История первая

Раз. Раз, два. Раз, два-и-три. Чувствуешь? Лампа качается под потолком, в сколотые стаканы плещется твирь — точно в ритм. Даже у разбитого сердца есть своя пульсация. Бесконечный цикл, запущенный первым вошедшим в кабак этой ночью. Танцовщица движется медленно, повторяет одни и те же движения — заведённая механическая кукла, деталь. Думаешь, глядя: подойти бы к ней, узнать, жива ли? Руки пробегаются по горлышкам бутылок, привычно быстро — знаешь, напоминает чем-то полёт пальцев над клавишами рояля. Я тоже творю свою музыку здесь. Успеть исполнить ноктюрн прежде, чем оборвётся взгляд пришедшего, думаешь, легко ли? Давай, подставляй стакан — разолью тебе зрелище, ради которого ты пришёл. Зеленоватый жидкий огонь плещется ярко, танцует, играется бликами. Сам я привык — не подпускаю его к себе ближе, чем на расстояние руки. А вы... глядите, точно заворожённые. Уже не в силах отвести глаза. Платите любую цену, лишь бы слушать, слушать... Знаю, что будет дальше — придёте снова, с глазами, полными предвкушения. Куда вам деться. Поговорить уже не с твирью — со своей душой, глядящей на вас из стакана. Да моё ли дело осуждать? Запах кружит голову, тянет, только присоединяться к нему нельзя. Один глоток, и обратно уже не воротишься. Что протягиваешь мне бутылку? Думаешь, первый ты из интереса предлагаешь? Нет, друг. Слишком ярко вижу, что происходит с тобой. Я и без того весь пропитан твирью и голосами. Хоть кто-то в Кабаке должен сохранять холодную голову и рассудок, и это уж точно не Андрей Стаматин. Гляди-ка... снова колотит по столу, глаза сверкают, не то в лихорадке, не то от азарта. Ещё с четверть часа, и тот щёголь, что ему что-то на ухо втолковывает, с целыми зубами не выйдет. А с боями кулачными, знаешь как,  разговор короткий. Взять за шиворот обоих, а коли больше, так и всем кабаком разнять. Вытолкать на улицу — пусть продышатся. Осенний воздух как нельзя лучше остужает и пыл, и зудящие кулаки. Будь среди них хоть сам Стаматин... Только скрутить его не легче, чем чёрта. Э, нет, попробовал бы ты, потом голову в целое не соберёшь. Ничего, охочих самому шудхэру руки за спину заломать много. На утро сам скажет спасибо — столы целее будут и голов меньше задаром пострадавших. Если кабак меня и учит чему-то, так это быть спокойным. Думаешь, редко кто желчью в лицо плюет, ругается, лая, точно пёс подворотный? Мало ли что не по душе придётся. Беда ли? Смотришь и чистишь себе стойку. Утихнет — замечательно, нет — под руку и к дверям, чтобы людям уши не закладывал. Ещё один, перебравший... рычит. Ты мне это, любезный? Бога ради. Нет, возразить мне нечего. Если я полезу в драку, кто ещё кроме меня протрёт этот стакан? Ну, полно... Ночи здесь длинные. Давно переваливают через край, а всё льются, заполняют собой пространство, людей... Под конец уже наглядишься всего, утонешь в водовороте голосов, чужих лиц, звоне бутылок. От спирта в дыхании, от того, что узнаёшь из рассказов пришедших — тошно. Тогда и кажется — встало всё поперёк горла. Не проглотишь. Хочется раз глотнуть вашего... а вы что смотрите? Нельзя мне на работе пить, так я и не пью. А это... так, самокрутка. Нет, вам я такую не дам. Не спрашивайте, что в ней и откуда. Давайте-ка налью лучше, чтоб интерес пустой вас не мучил. До рассвета знать ещё долго...