоном вытаскивая её из сладкой, но непонятной неги охмеления. Она без лишних изречений кивнула. — Ты можешь принять душ, а я пока подготовлю тебе свежую постель. — Но… У тебя только одна кровать. Где сам спать будешь? — спросила Морана, наивно посмотрев на Гейджа. И только когда тот невзначай усмехнулся, опомнилась. — А… Точно. Похоже, не только он временами забывал о чужих привычках и потребностях — или об их отсутствии. Морана с радостью бы отдалась привычной вечерней рутине, но в этот вечер назвать подготовку ко сну рутиной не выходило. Она впервые ночевала в чужом доме, в доме у мужчины. Гейдж был весьма обходителен, дал ей длинный махровый халат и одну из своих футболок, которая на её короткий рост замечательно прикрыла всё, что должна была. Но это не избавило Морану от определённой неловкости, которую не затушил даже алкоголь. Он видел это, поэтому старался лишний раз не беспокоить её. Пожелав Моране сладких снов, Гейдж скрылся за раздвижными дверями, которые вели в его личный кабинет. Укрывшись одеялом и потушив свет, Морана ещё некоторое время вглядывалась в покрытый мраком выбеленный потолок, беспокойно крутилась на матрасе и рассматривала всё, что оттеняла ночная мгла. Вино помогло Моране быстрее провалиться в сон, но прежде она успела обдумать, что её новая жизнь ещё не села ей в пору.

✝

Как только солнце окончательно растворилось за горизонтом, настало время для вампиров. Вернее, для тех, кто считал себя вампирами. После заката на улицы северного района выползала и другая беспородная нечисть. В основном она орудовала среди однотипных крыш одноэтажных домов, но некоторые выбирались и на ведущую улицу района — Норт-Стрит. Самая протяжённая, она полнилась магазинами, закусочными, кофейнями и ресторанами. Днём здесь кипела жизнь. Домохозяйки оттаскивали рыдающих карапузов от крупнейшего в городе магазина игрушек, пытаясь добраться до прачечной. Подростки шумными компаниями занимали пекарни или ошивались возле магазина сигар. Чёртовы аниматоры толпились возле комиссионного магазинчика Beauty Bomb, дожидаясь позднего открытия его дверей. Молодые пары выбирали между North House of Pizza или Treadwell’s Ice Cream для свидания. А взрослые пары умиротворённо направлялись в католическую церковь святого Томаса или навещали усопших родственников на кладбище святой Мэри неподалёку. Но к вечеру большая часть общедоступных кафе и приличных ресторанов, а также заведений, обслуживающих технические или бытовые нужды горожан, закрывали свои двери. На всей улице протяжённостью в милю продолжали работать лишь компьютерный клуб, пиццерия, что закрывалась в районе двух часов ночи, да круглосуточная пожарная станция. Салем не был богат на ночные заведения. А те, что имелись и были любимы горожанами, располагались, как правило, в центре или на юге. Неизвестно, чем это было вызвано. В дневном свете центральная часть северного района и правда выглядела достаточно оживлённо. Однако, как только наступала ночь, горожане напрочь забывали о её существовании. Никому не хотелось гулять по Норт-Салему ночью. Поэтому и баров, пабов, клубов, работающих в тёмное время суток, здесь было не найти. Тем не менее, всем достаточно хорошо известно, что в бездушном асфальте всегда отыщется какая-нибудь крохотная выбоина, из которой вылезет одинокий пожухлый цветок. Унылый и уставший, надломленный, с помятыми лепестками — тот цветок, который изо всех сил старается выжить и борется за право на солнечный свет так отчаянно, будто имеет зубы. В северном районе таким цветком был забытый богом бар под экстравагантным названием Vultures. Его яркая фиолетовая вывеска почему-то не сманивала, а лишь отпугивала поздних прохожих, гуляющих по Норт-Стрит. Наверное, поэтому там не так часто можно было встретить настоящих вампиров. Ведь где нет крови, там нет клыков, что пожелали бы отведать её. Работающий себе в убыток, тесный бар, расположенный в подвале, держался на последнем издыхании, пока его не облюбовала местная молодёжь. Та отчаянная молодёжь, что предпочитала сбиваться в стаю после захода солнца и делиться животрепещущими легендами о таинственных существах, нападающих на людей под покровом ночи. Именно туда сегодня направлялся специальный отряд, заметно поредевший. Впрочем, возможно, это было хорошо, что они не направились в Vultures целой толпой. Несмотря на то, что в планах не было работать под прикрытием, Джеймс заранее изъяснился о том, что ему не хотелось бы пугать молодых людей. Эрин и Форест сочли эту мысль здравой. Помимо того, что Гейдж и, негласно, Морана были отстранены от дела, у шерифа сегодня был короткий рабочий день. Приехав в участок примерно к полудню, чтобы разобраться с бумажной работой, он покинул свой кабинет буквально через несколько часов. И никто не судил его за это, ведь «короткий рабочий день» у Стивена Аркетта был вместо законного выходного. Впрочем, и Джеймс в последнее время совершенно лишился выходных дней. Он даже начинал подумывать одним пасмурным утром привезти из дома одеяло и зубную щётку, чтобы больше не было сильной необходимости возвращаться. Вот только Джеймс, пусть и был обычным человеком, всё же находился в самом расцвете сил, что позволяло ему некоторое время убеждать себя в том, что отдых не так уж необходим. В отличие от шерифа Аркетта, солидный возраст которого всё чаще сказывался на состоянии здоровья. — Я посчитал, что это будет забавно, — объяснился Джеймс, сжимая в пальцах пластиковые клыки вампира, как бы изображая щёлкающую ими пасть. — Жаль, что вы не согласны. Я уже начинал верить, что мы действительно подружились. Эрин глухо хохотнул, наблюдая за непроницаемым лицом Джеймса, умудрившегося прикупить себе накладные зубы. Форест, расстёгивая верхние позолоченные пуговицы на бархатном синем пиджаке, покрытом меховой накидкой, излучал явное недоумение. — Это хорошо, что у Вас есть время, чтобы зайти в магазин приколов. Мне казалось, будто Вы вообще никогда не отлипаете от своего рабочего компьютера. Ещё немного, и совсем с катушек съедете. Начнёте танцевать с метлой возле торгового центра или что-нибудь в этом духе. — прокомментировал Форест в привычной себе манере. Несмотря на то, что в выражениях он был резковат, в его тоне отчётливо прослеживалось что-то… Доброе и безобидное? Словно ему всё же пришлась по душе маленькая шалость офицера Роджерса. — Это правда. Сегодня я решился прыгнуть в пекло и зашёл в Beauty Bomb. Чтобы было не так страшно, взял с собой мистера Аркетта. Увлекательный получился опыт, — рассказывал Джеймс оживлённо. — Что ж, сейчас нас ожидает ещё одно приключение. — Никогда бы не подумал, что работать в полиции — такое веселье. — попутно усмехнулся Эрин, разглядывая фиолетовую вывеску, к которой их всё стремительнее приближали шаги. — Я и сам до недавних пор не знал об этом. — обезличено вздохнул Джеймс, будто на него вдруг напала тоска. Разумеется, в юности Джеймс полагал, будто его рабочие будни будут наполнены вооружёнными погонями и увлекательными расследованиями. Но в реальности это было не совсем так. Добрую часть времени он патрулировал улицы, часами без дела просиживая в машине, а другую — занимался отчётами, наводящими на душу смертную скуку. И учитывая то, что даже с этим Джеймс справлялся далеко не всегда безупречно… Если в участок и попадали какие-нибудь дела с любопытным содержанием, офицер Джеймс Роджерс никогда не оказывался в списке первых, кого можно было назначить на расследование. И, казалось, только сейчас Джеймс подумал о том, что что-то в приевшейся ему системе вдруг значительно переменилось. Это было первое его дело, которое стало таким увлекательным и необычным. Он не только знал, что по окончании расследования сможет претендовать на повышение, но и был искренне погружён в сам процесс. Даже несмотря на то, что поначалу необходимость участвовать в этом вызывала бесконечное отторжение. Вывеска располагалась над узкими тонированными окнами, а сам вход в заведение находился за углом, и чтобы добраться до двери, требовалось одолеть десяток косых подбитых ступеней, ведущих вниз. Пожалуй, было не так уж удивительно, что это место не привлекало к себе ищущих веселья компаний. И что оно, напротив, привлекало тех, кто отчаянно искал сакральный символизм во всём. Тяжёлая железная дверь оказалась открыта, но поддалась с большим трудом. Ещё будучи запахнутой, она пропускала на улицу отголоски громкой дерзкой рок-музыки и оживлённых голосов. Вопреки завышенным ожиданиям, изнутри бар совершенно не ассоциировался с тем, что обычно предлагают зрителю, когда тот собирается погрузиться в мрачную сагу о вампирах. Разве что объятая фиолетовым светом дубовая барная стойка, явно простоявшая в зале не меньше пятнадцати лет, напоминала о изысканном стане покинувшей жизнь эпохи. Над ней также висела многогранная люстра с хрустальными каплями — правда, вряд ли это был настоящий хрусталь, точно как вряд ли все гости вечера были настоящими вампирами.

Mindless Self Indulgence — Seven Minutes in Heaven

Гости вечера. Именно они создавали мистическую атмосферу таинственного клана восставших мертвецов, на чьих губах побывало множество кровавых поцелуев. Заострённые формы, шнуровки, длинные шлейфы и воротники, порой даже мантии — здесь каждый вздох был испущен во имя подражания телевизионной культуре вампиров. И на удивление, частью этого маскарада были не только молодые студенты, но и взрослые люди, которых наверняка дома ждали семьи. — Вы не проходите дресс-код, — стоило только Джеймсу перешагнуть порог бара в своей белой рубашке и кожаной куртке, как перед ним выскочила рука охранника. Который, к слову, не выглядел так внушительно, как положено выглядеть охраннику. Он был сильно молодым и щуплым, с редким пробором волос. Более того, накладные заострённые уши и неестественно длинные клыки намекали на то, что он старается подражать горгулье. «Это был хороший символический ход — по крайней мере, на стадии задумки. Но как же нелепо получилось на выходе» — помыслил Форест, с головы до пят высокомерно оглядев то, что окрестил недоразумением. Такой горгулье он бы не доверил охранять даже свою зубную щётку. Что уж говорить о своей обители. — Это ты нам говоришь, что мы не проходим дресс-код? — не сумев удержать в себе возмущение, прыснул Форест. — Ты не похож на вампира. Твои друзья и подавно. — нахмурив тёмные брови, объяснил охранник. — Но я и на чучело не похож. Чего о тебе не скажешь, — оскорбительно бросил Форест, и когда лицо охранника вспыхнуло от задетой гордости, незамедлительно вмешался Джеймс. — Полиция Салема. Если это не аргумент, то я прихватил с собой накладные клыки. — он вытащил из-за пазухи значок, который сделал яркий отблеск в лучах подвешенных к потолку софитов. Джеймс постарался показать его не слишком явно, чтобы этого не заметили гости, которых мог бы напугать визит полиции. Охранник побледнел, точно действительно стал вампиром. Такие моменты Джеймса приводили в восторг. Обыкновенно он с гордостью расхаживал по улицам в униформе, но тогда прохожие сразу понимали, что к чему. Редкие случаи его выходов не по форме оборачивались интересными сценами вроде этой, когда сначала Джеймса решительно не хотели впускать куда-нибудь и очень даже откровенно ему хамили, но затем вряд менялись в лице, заметив полицейский значок. Помимо того, что за прошедшие сутки Джеймс овладел небывалой самостоятельностью и многое успешно выполнил в одиночку, теперь и эта незначительная мелочь придавала ему непоколебимой уверенности в своих возможностях. — М-мы ничего не нарушаем… У нас всё по закону! — стал оправдываться охранник, тоном таким, будто проглотил лягушку. — Мы пришли не крови вашей выпить, — довольный своим каламбуром, Джеймс решительно улыбнулся и почувствовал, что после пережитых злоключений в нём действительно стало больше духовной силы. — Сегодня нас не интересуют документы гостей и лицензия на алкоголь. Мы ищем одного парня и хотели бы спросить о нём у ваших ребят. Постараемся не шуметь. Охранник стушевался и покорно отошёл в сторону, без особого желания пропуская в бар новых посетителей, которые, выбиваясь из общей картинки своим повседневным стилем одежды, моментально привлекли внимание всех отдыхающих. В это же время охранник оставил свой пост и куда-то метнулся, скрывшись за тяжёлой серой шторой, отрывающей от зала тихий закуток, в котором периодически от шумного пьяного гула прятался персонал. — Не похож я на вампира… Скажет тоже, болван. — шикнул Форест тихонько, когда Эрин не сдержался и испустил иронический смешок. — Здесь полно темноволосых юношей, одетых по старой моде. Даже и не знаю, с чего нам стоило бы начать. — задумчиво потирая подбородок, Эрин выжидающе посмотрел на Джеймса. Он чувствовал себя вполне комфортно в льняной рубахе и коричневых брюках, несмотря на то, что сильно отличался от местного контингента — Предлагаю разделиться. Я поговорю с персоналом и управляющими, потому что я единственный, у кого есть значок. Вам предлагаю поделить между собой зал и опросить посетителей, — распорядился Джеймс, сам удивлённый, что настал момент, когда ему было впору командовать. Оказавшись во вкусе, Джеймс продолжил. — И, пожалуйста, ведите себя непринуждённо. Особенно вы, мистер Лабарр. — Издеваетесь? Я чувствую себя так, будто попал в ясли в конце октября, — недовольствовал Форест. — Постараюсь, конечно, больше не становиться причиной для срочного собрания совета договора Проклятой Крови, — дополнил он с прежней обидой. — Но, в таком случае, я намерен начать допрос с бара. — Как угодно. — вздохнул Джеймс утомлённо, замечательно понимая, что не сможет запретить Форесту налегать на спиртное, если он действительно этого желает. На этом они разошлись. Джеймс направился к той самой серой шторке, напоследок бросив беспокойный взгляд на своих компаньонов. Такой, каким смотрят на детей, собирающихся скатиться вниз по лестнице на санках. И точно в тот же момент оттуда, из подсобки, выскочил охранник. Только теперь он был не один. Вышедший за ним нелепо сложенный мужчина лет тридцати пяти представился управляющим, что Джеймсу оказалось на руку — ведь именно с ним он намеревался поговорить в первую очередь. Джеймса провели за шторку. В подсобке было пыльно и тесно. Ящики с алкоголем, жестяные пивные бочки, стоящие друг на друге, скромный квадратный стол с чьим-то поздним ланчем и раскладными стульями, заваленное мусором окно под самым потолком, окружённым трубами. Это место наводило на Джеймса тоску и напоминало ему о студенческих годах, когда он подрабатывал официантом в одной из забегаловок студенческого городка. Рассчитанные на молодую и несостоятельную аудиторию, все они изнутри выглядели одинаково убого. Миновав крохотную кухню, где изготовлялись и хранились немногочисленные закуски, они прошли в помещение, которое задумывалось как кабинет. Вдвоём едва выходило уместиться в этом удушающем пространстве, пропахшем дешёвым виски и ненавистными бумагами. — …Я уже не знал, как мне избавиться от этого убыточного бизнеса. Даже вёл переговоры о продаже помещения под ломбард. Но еврей, который собирался его здесь открыть, был настолько стереотипно скупым, что, по его условиям, я должен был чуть ли не сверху доплатить, чтобы он избавил меня от моих мучений, — мрачно повествовал русоволосый мужчина в растянутой красной футболке. Чёлка у него была такая, словно отсканируй её кассир в Уолмарте, могла бы пройти неплохая скидка на ящик газировки. — В общем-то, мне до дыры все эти зубастые маскарады. Я просто хотел, чтобы моё заведение приносило мне хоть какой-то доход. Чтобы жена перестала вечно обвинять меня в том, что я не способен принести в семью ни копейки. Понимаете? — Нет, — равнодушно отрезал Джеймс, не обольстившись длинными театральными предисловиями, и исподлобья взглянул на этого бедолагу. — Я не женат. Казалось, мистер Энтони Форлорн только и ждал, чтобы какая-нибудь заблудшая душа забрела в его скученный кабинет и послушала о его жизненных тяжбах. Не встретившись с искренним интересом к своей нелёгкой судьбе, мистер Форлорн тяжело вздохнул и немного помедлил с продолжением рассказа. Видимо, выбрасывал из него всю лишнюю информацию перед тем, как озвучить то, что интересует офицера. — О… Никогда не женитесь на занудных отличницах с экономического факультета, офицер. Они вечно будут лезть в вашу работу и твердить, что вы транжира. — не сдержавшись, всё же посоветовал Форлорн. — Я постараюсь, конечно… — испустив вздох, полный усталости и скуки, Джеймс уже собирался было открыто заявить, что не намерен предоставлять бесплатные услуги психолога. Но делать этого не потребовалось. Похоже, мистер Форлорн был грустным и измотанным человеком, но не глупым. — Это началось пару лет назад. Когда вышла заключительная часть этой саги о вампирах. Как её там… — он напряжённо потёр лоб, грохнувшись в своё скрипучее кресло с вылезающей обивкой. — Неважно. Если честно, я до сих пор не богат. Вы прекрасно это видите. Мы живём в таком месте… Казалось бы — бери себе слово «ведьма» в название, да греби деньги лопатой. Но эта ниша, как и пиратство, уже забита под завязку. Я и подумать не мог, что могу сделать имя на чём-то подобном. Мистика, легенды… Их привлекло название. И абсолютно пустой зал… — удручённо повествовал Форлорн. — Клянусь, мертвенно пустой зал! Ко мне стабильно заходила только одна молодая девчонка, брала кружку пива и испарялась, когда допивала. Ради её чаевых я и открывал эту богадельню каждый день. Так вот, о чём я… Сначала их было всего несколько, и они приходили раз в пару дней. Пили только красное вино или кровавую Мэри. Особо не наряжались. Я даже внимания бы на них не обратил, будь у меня другие посетители. Да и, знаете… Сейчас у меня хотя бы есть бармен и охранник, а раньше я тут был один ответственный за каждое дело. Даже персоналу платить было нечем… Со стола, хаотично засыпанного просроченными налоговыми декларациями и прочей корреспонденцией, Форлорн взял початую бутылку виски, которым наполнил липкий толстодонный стакан. Сделав несколько шумных глотков, таких смелых, будто в стакане был чай, он продолжил. — Они основали тут какой-то клуб… Они говорили о клане Dark Omen, который очень популярен где-то в Пенсильвании. И вот… Его последователи в нашей глухой деревне, — пояснял Форлорн, по крупицам собирая в голове немногочисленную информацию, которую имел о своих постоянных посетителях. — Я, конечно, видел, что их всё больше. А ведут они себя всё изощрённее. Представляются друг другу какими-то кличками, строят из себя… Я дал им своё разрешение сделать бар местом их встречи, «логовом». Разве я мог отказаться? Теперь их стало столько, что они собираются здесь почти каждую ночь. — Откуда в нашем городе… Столько вампиров? — изумлённо взмахнув бровями, спросил Джеймс. Он видел, как много в зале людей, и его удивило, что на фоне кутерьмы с ведьмами скрывающиеся в тени вампиры вызывают такой ажиотаж. — Так многие из них даже не здешние. Добрая половина из Пибоди, например, — упомянул он о городке, до которого от северного района было рукой подать. — Им ехать сюда час, а развлекаться, представляя себя бессмертными владыками мира, целую ночь. У них тут полноценный… Как это сказать… Они сюда людьми все приходят в первый раз, проходят какие-то квесты, потом «становятся вампирами». «Пьют» друг у друга кровь, кусаются. И расходятся, что смешно, всегда до рассвета! Форлорн глухо посмеялся, допивая последние капли виски из своего стакана. Джеймс посмотрел на него, как на прокажённого. Будто это он, Форлорн, которому даже не было дела до происходящей в зале вакханалии, сам выдумал эту хитрую систему. Пока Джеймс слушал его хаотичный рассказ, открывающий завесу тайны клана последователей Dark Omen, Форест и Эрин находились прямо в сердце того места, в которое Роджерс смотрел со стороны. Форест начал несколько позже Эрина, потому что потратил время на то, чтобы выпить несколько стопок горячительных напитков. И оставить симпатичному бармену щедрые чаевые за прилежание в нанесении грима. Тем не менее, их успехи были сравнительно недалеки друг от друга. Представляясь именем полиции, Эрин вытаскивал из молодых людей, немного нервничающих, информацию о том парне, которого видели со Сьюзен Браун. Форест же представлялся новеньким и, шутки ради, расспрашивал о том, что необходимо сделать, чтобы стать частью клана. Было видно, здешняя нечисть отнеслась к нежданным гостям с явным скепсисом. Расслабленные после алкогольных коктейлей и раззадоренные собственными вымышленными мирами, они вдруг становились хмурыми и неразговорчивыми, когда к ним подходили чужаки, напоминающие им, что это лишь игра. Верно, Форест избрал более удачную тактику. Ему повезло связаться с парочкой болтунов, которые охотно делились начинкой своего локального общества. Даже несмотря на то, что Форест не был щедр на аккуратные слова и вежливость. — Эй ты! — небрежно бросал он, спасаясь от удара по лицу только своим бесплотным демоническим обаянием, которое окутывало людей, смотрящих на него. К примеру, тонкий рыжеволосый юноша, по шею измазанный в гриме, подробно разжевал ему, как здесь всё устроено для любого новичка. Зная друг друга в лицо, «вампиры» всегда безошибочно определяли тех, кто годился им в добычу. Правда, в отличие от настоящих вампиров, они не спешили вонзить жертве клыки в шею. Потому что, находясь в образе, лишь отыгрывая роль, понимали, что любому новичку также хочется сыграть в свою игру — чего он сделать не сможет, если будет считаться мёртвым. — …Поэтому тебе нужно найти наставника, — описывая в воздухе дугу занятой бокалом рукой, пояснял юноша. — Ты сможешь начать проходить квесты, благодаря которым потом станешь вампиром. Они не сложные, но изматывающие. Проверка на верность, всё такое. Будешь носить выпивку и подобное. Иногда и оплачивать. Ну что так смотришь, будто у меня на носу распустился кукурузный початок?.. Хочешь быть вампиром — постарайся. Тебе бы, конечно, с главными поговорить… Только не в воплощении. Воплощение — так мы называем переход из ирла в игру. В жизни они приветливые ребята, всё тебе расскажут. Но когда входят в роль, такие сразу упыри становятся!.. Немудрено, у них ведь высший ранг… Хотя у Фореста и замечательно получалось вытаскивать из людей информацию, это было не совсем то, за чем они сюда пришли. Тем временем, Эрин, который не тратил времени на лирические отступления, также уходил от каждого нового собеседника с лицом не чересчур восторженным. На миг он даже подумал, что им бы очень впору пришёлся бы потайной навык Гейджа Кавелье. Сколько нервов можно было бы сэкономить, имейся у них напарник, обладающий гипнозом! Или хотя бы напарница с милым личиком вроде Мораны Сибли. Пьяные молодые люди точно взялись бы на крючок как всякая порядочная рыба на упитанного червя. В конце концов, они добрались до тех, о ком им восхищённо напоминал каждый новый рот — о вампирах высшего ранга. Их было трое: два парня и одна девушка. Их почитали и превозносили за то, что именно они стали основателями клана, следующего за «вампирами» из Пенсильвании. Они создали всю эту иерархию, которой сегодня покорно подчинялось несколько десятков человек со всего Салема и ближайших к нему пригородных селений. — Вы правда думаете, будто мы их всех в лицо знаем? — пискляво фыркнула губастая вампирша, которая не снимала с лица стервозного выражения. Её пышные губы, красные, как и платье с роскошным вырезом, приковывали к себе взгляд даже тогда, когда говорили отборные гадости. — Эй, перестань, — косматый парень в мантии легонько ткнул её в бок, нахмурившись. — Это всё-таки полиция. Поговори с ними как Рози Дейнджер, а не как Манифика де Мун. — Ладно. Знаете… — покинув образ Манифики де Мун, Рози Дейнджер потеряла и дерзкую маску из известняка. Её лицо стало мягче: губы перестали изгибаться в отвращении, брови — нагибаться к ясным как полная луна глазам, а писк совсем пропал из голоса. — Был один парнишка… Вроде звался Мортимер. — Ну конечно… Мортимер. А разве же не Питер? — вмешался третий из вампиров высшего ранга. Он, знатно выпивший, разил не только душком спиртного, но и некоторой рассеянностью. Но его чёрные глаза выглядели достаточно вдумчиво и проницательно, а чёрная прозрачная рубашка в стразах цепляла взгляд. — По описанию так даже, возможно, Майк из Свампскотта! — снова заговорил второй, всё время поправляя неудобную мантию. Пока все вокруг спорили и сомневались, офицеру и его помощникам оставалось лишь измождённо переглядываться, уповая на неожиданное чудо. — Хорошо… Допустим, но что насчёт этой девушки? — без особой надежды спросил Джеймс, на вытянутой руке демонстрируя трём почти разругавшимся друзьям фотографию главной подозреваемой. — Это же Луиза! — на удивление всем членам отряда, свой ответ Рози Дейнджер выпалила незамедлительно. — Да-да, мы знакомы и очень хорошо! Ну, были, пока она не ушла… — Знакомы? Были? Ушла? — лицо Джеймса за несколько секунд сменило множество эмоций, до неузнаваемости перекосившись. В одну секунду из строгого и холодного офицера он превратился во всем хорошо известного дурачка-Джимми, который не переставал изумлять своей непосредственностью. Так уж остро его разум отреагировал на неожиданную новость о том, что Сьюзен Браун уже отлично знали здесь как Луизу. — Подождите, — он резво опустился на диван, к Рози, потеснив своим бедром её. — Расскажите, пожалуйста, подробнее. Казалось, ухватившись за спасительную тростинку после череды потопляемых неудач, Джеймс даже не замечал, что ведёт себя несколько странно. Форест и Эрин тоже оживились, раскрылись, приблизились к до прежнего момента далёким к ним людям, чтобы узнать больше. — О… — губы Рози округлились, когда она невольно отодвинулась чуть подальше и попыталась скрыть явную растерянность неожиданным воодушевлением до того изнурённого и бесстрастного офицера. — Раньше она приходила в Vultures каждые выходные. Луиза, её… Здесь много кто знает и уважает. Она была из ранга просветлённых, очень яркая, бойкая, запоминающаяся девушка! Ранг просветлённых, как успел узнать и передать коллегам Форест, был вторым по важности сразу после ранга бессмертных — в который входили только сами создатели всей этой шумной вечеринки и не мог входить никто другой. — Что удивительно, поначалу мы даже не хотели её брать к себе, — за ней заговорил косматый юноша. Он, похоже, был здесь самым главным. — Она была такой невзрачной серой мышкой, пугалась всех… Мы только потешались над ней. — А ещё она пыталась подражать образу моей Манифики, — дополнила Рози с некоторой жадностью за своего неповторимого персонажа. — Как же я была зла!.. — Ребят, я просто напомню, что она ходила в этот бар ещё до того, как мы сделали его своим логовом, — между прочим сообщил третий из компании, пока отряд даже не смел прерывать их жаркие обсуждения. Он обратился к офицеру Роджерсу. — Она рассказывала, что живёт недалеко отсюда. Вроде бы на Скул-Стрит?.. Я не уверен, но где-то в той стороне. И она всегда заглядывала в Vultures, чтобы выпить пива после работы. Потому что это место рядом с её домом, и зал всегда пустой. Был пустым до нашего появления. — Да… Точно, — Рози чуть поджала губы и виновато посмотрела в лицо Джеймсу, словно на какой-то миг забыла, что делится этим для некоего расследования. — Она нас сторонилась сначала. Садилась в дальний угол, косилась постоянно… Будто ей было неприятно, что мы ходим в то же место, что и она. Потом она прислушалась к нашим разговорам и стала проявлять интерес. Мы уже были в воплощении, точнее… Играли за своих персонажей. И говорили всякую вампирскую чепуху. У нас был сюжет, но любой прохожий бы сказал, что это чепуха, я об этом. И она так быстро, знаете… Раскрылась. Она сама часто говорила о том, что ей поначалу тяжеловато себя проявлять. Но, когда у неё появился образ, она легко переборола свою нелюдимость. — Да, мы долго притирались. Она считала, что мы сошли с ума, когда слышала, как мы играем. А мы за глаза постоянно шутили про странную незнакомку, которая одиноко пьёт пиво в углу, — дополнил парень в мантии. — Как-то раз она выпила больше пива, чем обычно. Потом рассказала, что не хотела идти домой в тот вечер. Она подошла к нам, и мы немного поболтали. Казалось, мы ее напугали. Мы сказали, что она может придумать своего персонажа и поиграть с нами, но следующие две недели она делала вид, будто того разговора не было. Мы уже забили, когда одним вечером она вдруг подошла и сказала: «Я Луиза, вампирша, сбежавшая из Версаля…». Тогда всё и понеслось. — Так значит… Говорите, Луиза была с вами почти с самого начала? — догадался Джеймс. — Ага. Нас тогда совсем мало было. Только мы, она и несколько местных ребят. Бывало достаточно уныло. Мы ей просто от нечего делать разрешили с нами общаться. После того, как сделали сайт и рекламу в Фейсбуке и Твиттере, всё изменилось, — рассказывал пьяный парнишка, примостившийся к друзьям с краю маленького круглого стола. — Стало приходить много людей. Кто-то почти сразу уходил, кто-то оставался подольше… Конечно, тогда тем, кто был с нами с самого начала, мы дали высочайший ранг из возможных. Они ведь действительно «старшие» из всех остальных вампиров, не считая нас. И Луизу это как-то всё втянуло. Она вошла в раж, когда поняла, что мы наконец-то стали с ней считаться. И отплатила нам, отлично играя роль роковой вампирши. Потому что к ней, как мотыльки к лампе, тянулись новички. И ради неё оставались. Нам это было на руку. — Это значит, Луиза для многих была наставницей? — предположил Форест, опираясь на новые знания о местной иерархии. И на то, что они имели некоторые переплетения с порядками в ордене Клыков. Опытные вампиры с высоким чином магнетически влекут к себе тех, что помладше и совсем не имеют звучного имени. Могут становиться наставниками для других, обращая их и обучая. — Всё верно. Каждый новичок сперва должен выбрать себе того, кто поможет ему влиться в игру. Играя роли, мы бываем безжалостны. И хотя за маской нередко скрываются классные ребята, это необязательно так, — трепетно делилась Рози. — Так что… Поискать себе наставника ещё нужно постараться! И многие хотели, чтобы для них эту роль играла именно Луиза, хотя в образе она была последней стервой, а за его пределами — скрытной одиночной. — Насколько многие? — включился Джеймс, прищурившись. — Эти люди, которых вы перечисляли… Мортимер, Питер, ещё там кто-то. Один из них мог общаться с Луизой? — Откровенно говоря… — лидер вампиров закинул локти на стол и задумчиво помолчал. — Да, мог, наверное. Но вокруг неё много кто вился. Дело в том, что это их настоящие имена. А настоящими именами зовут только тех, кто так и не стал вампирами. — …Похоже на правду. — буркнул Форест себе под нос, искренне недоумевая, откуда столько поразительных совпадений. — То есть, это люди, которые не задержались в вашем обществе, — подытожил Эрин, хмыкнув в раздумьях. — И вы их плохо знаете? — Был ли кто-то, подходящий по описанию, пару лет назад? — дождавшись согласных кивков, осведомился Форест. Его вдруг поразила догадка, что, если этот вампир действительно здесь появлялся, именно он мог приложить свою руку к тому, что в Dark Omen все порядки так схожи с теми, что имеются в ордене Клыков. Ему не хотелось верить, что это может быть случайностью. — Ну… Шатен или брюнет — даже неясно, с волосами длиной приблизительно до плеч — может выше, может ниже, — саркастично повторял лидер вампиров, закатывая глаза. — У вас даже нет чёткой характеристики. Может, был такой. Мы не знаем. Не можем вам сказать. Но Луизу действительно любили парни. И она их, знаете, тоже… Шлюхой была той ещё. — Эй, Барни, — Рози недовольно толкнула его локтем, сразив убийственным взглядом. — Давай ваши личные разборки мы вплетать сюда не будем? Давно уже расстались с ней. — Разве это не важно? — обиженно продолжил Барни, и не собираясь успокаиваться. Теперь коллеги внимательно следили за лидером вампиров, чьё имя им стало известно. Потому как новый виток сюжета в истории обещал быть захватывающим. — Правда, она просто использовала меня. У неё был сдвиг на вампирах, и её это дико заводило. Мне это тоже, как видите, нравится! Иначе не стал бы я здесь собирать целый ролевой клуб! Но я думал, что между нами есть что-то большее! — Будь так, вы бы хоть за пределами Vultures встречались. Предугадывая твоё возражение: дойти до отеля за углом, чтобы перепихнуться — не считается за встречу вне клана! — подключился и третий из компании, охваченный пылом личной драмы давних друзей. Было видно, он искренне переживал за Барни, с которым явно был связан ещё до того, как их объединил клан последователей вампиров. Рози так вообще подавленно замолчала, не зная, что следует говорить. — Это правда, офицер. Сьюзен была пугливой одиночкой. Но Луиза любила внимание и никогда от него не отказывалась. Может, вам стоит поискать её любовника? — У неё был один любовник? И неужели никто из здешних-ваших? — пытливо спросил Эрин, чувствуя, что они выхватили из непоследовательной речи молодых людей нечто важное. — Да если бы я знал, кто это, я бы уже сидел! Я бы из него, из этого ублюдка, реально бы всю кровь высосал! — скрипя зубами, пробормотал Барни. И тут же, опомнившись, поднял руки перед офицером, как бы невербально объясняя, что это он не в буквальном смысле признаётся в намерении совершить убийство. — Нет, в общем. Она просто сказала мне, что мы должны расстаться, потому что у неё появился другой. И непрозрачно, знаете, намекнула мне, что он гораздо эффективнее удовлетворяет её фантазии. Чтоб им обоим пусто было… — Я так понимаю, из-за этого она ушла? Вы упомянули… — Джеймс несколько замешкался и прочистил горло, стараясь вернуть себе прежнюю суровость. — Она покинула ваш клан из-за конфликта? — Барни всем говорит, что да, — не дав друзьям соврать, выпалила Рози. — Но, на самом деле, она ушла следом за этим парнем. Уж не знаю… Как он один, даже с супер-классным аутентичным образом, может затмить собой целый ролевой клуб. Мы так и не узнали, кто он. Вместе с ней клан никто больше не покидал, она ушла одна. Может, это и правда был кто-нибудь из несостоявшихся новичков? Переманил её к себе, и сейчас они, может, вообще новый клан сделают… — Я тогда точно найду и убью их. Итак, стерва, сердце мне разбила. Ещё и дело всей моей жизни отнять хочет?! — расчувствовавшись, драматично залепетал Барни. — Запомните: можно забрать мою девушку и удовлетворить её лучше меня. Но никто не сделает клуб круче, чем Эмроуз Лагранж, Бальтазар Августенбурге и Манифика де Мун! — Да! — поддержали в голос Рози и пьяный приятель, шатающийся у стола. — Бальтазар Августенбурге?.. — Форест откровенно подёрнулся от смеха. — Это кто из вас? — Он, — утомлённо кивнул Барни, он же — Эмброуз Лагранж, показав на своего пьяного друга, жирными глотками пьющего кровавую Мэри. — Мы говорили ему, что это идиотское имя. Но он считает себя самым смешным. Эй, приятель, у тебя вся пасть в томатном соке… — Бальтазар, ты изысканный идиот. Возьми платок, — снисходительно протянул Форест, взглянув на этого несчастного пьянчугу, который и правда страшно испачкался томатным соком. На этом, — подумал Джеймс, — можно было бы уже и заканчивать. Пока не дошло до истерик, драк, и лишних поводов для ареста молодёжи. Опросив практически каждого, кто находился в зале бара, команда с чистой душой покинула злачное заведение. Джеймс заявил, что жутко проголодался, и предложил подвести итоги операции в North House Of Pizza. Эрин охотно поддержал его в этом, вмиг став представлять аппетитное поджаристое тесто с сочными кусками колбасы и мяса на сырной запечённой корочке. Форест не оценил их рвения и даже открыто высказался о том, как ему надоело, что под его носом постоянно оказывается «чёртова человеческая еда». Однако, особенного выбора ему не давали. Поэтому уже через двадцать минут они сидели в светлом помещении, на красных кожаных диванах, будучи единственными посетителями пиццерии. Джеймс и Эрин с большим аппетитом уплетали двойную пепперони, отделяя от неё кусочки с тянущимися ниточками горячего сыра. — Меня, конечно, позабавил этот опыт, — повествовал Форест, с отвращением поглядывая на трапезу своих коллег. — Итак, что мы имеем. Последователи клана из Гаррисберга… Я не представляю, что могло привести Сьюзен Браун в эту обитель безумия. И, уж тем более, кого-нибудь из настоящих вампиров. — Мне очень даже хорошо понятно, что могло привести туда непосредственно Сьюзен Браун, — с набитым ртом, отчаянно стараясь поскорее прожевать пиццу, начал Джеймс. Освободив рот от еды, он продолжил ровно и серьёзно. — Учитывая её печальное прошлое, она, вероятно, искала любой способ избежать суровой реальности… Каждый из нас по-своему справляется с жизненными трудностями. Да и потом, ребята отметили, что роль придавала ей уверенности. Сьюзен Браун не то что была не мастерица крутить мужчинами, она и подруг себе найти толком не могла с тех пор, как закончила университет. Зато примерив маску, она ощутила себя совсем иначе. И, верно, так увлеклась, что уже не желала снова становиться Сьюзен. — Это верно. Зажатая, неприметная. Жизнь гламурной стервы куда интереснее с непривычки. Но психологически, она, должно быть, не могла соединить Сьюзен и Луизу воедино. Тут всё ясно. Однако, что нужно было в таком месте настоящему вампиру — это действительно интересный вопрос… — задумчиво скосив взгляд к окну, Эрин машинально постукивал пальцами по столу. — Можете представить себе, Джеймс, чтобы нарядиться полицейским на предстоящий Хэллоуин? Или меня, например, хотели бы увидеть в костюме волка? Мне неясно, какие мысли преследуют того, кто оказывается замешан в подобном… — Даже ради того, чтобы пощекотать своё эго, наблюдая за тем, как кто-то лишь играет в вампира, — дополнил к ним Форест. — Впрочем, допускаю и даже клянусь на могиле матери, что он слегка туповат. Наверняка, у ордена Клыков он не в почёте, вот и нашёл себе публику попроще для самолюбования. — Это имеет смысл, — согласился Эрин, охотно склонившись к точке зрения Фореста. — Насколько я знаю, у вас в ордене многое завязано на возрасте и опыте. Вы не допускаете к власти молодых вампиров, и это разумно. Если он лишён терпения, не готов ждать и работать, он мог пуститься во все тяжкие и отправиться на поиски своих обожателей в место вроде Vultures. — И ведь действительно, — следом за Эрином поддержал Джеймс. — Наверное, он посчитал, что, предпочтительнее, будет лучшим из худших, нежели худшим из лучших. Только, видимо, либо у него не вышло произвести впечатление не только на вампиров, но и на людей, что притворяются ими. Либо у него изначально были более серьёзные намерения, которым он до сих пор успешно следует… — Нелепые гипотезы. Но, похоже, так всё и есть, как выглядит, — Форест свёл светлые брови к переносице и отвернулся от своих коллег. — Тот парень сказал, будто он планирует создать новый клан подражателей, чтобы соперничал с этим. Но, сдаётся мне, соперничать он будет не с Dark Omen… — …А с орденом Клыков, — за него закончил Джеймс, когда Форест стал бледнее полотна. — И он, выходит, выбрал Луизу. Что неудивительно. Пусть и с боем, но мы узнали, что Сьюзен действительно знали в этом злачном месте. Знали уже как Луизу, и она имела не последний ранг. То, что мы узнали о ней на месте её работы и то, что узнали здесь — речь будто о совсем разных людях! Днём тихая, скромная и неприметная, никогда не пойдёт с коллегами в бар в вечер пятницы. Не пойдёт, потому что в это время будет собирать на себе восхищённые взгляды в Vultures, изображая из себя светскую львицу вампирского общества. — Надо хватать их, и срочно, — сильно забеспокоившись, Форест вдруг ссутулил плечи и повесил голову, чего коллеги за ним раньше никогда не замечали. — Чёрт возьми… Как только его найти? — По именам, которые нам дали, — разрешил Джеймс, да так, словно стоило лишь щёлкнуть пальцами для решения проблемы. — Мортимер, Питер, Майк. Если первое имя ещё встречается через улицу, то Питерами и Майками полон каждый дом. Поиски будут кропотливыми и долгими, если вдруг не случится чудо. Более того, если это имя, также, вымышленное… О, боже, это действительно гигантский объём работы! Даже если мы с шерифом зашьёмся на сутки, посадив вас обоих за соседние компьютеры, шансы будут не самыми высокими. — Вы разочарованы, офицер? — губы Фореста изогнулись в косой, некрасивой, полной иронии усмешке. — Я буду счастлив разочаровать Вас ещё сильнее. Кем бы он ни был на самом деле, знайте, что полиция не найдёт его в своих базах. По крайней мере, не в списке живых. Ведь он — вампир, который прошёл обряд вступления в орден и отказался от прежнего имени вместе со всем остальным, что связывает его с прошлой жизнью. Луиза не прошла этот обряд, поэтому, формально, для вас она продолжает оставаться Сьюзен Браун, любая информация о которой находится в поле вашего зрения. — Чёрт… Как тогда нам его найти? — отчаянно провыл Джеймс, зарывшись лицом в ладони. Его, похоже, охватила даже большая паника, чем Фореста, который уже представил кучку мятежников, греющих руки возле жестяных бочек, наполненных горящим мусором. — Мистер Лабарр. Раз уж этот инкогнито больше не является человеком, и вся информация о его прошлой жизни стёрта из человеческих архивов… — начал Эрин едко, когда в нём тоже взметнулось напряжение. — То, вероятно, какая-то информация о нём должна быть в ваших архивах. Я помню наш разговор возле дома Браунов. Вы упрямо защищаете членов ордена, не позволяя нам даже осмотреть их дома на предмет преступления. Но сделайте же, чёрт возьми, что-нибудь, пока ваше упрямство не вышло вам же боком. Вас, как я понял, не трогают человеческие жизни. Но если они продолжат бесчинствовать и, в конце концов, поднимут восстание, плохо будет не только людям. — Действительно, — столкнувшись с осознанием, Джеймс вынырнул из своего укрытия и уколол Фореста смелым, решительным взглядом. — Вампиров же немного. По данным, которыми я располагаю, не больше тридцати, некоторые из которых даже не мужчины. — Ох… Да, это можно сделать. Вы правы, — рассеянно пролепетал Форест, когда от него ожидали очередной колкости. — Вот только… Всей этой документацией заведовал Гейдж. — Ай, как неудобно получилось, что вы совсем недавно совершенно случайно выпороли его обожжёнными цепями на глазах у целого города… — гадко ухмыльнулся Эрин, не сдержавшись. — Дьявол… Как всё не вовремя! — сокрушился Форест, на миг запрокинув голову назад, а затем отпустил этот момент слабости, выточил свой взгляд и порезал им неприятную улыбку Эрина. — А вы не глумитесь, мистер Каомханах. То, что Гейдж бы справился с этим за десять минут, не значит, что я не справлюсь за полчаса. Из всего, что может он, нет ничего такого, чего бы я не мог. Не считая секса с женщиной, конечно. — О, будьте добры освободить нас от этих подробностей, — попросил Эрин травмировано. — Главное, чтобы этот вопрос решился, несмотря ни на что. — Да, что ж… Мне очень хотелось бы поспать хотя бы несколько часов, — присоединившись к его мысли, пожаловался Джеймс. — Так что, раз уж моя работа здесь выполнена, и мои базы данных бесполезны… Спасибо вам за плодотворное сотрудничество. На сегодня можете… Можете быть свободны. — проглотил Джеймс, снова изумившись тому, что подобные фразы слетают с его уст. Ночь расцветала в Салеме, а отряд наконец-то разошёлся. Джеймсу отсюда до дома было рукой подать, чему он несказанно радовался. Эрин также отправлялся домой в приподнятом настроении, хотя ему и нужно было ехать на другой конец города. Он всего лишь радовался тому, что смог поставить Фореста Лабарра на место и понаблюдать за его блестящим позором. Взгляд, какой был у Фореста в момент, когда тот осознал, что без Гейджа сам испытывает неписанное количество сложностей, повторить было невозможно. Что касалось самого Фореста, сперва он собирался поспешить к Гейджу, чтобы незамедлительно разобраться с мучающими его вопросами. Однако, что-то словно одёрнуло его — не позволило ему завершить это дело прямо сейчас. Развернувшись на полпути, он направился к своей конюшне, чтобы устроить ночную прогулку на своей любимой кобылице и привести мысли в порядок.