ГЛАВА 2.

Когда совет закончился, капитаны потянулись к выходу, вполголоса обсуждая услышанное. Кёраку притормозил возле Мики. Его тяжелая рука на мгновение легла ей на плечо — жест не столько успокаивающий, сколько подбадривающий. — Держись, малая, — сказал он просто, без привычной игривости. — Начальник тебе достался строгий, зато надежный, как скала. Но если почувствуешь, что методы Шестого тебе поперек горла встают — Восьмой всегда открыт. Он подмигнул, но глаза остались серьезными, и, кивнув Нанао, скрылся в повороте коридора. Мика осталась одна в пустеющем зале. Слова капитана не особо успокоили, скорее наоборот — подчеркнули неизбежное. Приказ Ямамото уже вступил в силу: она теперь собственность Кучики. Оставалось только понять, куда себя деть. В парадный кабинет? В казармы? Пока она мялась в нерешительности, перед ней возник синигами. Форма Шестого отряда сидела на нем безупречно, а лицо ничего не выражало, прям-таки идеальный солдат. — Акаме-сан? — он коротко поклонился, ровно настолько, чтобы соблюсти устав. — Капитан Кучики ожидает вас в своем рабочем кабинете. Следуйте за мной. Ни имени, ни лишних слов. Просто человек-функция. Мика кивнула и двинулась следом. Путь через территорию Первого, а затем и Шестого отряда прошел в тишине. После вечного шума, царившего у Кёраку, здешняя стерильность давила на уши. Ни пьяного смеха, ни споров, ни запаха дешевого табака. Здесь даже собственные шаги казались нарушением тишины. Проводник замер перед массивной дверью без таблички. — Капитан внутри. Входите. Он отступил в сторону, вытянувшись по струнке. Ждет, чтобы отконвоировать обратно? Скорее всего. Мика глубоко вздохнула, стараясь сделать это бесшумно, и толкнула дверь. Кабинет оказался не парадным, а сугубо рабочим. Здесь тоже царил идеальный порядок, но столы были завалены картами и стопками отчетов. Вместо церемониального величия в воздухе висело рабочее напряжение. Бьякуя стоял спиной к входу, изучая карту мира живых. На ней уже алели первые метки. Он не обернулся на звук двери, продолжая что-то помечать тонкой кистью. Мика застыла у порога, выпрямив спину. Напоминать о себе было бы ошибкой. Прошла минута. Бьякуя отложил кисть и только тогда медленно повернулся. Его взгляд изменился. Если при первой встрече он смотрел на нее как на досадную помеху, то теперь — как на инструмент. Опасный, ненадежный, но необходимый. — Акаме Мика, — произнес он. Голос звучал тише, чем в зале совета, но от этого казался еще весомее. — Согласно приказу главнокомандующего, вы поступаете в мое прямое подчинение. Объясню, что это значит. Он сделал паузу, давая ей время осознать серьезность момента. — Первое: Приоритеты. Ваша единственная задача — феномен «Абис». Забудьте о патрулях и обязанностях Восьмого отряда. Ваш перевод уже оформлен документально. — Второе: Отчетность. Вы докладываете лично мне. Ежедневно. Я требую полной информации, даже если вам кажется, что докладывать нечего. Особенно меня интересуют ваши субъективные ощущения от контакта дзанпакто с аномалией. Любая деталь, любая странность — все должно быть в отчете. Я не потерплю умолчаний. Бьякуя шагнул вперед, сокращая дистанцию. — Третье: Доступ. Вы получаете пропуск в спецхранилище архива и в лаборатории капитана Куротсучи. Для связи и перемещения вам выдадут персональную адскую бабочку с шифрованием на этот кабинет. Но запомните: никакой самодеятельности. Инициатива в бою приветствуется, но самовольное расследование, которое может усугубить кризис, будет пресечено. Он отступил к столу, давая понять, что вводная часть окончена, но не разговор. — Четвертое. Ваша физическая кондиция. — Бьякуя произнес это ровно, как зачитывал сводку потерь. — Склонность к гипоксии и общая нестабильность организма — недопустимый риск для ключевого элемента операции. Завтра на рассвете вы явитесь в Четвертый отряд для полного освидетельствования. Унохана-тайчо уведомлена. Мика ощутила укол где-то под ребрами. То, что она годами маскировала сарказмом и упрямством, теперь стало просто пунктом в списке дефектов. Никакой жалости, сухая логистика: сломанный инструмент нужно починить или заменить. Она почувствовала, как к щекам прилила кровь, но подбородок не опустила. — Принято, — коротко бросила она. — Разрешите вопрос по экипировке? Бьякуя чуть повернул голову, обозначая внимание. — Светобоязнь и ограниченный радиус зрения снижают мою эффективность в поле. В условиях искаженной реальности это может стать фатальным для группы. Мне нужна техническая компенсация. Кучики не стал раздумывать или оценивать её «смелость». Для него это был запрос ресурса, необходимого для выполнения задачи. — Обоснованно. — Он взял кисть и сделал пометку на пергаменте. — Запрос в НИИ будет отправлен сегодня. До получения модифицированного снаряжения ваша полевая работа ограничивается вторым эшелоном наблюдения. Лейтенант Абарай обеспечит прикрытие слепой зоны. Он отвернулся к карте, но когда Мика уже готова была развернуться, его голос остановил её. — Реакция вашего дзанпакто. Вы упомянули на докладе термин «распад». Это не было вопросом, а холодное и рассчетливое требование уточнить данные. — Опишите характер диссонанса, — продолжил он, не глядя на неё. — Стандартные метрики фиксируют колебания рейацу, но не качественное изменение сути. Мне нужно знать, как именно Абис влияет на духовную структуру меча. Субъективно. Мика замерла. Он спрашивал не об эмоциях, он искал данные там, где пасуют приборы — в интуиции владельца. — Потеря формы, — медленно произнесла она, глядя в спину капитану. — Огонь стремится к структуре, к горению, но там… была тяга к распаду. Среда гасила пламя не подавлением, а размытием самого понятия «температуры». И была боль. Не физическая отдача, а отторжение на уровне самого естества. В кабинете повисла тишина. Бьякуя молчал, анализируя услышанное. — Это коррелирует с теорией эрозии духовных начал, — наконец произнес он. — Впредь включайте подобные наблюдения в основной рапорт. Свободны. Офицер в коридоре покажет вам рабочее место. Жду вас завтра в 08:00. Аудиенция окончена. Мика, коротко поклонившись, направилась к двери. Голова гудела от напряжения, мозг уже строил графики визитов к медикам и маршруты патрулей. — Акаме. Она взялась за ручку двери и оглянулась. Бьякуя по-прежнему изучал карту. — Насчет «платы», о которой вы говорили, — его тон не изменился, оставаясь холодным и ровным. — Убедитесь, что приобретенный опыт стоит потраченного ресурса. Она ничего не ответила. Лишь едва заметно кивнула, хотя он этого не видел, и вышла в коридор, где её уже ждал бесшумный конвой Шестого отряда. Дверь закрылась, отсекая Бьякую от внешнего мира. Он еще минуту смотрел на карту, на красную метку их провала. Мысли вернулись к Акаме. Неудобный союзник: колючая, сломанная, циничная. Но в отличие от идеальных офицеров Шестого, она видела то, что скрыто. В грядущей войне такой бракованный инструмент может оказаться полезнее сотни безупречных клинков. А Мика, шагая за молчаливым провожатым, понимала одно: передышка кончилась. Началась война, где врага нельзя просто взять силой. И командовать парадом будет человек, который, кажется, единственный во всем Готее способен смотреть в бездну, не моргая. Переезд занял от силы полчаса. Всё имущество Мики влезло в один вещмешок: сменное шихакушо, мази от ожогов, пара тактических справочников и громоздкая конструкция из линз и оправ — старая, неудачная попытка компенсировать светобоязнь. Жизнь налегке давно вошла в привычку. Провожатый молча открыл перед ней дверь. — Ваши покои. Комната в казармах Шестого отряда напоминала тюремную камеру элитного класса. Серые стены, темное дерево, идеальная чистота и абсолютная, звенящая тишина. Ни пьяных криков за стеной, ни звона бутылок, ни споров — ничего из того хаоса Восьмого отряда, который она привыкла называть домом. Мика бросила мешок в угол и села на край жесткого татами. Нужно было официально закрыть дела у Кёраку и забрать кое-что из лаборатории, пока не стемнело. Она вернулась в знакомые коридоры Восьмого. Но не успела дойти до лаборатории, как путь ей преградила высокая фигура в знакомом розовом хаори. — О-о-о… — Сюнсуй Кёраку отлип от косяка, картинно приложив руку к сердцу. Вид у него был такой, словно у него отобрали последнюю бутылку сакэ. — Уже сбегаешь? Покидаешь старика ради блеска и лоска аристократии? — Капитан, — Мика остановилась. Привычное раздражение смешалось с неожиданной теплотой. — Я только за чертежами. — За чертежами! — Кёраку закатил глаза к потолку. — Она говорит о бумажках, когда мое сердце разбито! Вырвать такой редкий цветок из нашего уютного сада и пересадить в этот… ледяной склеп Кучики? Жестокость, как она есть. Он наклонился к ней, дыхнув перегаром, и заговорщицки прошептал: — Слушай, а ты скажи ему, что тебе по медицинским показаниям положен особый климат. Выпивка, расслабляющая музыка, сон до обеда… Вдруг прокатит? Мика фыркнула — это был ее максимум смеха. — Капитан, он уже приписал меня к Унохане-тайчо. Боюсь, ваши методы реабилитации там не котируются. — К Унохане? — Сюнсуй дернулся, на этот раз без всякого притворства. — Ох, жуть… Ну, тогда пиши пропало. Оттуда возвращаются либо идеально здоровыми, либо… очень тихими. Улыбка сползла с его лица мгновенно. Взгляд, только что мутный и дурашливый, стал острым и тяжелым. — А если серьезно, малая. Шестой отряд — это тебе не мои посиделки. Там устав вместо воздуха. Бьякуя парень неплохой, но… жесткий. Он как математика — эмоций ноль, одна логика. Не пытайся давить ему на жалость, не сработает. — Я и не собираюсь, — отрезала Мика. — Мне нужны его ресурсы и доступ к архивам. Остальное потерплю. Кёраку помолчал, разглядывая ее. Потом уголки его губ тронула едва заметная, уже не капитанская, а почти отцовская улыбка. — Вот поэтому он тебя и взял. Ты смотришь в корень. — Он вздохнул, поправил шляпу и махнул рукой в сторону лаборатории. — Ладно. Твои бумажки на столе. Забирай. И помни: если станет совсем тошно от тишины — заходи. Нальем, выслушаем. Он похлопал ее по макушке — легко, почти невесомо — и поплыл по коридору прочь, мурлыча под нос какую-то сентиментальную ерунду. Мика постояла, глядя ему вслед. Лед внутри, сковавший ее после разговора с Бьякуей, немного подтаял. Это было прощание. С хаосом, свободой и, относительно, нормальной жизнью. Она забрала чертежи и вышла на улицу. Со стороны бараков Восьмого доносился хохот — кто-то опять проигрался в кости. Мика отвернулась и зашагала в другую сторону. Туда, где белые стены, прямые углы и тишина. К человеку, который видел в ней не «цветок», а функцию и эффективную боевую единицу. Ее небесно-голубое хаори резало глаз на фоне строгой архитектуры Шестого отряда. Но снимать она его не собиралась. Пусть будет пятном, напоминающим её личный кусочек неба в мире, который медленно, но верно сползал в бездну. 4-й отряд, блок интенсивной терапии. Утро следующего дня. Вместо привычного запаха трав и благовоний, четвертый отряд встретил ее холодом. Стерильность здесь была не лечебной, а агрессивной: хлорка и спирт перебивали всё, даже тяжелый металлический душок старой крови, въевшийся в затирку между плиткой. Процедурная напоминала не палату, а разделочную: кафельный пол, слепящая лампа и единственная кушетка посередине. Унохана стояла спиной к двери, смывая мыло с рук. — Акаме-сан. Проходите. Она не обернулась, но в зеркале над раковиной Мика поймала её взгляд — темный, как неподвижная вода. Унохана кивком указала на стул. Осмотр прошел в полной тишине. Никаких лишних вопросов. Только сухие, прохладные пальцы капитана, скользящие по шее, векам, запястьям. В этих касаниях не было заботы, только пугающее знание анатомии — знание того, где нажать, чтобы вылечить, и где, чтобы убить. — Любопытно, — наконец произнесла она, глядя на данные сканера. — Сенсорные каналы перегружены, а зрительный нерв атрофируется. Организм жертвует одним ради другого. — Она чуть наклонила голову, глядя Мике в глаза. — И следы гипоксии в клетках мозга. Вы постоянно себя душите, Акаме-сан. Медленно и методично. Дверь в процедурную, внезапно, отъехала в сторону с резким шипением пневматики. — Унохана! Где этот дефектный образец? Маюри Куротсучи влетел в помещение, заполнив собой пространство. Белый халат развевался, золотые ряды зубов сверкнули в хищном оскале. Он смотрел на Мику не как на человека, а как на сбой в уравнении, который нужно срочно разобрать на составляющие. — А, вот. Мика дернулась, но длинные, костистые пальцы впились в челюсть, как стальной капкан, фиксируя голову. — Не дёргаться! — рявкнул он. Маюри навис над ней, бесцеремонно вторгаясь в личное пространство. От его кожи пахло не просто химией, а чем-то сладковато-гнилостным, как от забальзамированного трупа. Свободной рукой он грубо, до боли оттянул её веко. — Альбинизм, фотофобия, дегенерация сетчатки... — бормотал он, рывками поворачивая её голову из стороны в сторону, словно проверял шарниры у куклы. — Омерзительно слабый материал. Но какая мутация рейкаку! Мозг в панике пытается компенсировать слепоту, раздувая сенсорику до абсурда. Мика перехватила его запястье, пытаясь разжать пальцы. — Уберите руки. Я офицер, а не подопытная крыса. Маюри даже не взглянул на её руку на своём запястье. Он просто стряхнул её, как надоедливое насекомое, и, выудив из кармана узкий фонарик, щелкнул кнопкой, ударив лучом света прямо в расширенный зрачок. Мика зашипела от боли, зажмуриваясь. — Ты — набор данных, дорогуша. И пока что — крайне неэффективный, — фыркнул он, выпрямляясь. — Болит, да? Голова раскалывается, в ушах шумит, картинка плывет? Ещё бы. Твой мозг работает на износ. Через год ты либо ослепнешь окончательно, либо сойдешь с ума от сенсорной перегрузки. Он повернулся к Унохане, игнорируя испепеляющий взгляд Мики. — Я забираю её. Мне нужно протестировать прототип. — Прототип? — Унохана вытерла руки бумажным полотенцем. — Вы про те матрицы, что дестабилизировались на прошлой неделе? — Это была калибровка! — отмахнулся Маюри. Он снова подскочил к Мике, выуживая из складок халата плоский металлический футляр. Крышка отщелкнулась. В мутной желтоватой жиже плавала пара линз. Они были похожи на рыбью чешую, пронизанную тончайшей, едва заметной золотой сеткой микросхем. Выглядело это отвратительно органично. — Слушай сюда. Очки — мусор. Разобьются, запотеют. — Он ткнул пальцем, на котором красовался черно-синий острый ноготь, в контейнер. — Это — экспериментальная био-синтетика. Выращена на основе проводящих кристаллов. Теоретически, они должны перехватывать визуальный сигнал и конвертировать его прямо в духовный импульс, минуя твои дохлые нервы. — Теоретически? — переспросила Мика, глядя на плавающие в растворе «глаза». — Практически проверим сейчас, — оскалился Маюри. — Придется вживлять. Будет больно. Возможен зуд, жжение, легкое воспаление... или отторжение с последующим выжиганием глазниц. Но тебе же всё равно нечего терять, верно? Мика сглотнула. Во рту пересохло. — Если я ослепну... — То я запишу причину в журнал и доработаю вторую версию на твоем трупе. Не будь занудой, — он с щелчком захлопнул футляр. — Но сначала мне нужно знать, как твой мозг взаимодействует с мечом. Унохана говорит, у вас там какая-то драма с пламенем. Оно что, «чувствует»? — Ему... больно, — выдавила Мика. — Когда рядом искажение. Маюри замер. Безумная ухмылка на секунду исчезла, сменившись холодной, хищной расчетливостью. — Больно? Эмоциональный отклик на эрозию реальности? — Он постучал когтем по подбородку. — Неудобно. Если линзы усилят этот сигнал, твой мозг сварится в собственном соку. Придется ставить ограничитель потоков. Он резко развернулся и зашагал по комнате, что-то бормоча и чиркая маркером прямо на манжете своего халата. — План меняется. Сутки в моей лаборатории. Подключу тебя к стенду, прогоним через симуляцию искажений. Посмотрим, на какой частоте у тебя пойдет кровь из глаз. Мика умоляюще посмотрела на Унохану. Капитан Четвертого отряда лишь едва заметно кивнула, подтверждая неизбежное. — Это шанс, Акаме-сан. Методы капитана Куротсучи... радикальные. Но они работают. — Ладно, — выдохнула Мика, чувствуя, как холодеют пальцы. — Но если вы превратите меня в овощ, Кучики-тайчо с вас спросит. — Кучики получит свой инструмент, — Маюри остановился у столика с приборами. — Кстати, об инструментах. Твой шикай. Гипоксия — это так скучно. Банальная физиология. Он тряхнул рукавом, и ему в ладонь выпал помятый черный блистер без маркировки. Внутри, на дешевом пластике, лежали три пилюли. Грязно-серые, ноздреватые, словно скатанные вручную из пепла и ртути. — Я называю это «проект Жабра», — он подбросил блистер, и тот шлепнулся Мике на колени. — Рабочая версия. Крайне токсичная. Внутри конденсированный реагент. При контакте с желудочным соком начинается бешеная реакция выделения кислорода прямо в кровь. Он наклонился к самому её уху, его голос упал до зловещего шепота: — Ты сможешь не дышать полчаса. Твое пламя может выжечь весь воздух в квартале, а тебе будет плевать. Но есть нюанс. Реагент разъедает слизистую. И печень. Примешь вторую таблетку раньше, чем через два часа — кровь вскипит, и ты лопнешь, как перегретый котел. Зрелище, наверное, красивое, но бесполезное. Маюри выпрямился, довольный эффектом. — Добро пожаловать в мир науки, подопытная номер... а, неважно. Жду у себя через час. Не опаздывай. Ненавижу, когда остывают приборы. Он вылетел из кабинета так же стремительно, как и появился, оставив после себя ощущение урагана и слабый, тошнотворный запах формалина. Мика сидела неподвижно, сжимая в руке блистер с ядовито-серыми таблетками. — Он безумен, — тихо заключила себе под нос беловолосая, чувствуя как ладошки вспотели от предвкушения экспериментов над собственным телом. Спустя час, Мика прибыла в храм безумной науки. В лаборатории не существовало понятия времени, только циклы боли и замеров. Акаме сидела в высоком, похожем на стоматологическое, кресле. Голова была жестко зафиксирована в стальном подголовнике, не позволяя отвернуться ни на миллиметр. — Не моргать, — голос Маюри звучал не над ухом, а будто внутри черепа. Тонкие металлические распорки удерживали её веки, не давая им сомкнуться, пока направленный эмиттер выстреливал в расширенные зрачки пучки света разной частоты. Эта процедура напоминала попытку выжечь сетчатку, чтобы заменить её новой функцией. Био-синтетические линзы, уже вживленные поверх радужки, жили своей жизнью: они сокращались, пульсировали и, казалось, пытались пустить корни в глазное яблоко. — Синхронизация нейро-импульса шестьдесят процентов, — бормотал капитан, подкручивая верньеры на приборной панели. — Слабо. Твой зрительный нерв ленив, Акаме. Придется его подстегнуть. Новая вспышка была не белой, а фиолетовой. Боль ударила иглой прямо в затылок, заставив Мику вцепиться пальцами в подлокотники так, что кожа на костяшках побелела. Слёзы текли непроизвольно, смешиваясь с антисептическим гелем. Затем наступила очередь «Жабры». — Глотай. Не разжевывать, если не хочешь, чтобы челюсть растворилась раньше желудка. Мика сглотнула серую, шероховатую пилюлю. Секунда тишины — и внутри взорвалась химическая бомба. Желудок скрутило спазмом, по пищеводу ударило холодом, а затем этот ледяной огонь хлынул в кровь. Сердце сбилось с ритма, пропуская удары. Она захрипела, чувствуя, как вены на шее вздуваются, перекачивая обогащенную кислородом, но отравленную токсинами кровь. — Давление растет... Отлично, — Маюри с интересом наблюдал за монитором, где кривая её жизненных показателей выписывала смертельные пируэты. — Печень справляется. Пока что. Теперь — тест на сенсорику. Её заставили опустить руку в контейнер с вязкой, черной субстанцией — концентрированной взвесью рейши, имитирующей плотность барьера. — Ищи метку, — скомандовал он. — Не глазами. Линзами. Мика, задыхаясь от переизбытка кислорода, который жег легкие изнутри, пыталась сосредоточиться. Линзы перед глазами выдавали помехи, статику, цветные пятна, вызывая тошноту. Ей нужно было пробиться через этот цифровой шум, заставить свой мозг принять чужеродный сигнал как свой собственный. Час за часом. День за днём. Свет, химия, тесты. Пока Маюри, наконец, в один прекрасный день не щелкнул выключателем, освобождая её голову из зажимов с долгожданными словами: — Достаточно. Материал адаптировался. Или, по крайней мере, не сдох в процессе, что тоже приемлемо. Когда она вышла из здания Двенадцатого отряда, ноги едва держали её. Мика остановилась на верхних ступенях, тяжело опираясь на перила. Она медленно открыла глаза, ожидая привычной мутной пелены и рези от вечернего света. Мир ударил по ней головокружительной четкостью. Реальность расслоилась. Сквозь привычные контуры зданий и мостовой проступала сложная, многомерная сетка данных. Воздух больше не был пустым, размытым пространством — он стал океаном, раскрашенным в цвета спектра. Мика видела тепловые потоки, остаточные следы шагов патрульных, прошедших здесь минуту назад, которые светились угасающим неоном на камнях. Она подняла руку к лицу и увидела собственную ладонь полупрозрачной. Сквозь неё просвечивала сеть капилляров, и Мика с пугающей ясностью увидела свою ауру. Лазурное ядро, обычно скрытое, теперь пульсировало перед ней, оплетенное тонкими черными прожилками — следами гипоксии и токсичного воздействия «Жабры». Линзы мягко отфильтровали слепящее солнце, превратив его в комфортный, золотистый поток информации. Головная боль, её вечная спутница, отступила, сменившись странным, холодным гудением в затылке. Мика сжала кулак, наблюдая, как сокращаются мышцы в новом, «цифровом» спектре. Теперь она сама была оружием, откалиброванным и взведенным. Вечерние огни Сэйрейтея не грели, лишь подсвечивали холодный камень стен. В штабе Шестого отряда, как обычно, царила идеальная, почти храмовая тишина, нарушаемая лишь редким шорохом бумаги. Дежурный на входе молча посторонился, пропуская её. Ни кивков, ни приветствий. Здесь работали, а не дружили. Бьякуя стоял у карты сектора, занеся кисть над пергаментом. Мика замерла у порога, ожидая разрешения войти. Кучики-тайчо неспешно закончил линию, плавно отложил кисть на лакированную подставку и только тогда повернулся. Его взгляд скользнул по её лицу, как всегда безэмоциональный, только фиксация изменений: спина прямая, привычный прищур исчез, глаза скрыты за едва заметной пленкой линз. — Куротсучи подтвердил функциональность имплантов, — произнес он ровно. — Значит, переходим к активной фазе. Он подошел к столу, но на стул не указал. Разговор предстоял короткий. — Завтра утром вы возвращаетесь в патруль. Напарник — лейтенант Абарай. Его задача — силовой периметр и эвакуация. Ваша задача — провокация. Бьякуя коснулся пальцем красной зоны на карте. — Пассивного наблюдения недостаточно. Нам нужна реакция среды. Вы должны инициировать контакт: активировать шикай в непосредственной близости от искажения. Заставьте аномалию проявить себя. Мика ощутила, как внутри все сжалось в холодный узел. Четко и ясно. Она больше не аналитик, а наживка. — Предел — тридцать минут, — продолжил он, указав взглядом на контейнер с капсулами у её пояса. — Это время действия препарата. Как только таймер истекает — немедленный разрыв дистанции. Мне не нужны мертвые герои, Акаме. Мне нужны данные. — Ясно, — коротко ответила она. Бьякуя взял со стола запечатанный конверт и протянул ей. — Здесь маршрут и точки замера. Абарай ждет у Сенкаймона в 06:00. Вопросы? Мика приняла конверт. Рука не дрогнула. — Одно уточнение, капитан. При прямом контакте есть риск дестабилизации дзанпакто. Если пламя начнет выходить из-под контроля... каков приоритет? Сохранение оружия или экстренный отход? Вопрос был циничным, но необходимым. Раз уж она была ходячим инструментом, неплохо уточнить условия эксплуатации. Бьякуя ответил мгновенно, словно этот пункт уже был прописан в его внутреннем уставе: — Дзанпакто — восполнимый ресурс. Офицер с уникальной сенсорикой в данных условиях — нет. При малейшей угрозе потери контроля вы сворачиваете операцию. Это приказ. «Приказ». Жесткая рамка, освобождающая от моральных дилемм и ненужного геройства. Ей официально разрешили пожертвовать мечом, чтобы спастись самой. — Поняла. Вопросов нет. — Свободны. Бьякуя уже отвернулся к карте. Аудиенция окончена. Никаких напутствий, только задача и сроки. Мика поклонилась — четко, по уставу — и вышла. Коридор встретил её прохладой. Она позволила себе прикрыть глаза, но темнота не наступила. Сквозь веки все еще пробивались контуры духовных потоков здания, пульсация барьеров, холодное свечение камня. Новое зрение не отключалось. Теперь больше не было «Призрака Руконгая», на ощупь ищущего дорогу в тумане. С сегодняшнего дня она видела всё. И то, что предстояло увидеть завтра, ей заранее не нравилось. 05:45, ворота в мир людей. Заброшенный парк на окраине города, сектор 7-Г. Рендзи уже был на месте. Он стоял, привалившись плечом к каменной арке врат, никакой привычной расхлябанности, ни одной дежурной шутки про ранний подъем. Абарай замер, скрестив руки на груди, и пальцы правой нервно выбивали дробь на предплечье. Забимару покоился в ножнах, но даже сквозь лакированное дерево, казалось, просачивалась болезненная тусклость — меч всё ещё «болел» после встречи с Бездной. Мика подошла бесшумно. Новые импланты, вживленные Маюри, превращали мир в нагромождение данных: потоки духовных частиц охраны текли как неоновые реки, мерцали нити барьеров, а аура Ренджи пульсировала тревожным багровым, словно сбивающийся ритм сердца. Свою собственную реацу она видела периферически: ровное лазурное ядро, окаймленное тревожной чернотой. Рендзи оттолкнулся от стены, стоило ей приблизиться. — Двигаем, — бросил он, не глядя ей в глаза. — Маршрут знаешь. Я защищаю. Ты собираешь данные и… что ты там ещё делаешь… — Диагностика, — коротко отозвалась Мика. Переход в мир живых ударил по сенсорам. Воздух здесь казался грязным, забитым духовным шумом. Линзы на секунду зарябили помехами, перестраиваясь. Но сквозь эту муть, словно трещина на лобовом стекле, пролегала пульсирующая линия искажения. Это было не просто отсутствие света, а «битый пиксель» в ткани реальности, от которого веяло холодом. Они двигались быстро. Заброшенный парк встретил их мертвой тишиной — ни щебета птиц, ни шелеста травы. Даже ржавые вывески, раскачиваясь, не скрипели, словно звук умирал на полпути. — Давит, — Рендзи поморщился, стискивая рукоять меча до белых костяшек. — Уши закладывает. Мика сверилась с интерфейсом. Красные плашки предупреждений множились в углу обзора: критическая плотность энтропии. Они вышли к остову колеса обозрения. Оно было там. Меньше, чем в прошлый раз, но оттого лишь более концентрированное в своем уродстве. Существо напоминало гигантского слизня, слепленного из полупрозрачной, текучей массы. Присмотревшись, Мика едва сдержала тошноту: «масса» состояла из десятков сплавленных тел, сквозь которые торчали органы, кости и маски Пустых. Рты были распахнуты в немом вопле, глаза закатились, обнажая белки. Существо не двигалось, оно «протекало» сквозь пространство, оставляя за собой шлейф графических артефактов, искажавших воздух, как над раскаленным асфальтом. — Структура нестабильна, — голос Мики остался ровным, но пульс подскочил. — Поле слабее, чем в прошлый раз, но плотность выше. Работаем. Рендзи молча кивнул и сместился влево, заняв позицию за грудой бетонных блоков с подветренной стороны, чтобы потенциально разреженный воздух не потянулся к нему, но прикрывая её фланг и тыл. Мика щелкнула застежкой на поясе. Грязно-серая пилюля — «Жабра» — легла на ладонь. Она сглотнула её сухим горлом. Эффект наступил мгновенно и жестко: по пищеводу прокатилась ледяная волна, ударила в кровь, вызывая легкое головокружение и привкус меди во рту. Мика ощутила спазм под ребрами. Химия Маюри начала свою работу, погнав кислород напрямую в кровь. Слегка подрагивающие пальцы легли на рукоять. — Захлебнись в сиянии, Окицу-Кагари. Лазурное пламя хлынуло из клинка. Воздух вокруг мгновенно выгорел, став сухим, разреженным и звенящим. Рефлекторно легкие попытались сделать вдох и не нашли кислорода, но паника удушья не пришла. Таблетка гнала окислитель прямо в кровь. Ощущение было диким, неестественным — ты не дышишь, но живешь. Мика, одним точным взмахом клинка, направила тонкую струю пламени к аномалии. Контакт. Линзы вспыхнули красным. Меч в руке дрогнул, словно наткнулся на невидимую стену. Огонь не просто сжигал воздух — его самого пожирали. Аномалия высасывала из пламени саму суть горения. — Неправильно… — прошептала Мика, чувствуя, как таблетка перестает справляться. Расход сил был чудовищным, сердце начало сбоить. — Меч… он не понимает, что жечь. Он… словно находится в ничто. И эта дрянь уничтожает смысл моего огня. Я долго не выдержу… И тут Рендзи дернулся, словно от пощечины. — Мика! Справа! Он не успел договорить. Из-за груды ржавых бочек вывалилась фигура. Не выпрыгнула в атаку, а именно выпала, спотыкаясь и сбивая ноги, будто пьяный или смертельно раненый. Мика моргнула, перефокусируя линзы, и похолодела. Ичиго. Одежда изодрана в лохмотья, рыжие волосы слиплись от грязи и пота, а реацу хлестала во все стороны тяжелыми, удушливыми волнами, но страшнее всего были глаза. Распахнутые до предела, безумные и стеклянные. Он смотрел не на них, а сквозь, в какой-то свой персональный ад, проецируемый прямо на реальность. Ичиго рухнул на колени, судорожно хватая ртом воздух, которого в зоне действия дзанпакто Мики уже не было. — Кха! — Он вцепился в горло, царапая кожу. Взгляд заметался и зацепился за лазурное пламя меча. — Воздух… где?! — Его глаза остановились на лазурном пламени. — Нет... Опять?! В его воспаленном мозгу удушье от шикая и давление Бездны слились в одну угрозу. — Не подходи… — он пополз назад, сдирая кожу на ладонях об асфальт. — Вы ненастоящие... Вы — пепел! Рендзи сделал шаг вперед, опуская меч. Его лицо побелело. Он открыл рот, чтобы окликнуть друга, но голос, дрогнув, вышел шепотом: — Ичиго? — сипло позвал он. — Эй, ты чего… Это не укладывалось в голове. Куросаки, который ломал капитанов, который перекраивал судьбу мира ударом меча, сейчас скулил, забившись в грязь, как побитая собака. Рендзи застыл, парализованный этим зрелищем. — Уйди! — хрипло завопил Ичиго, уставившись диким взглядом на Абарая. В его глазах не было узнавания. — Лжец! Он был белым… а ты… ты неправильный! Его реацу, обычно плотная и мощная, сейчас хлестала во все стороны, взрываясь хаотичными пиками. — Абарай, назад! — крикнула Мика. Она видела то, что пропускал обычный глаз: интерфейс линз подсвечивал тонкие, пульсирующие нити, тянущиеся от груди Ичиго прямиком к многослойной, искаженной твари. — Он заражен, — голос Мики дрогнул. Ей стало по-настоящему страшно. — Он не просто обезумел, Рендзи…