За твои грехи

И лишь бы не было холодно вам, я сжигаю себя, полностью отдавшись ветру, мечтая о свободе, разлетаясь в пепел, как феникс, перерождаясь в новый костёр. И если б не было смысла, я не отдал бы жизни. Ведь кем бы ты ни был, следует помнить, что всё равно в конце нас всех ожидает петля.

      — Я представляю, как ты таешь, Тая. И скалюсь, — строптиво вещал Герман, холодным лезвием касаясь её горячей кожи. — Жаль, что я не особенный.       «Я устал всех ненавидеть».       — Два покойника на плёнке, мой брат и твоя сестра, моя траурная маска, твоё прекрасное отсутствие в этом чёрно-белом кино. Я пью водку с морсом и ненавижу лето.       Германова тоска — его доминатрикс.       — Килограммы съеденных сердец безжалостно выжжены и выброшены, но, пожалуй, твоё я оставлю для себя, моя дражайшая порноактриса.       Трогательный её силуэт расплывался для него керосиновой кляксой на снегу.       — Моё милое солнце покинуло меня.       Он нашёл свой ад. Метель забрала его. Герман обречён.       Красная её помада, двенадцатое августа. Под проливным дождём. Прохладно. Запотевшие окна. Рассветы и закаты. Битые кривые зеркала. Сигареты. Двери. Скандалы. Душа в огне. Забыл. Любить. Остаться. Вспоминать. Каждый день. Ступор. Сегодня. Завтра.       Рядом. Всегда.       — Прости. Господи, как всё надоело… — он потёр висок дулом пистолета.       — Убегай! — закричал Мирон.       Снова не успел.       — Я задыхаюсь.       «Я люблю лишь тишину и сигареты».       — Ты слышишь? Так поют цикады.       Он ни в чём не повинен.       «Научите меня любить. Я хочу остаться частью чего-то, а не человеком-невидимкой…».       Остывающее тело её — его спасительное тепло. Мёртвая пошлость. Пережили.       — Отпустил, представляешь? Милый мой убийца.       Чудная трагедия. Глаза. Рты. И что-то нечеловеческое.       — Идиот.       — Некуда деваться. Как же весело погибать от рук любимых.       Деменция и мания прикосновений. Чёртов нарцист. Коллизия убийц. Коллизей убийств. Тяжёлые веки в бреду самых страшных теней. С гланд и колен течёт сперма пустой боли.       — Я терпел и ждал, моя головоломка. Мой электросон. Я знаю, завтра будет хуже. Вылезай из моей головы. Хватит строить иллюзии. Ложь повсюду.       Нет близости сильнее, чем душевная.       «Лепестками слёз всерьёз уйдёшь со мной, но разойдёмся вновь».

***

      На часах два ночи. Тая уснула, сидя у французского окна. За замёрзшими стёклами тусклый свет фонарей слабым лучом бил в него. Снег окрашивал её чёрный сон в белый, находя в нём приют. Холодный блеск луны околдовывал волшебной дымкой, будто смерть обнимала её своей костлявой рукой, чтобы забрать с собой. Пропасть навсегда в тени её любимого спутника — не самая ужасная участь.       Блеснул слезою лиловый рассвет. Траур галлюцинации, её сильные слабости, горькие слова и радость пагубной страсти.       Мортидо разносит её в щепки, эта странность зовёт Таю к себе.       Апофеоз беспочвенной тяги велел ей искать свою судьбу раньше, чем это было предписано небесной канцелярией, ведь всему своё время.       «Прости меня, моя любовь. Вечная, как мечта…».       Интерес сильнее воли.       — Что ты делаешь в школе, тётя? — отвёл её в сторону Владлен, сжимая рукав аляпистого ципао, в которое вырядилась Тая. Для того, чтобы, как светофор или маяк, видимо, издалека оповещать о своём приближении. Чтобы у людей точно было больше шансов от неё сбежать.       — Участвую в передаче «Ищу тебя», — недовольно ответила она, поправляя свою замысловатую причёску.       Тая выглядела слегка растрёпанной из-за своих крысиных бегов.       — Не понимаю, на что он надеется? От меня ему всё равно не скрыться, — жестом злобного гения потёрла она руки. — Правда, порой мне всё это напоминает погоню за химерой. Ваш препод между уроками в ад проваливается, что ли?       — Тебя там ждёт-не дождётся, Тай, — без энтузиазма резюмировал Владлен. — Как тебя пустили сюда?       — Глазки состроила вашему охраннику, вот и пустил, — бахвальствовала женщина. — Сказала, что на работу пришла устраиваться, мол, у меня назначено. Здесь проверять-то никто не будет. Хоть колумбайн устраивай. Это не руководство к действию, если что, — с опаской покосилась на племянника Тая. — Ты у меня впечатлительный мальчик, мало ли что в головёшку твою взбредёт.       — После встречи с тобой всё может быть, — неоднозначно ответил Владлен, думая про себя, что даже в школе не может отдохнуть от этой вездесущей женщины.       — Ой, не пугай тётю, Владик, — добродушно пожурила она племянника, погладив по чернявым волосам. — Меня все благополучно вспомнили, по-всякому обсудили, потому что помнят мой характер ещё с тех стародавних времён…       — Это какой? — надеялся он услышать справедливую рецензию ещё от кого-нибудь на неадекватное поведение его тётушки.       — Ну, знаешь, предприимчивый, решительный, храбрый, энергичный… — истово перечисляла Тая, сама уверовав в свои слова.       — А на самом деле? — не повёлся на эти сказки Пушкина Владлен.       — «Несносная, упрямая девчонка, которая по любому поводу учиняла сканлал и сеяла вокруг себя лишь раздор и смуту», — не без злорадной усмешки явно пародировала она чьи-то слова, скривив лицо. — Чёртова Вера-Мегера…       — Правду глаголет твоя Мегера, — как всегда спешил обрадовать её Владлен. Хоть она сама та ещё… штучка.       — Я уж всяко лучше буду, — обиженно проворчала Тая, несильно щёлкнув его по носу в отместку. — Ты понимаешь, нет? Мы — семья! И всегда должны быть на стороне друг друга, при любых обстоятельствах, даже если не правы в чём-то. Потому что, кроме родных и близких, змееподобный Герман не в счёт, мы не можем ни на кого всецело положиться. Смекаешь?       — Уважаемый Доминик с торрента, ваш лозунг случайно не «сцепление можно бросить, но семью не бросай»?       — Иди в баню, Зимовский, ты невозможен, — демонстративно закатила глаза Тая.       Остальные школьники, время от времени проходившие мимо них, удивлённо посматривали на свою новоиспечённую учительницу без всякого образования, что ни для кого помехой не стало, выглядевшую, как выряженная ёлка посреди лета.       — Неужели никого не смутило отсутствие у тебя нужной корки? — Владлен только диву давался находчивости и везению Таи. Впрочем, в их уездном «Хогвартсе» ещё и не такие чудеса на виражах имеют место быть.       — Да, на недельку заменю англичанку, порассказываю детишкам басни Крылова про свои умопромрачительные приключения в Шанхае и Агре, только на иностранной мове. Совместим приятное с полезным, так сказать. Глядишь, и баблишка подзаработаю, хоть это и смешно, конечно — тут платят тридцать серебренников в час. На хлеб с солью, короче.       — Солью особо не увлекайся, — поддел её племянник, добрая душа, и поспешил убраться прочь, как северный олень — подальше от всей этой лабуды с Мелеховым. — Мужика этого до ручки, главное, не доводи, а то вдруг он в окно высвистнется с горя, пока от тебя сбежать пытаться будет. И обвинения ещё повесят, мол, довели до суицида и бла-бла-бла… Здесь лишь бы повод найти посудачить кому-нибудь, так что веди себя поприличнее. Тем более, ты и так у них на плохом счету.       — Дожили, мне малолетки указания раздавать будут, — пренебрежительно отозвалась Таисия. — Пресмыкаться перед высокомерными стервами, как эта Верочка, я всё равно не буду. И да, я знаю, что делаю.       Владлен лишь саркастично вскинул бровь, внимая эту наглую ложь.       — Ну что поделать, если из нас двоих только я сначала думаю, а потом что-то делаю, например, привораживаю геев и воскрешаю мёртвых.       — Опустим неудачи, ковбой, — ни чуть не растерялась «Тая из Китая», как её отнюдь не лестно прозвали ученички за явно китайского качества шмотки в самом нехорошем смысле и какие-то совершенно дикие россказни о жизни за «железным занавесом» из вековых северных лесов. «Граница. Таёжный роман» многим казался гораздо милее, как и «своя рубашка ближе к телу», как говорится, по крайней мере, на словах.       — Чин-чин, дорогой племянник, у меня есть ещё не законченное дело.       — Понимаю. Средь бела за грудь закладывать собралась?       — Это просто выражение, и я употребила его не в этом смысле! — Тая отвесила Владу лёгкий подзатыльник, но под тяжестью его взгляда решила ограничиться коротким «бай-бай, май дарлинг, до встречи на танцполе» и только пятки сверкали вместе её шёлковым, как его сердце, платьем. Тётина чрезмерная «тактильность» переходила все границы.       — Дура, — в очередной раз буркнул Владлен и продолжил грызть гранит науки, пока Сашенька проедал плешь бесконечной болтовнёй ему самому.       Стоило интроверту влюбиться, как он вспомнил весь свой словарный запас и разом вылил его на объект своего вожделения.       «Покой мне только снится. В кошмарах», — вздохнул про себя Владлен, даже и не предполагая, какие весёлые истории творятся у Таи «Я встречалась с трансвеститом в Тайланде и ела тараканов живьём».       Таких же крупных, что сидят у неё в голове и уже претендуют на её мозг в качестве своего пропитания.       В учительской старательно избегающий новую шестерёнку в геометрической прогрессии пополняющемся школьном коллективе Демид постоянно отсутствовал, на переменах будто растворяясь в воздухе. Намеренно или нет, Тае только предстояло выяснить. Придётся поиграть в Шерлока Холмса.       — Я из-под земли тебя достану, Ирэн, даже если ты заблудилась в преисподней, — сжав кулаки, пробормотала Тая.       — Чего? — откликнулась учительница, являющаяся тёзкой одной из героинь рассказов Конан Дойла, которая стояла поодаль от неё. — Я ни в какую преисподнюю не собираюсь. И доставать меня не надо!       Преподавателям старой советской закалки явно тяжело давалось сосуществовать с поколением миллениалов под боком. Хлеще дела обстояли только с зумерами, что в прямую конфронтацию вступали с бумерами. Разве что кроме тех, кто разделял их жизненную позицию, ценности и интересы, в душе являясь консерваторами.       — Чёртов Дэвид Блейн, — вновь прошипела эксперт по Китаю местного разлива под неодобрительным взглядом всё той же Ирэн.       Тая рыскала по всем углам в поисках ускользающего от неё, как заправский пикапер и манипулятор, мужчины, пару раз даже столкнулась в мужском туалете с допотопным физруком по кличке Печкин из-за его густых усов, который преподавал ещё у неё, её сестры и, кажется, даже у их матери.       В столовой дети думали, что странная тётка в цыганских юбках и с не в меру массивной бижутерией пришла доедать за бесплатниками, когда подозрительно озиралась по сторонам и без зазрения совести лезла под столы, отчего ученики начали шугаться чересчур гиперактивную женщину, в поисках утраченного прочесавшую школу вдоль и поперёк. Она билась об заклад — такую дотошную инспекцию до неё не проводил ни один ревизор.       Почему ей всё ещё за это не платили?       Встреча, как водится, вышла нечаянной.       «Беда нечаянно нагрянет», в случае Демосфена.       Со всей дури Таисия Максимовна врезалась в объект своего неуёмного любопытства на лестнице, ведущей на чердак, куда они подростками бегали курить с друзьями, болтать и прогуливать уроки. Это оживило в ней старые воспоминания, которые пронеслись перед её глазами мелкающими картинками, как при ускоренной съёмке в немом кино.       — Таисия Неутихомировна, вы меня преследуете?       Голос его был шероховатый, с лёгкой хрипотцой из-за страсти к курению, будто огонь фитиля напрямую когда-то коснулся его горла. Этот процесс доставлял ему невидимую для всех жгучую боль, но Мелехов продолжал себя мучить, получая от этого какое-то изощрённое удовольствие. Должен был каждым своим движением или жестом наказать самого себя за что-то, надеясь на призрачное искупление — так он чувствовал.       — А вы, Демид Укуркович, всё никотином себя травить продолжаете? От вас этим ядом разит за километр.       — Почему-то я думал, что у вас более лояльное отношение к сигаретам, — осклабился он.       Запах своего «Чапмана» Тая, видимо, считала благоуханием роз и вообще была склонна обезличивать свои ошибки, всегда умело объясняя всем и самой себе, в частности, почему её нельзя ни в чём осуждать, а другого человека — можно. Правда, делала она это не со зла и только с теми, кто реально этого заслуживал, по её мнению. Как этот «напыщенный индюк», к примеру.       — Со своим маски-шоу у вас только мямлить получается, — фыркнула она, сложив руки на груди. — Вы местный?       — А вы? Слышал, прямиком из Китая к нам пожаловали, — мимо ушей пропускал все её выпады в его сторону историк.       Главное, что не из Северной Кореи.       — Этапом из Индии, — с лёгким презрением процедила сквозь зубы заядлая буддистка. — Откуда слышали, интересно, если вас в преподавательской днём с огнём не сыщешь.       Демид лишь улыбнулся уголками губ, что она, хоть и не видела, но очень хорошо почувствовала.       — Ученики рассказали, — не без иронии в голосе ответил Мелехов.       — Мне тоже рассказывали, — парировала Тая. — Про Какаши Хатаке отечественного производства. Уже нашли своих Наруто с Саске?       — Потерял, — почему-то теперь его тон слегка погрустнел.       Тая на это внимания не обратила, потому что исходила ехидством и язвительностью при виде него и никак не могла объяснить своё ребячье поведение рядом с ним — это как-то само собой получалось. И сам с виду серьёзный и строгий мужчина, как назло, эту маленькую игру поддерживал, даже умудряясь её саму ставить в неловкое положение.       — Позвольте узнать, Демид Неупокоевич, а в живых-то вы давно находитесь? — проигнорировала все его прочие вопросы Тая, засыпая с головы до ног своими. Теперь-то господин ниндзя уж точно от неё никуда не денется. Муа-ха-ха!       — Третий десяток уже почти как, — скептически отрапортовал учитель и её личный мучитель, не видя логики в этом допросе с пристрастием.       Под пристальным взглядом сквозь стёкла очков-хамелеонов Тае стало неуютно.       — Таисия Павлиновна, вы на местном блошином рынке одеваетесь?       — Это мода, придурок! — не выдержала она. — Сам-то, конечно, ходишь с иголочки одетый, чопорный бюрократ. Ноль фантазии.       — Я в школу прихожу преподавать, дорогая моя Прилипала Щелезубовна.       У Таи действительно была щель между двумя передними зубами, которой, впрочем, она никогда не стеснялась. Наоборот, это была её изюминка, особенность, выделяющая среди блёклой, серой массы. Она любила такие вещи в людях — необычные и бросающиеся в глаза, как бельмо. Однако из прикрытых тканью уст злобного учителя это звучало даже для неё оскорбительно.       — Анонимус Дромадёрович, вы нарываетесь. Чисто для проформы держусь, чтобы не заехать вам по вашей замаскированной морде лица. Может, вы убийца? И прячетесь вот таким вот кощунственным образом от органов правопорядка, — важничала Тая, уперев руки в боки. — Учитель должен быть таким, чтобы ребёнок мог чувствовать себя рядом с ним, как в присутствии родителя. А с вами я ощущаю лишь желание треснуть вам по роже и сбить к чертям всю спесь.       Она была такой смешной и непосредственной, что не могла не вызвать умиления, ну и раздражения за свой «прекрасный» характер, точно описанный Верой-Мегерой, которая свою ученицу знала как облупленную.       Но при слове «убийца» он едва заметно съёжился. От неё ему меньше всего хотелось слышать об этом.       — Моя вторая, школьная мамочка, — тоном, в котором едва был слышен подвох, с деликатной мягкостью проговорил Демид. — С вами я чувствую себя, как в цирке. И не всегда ученикам хочется вести беседы с родителями ещё и в школе. Не всем так повезло, как вам, видимо.       — Вторая мать, как известно — отец, — не растерялась Тая. — В чём-то вы правы, Демид Батькович.       По выражению его глаз было видно, что он удивился, как быстро с ним согласился его неутомимый оппонент в бессмысленном и беспощадном споре.       — Что же я могу сделать, чтобы вы, наконец, отстали от меня и позволили беспрепятственно продолжать выполнять мои прямые обязанности? — чуть склонившись к ней, медленно, как бы смакуя каждое слово, и спокойно спросил её Демид, контрастируя тем самым с неугомонностью и резкостью Таи.       — Ну, знаете, — несколько замялась она, потому что находилась, словно под стеклянным колпаком в коллекции чудаков этого загадочного мужчины, что одним взглядом мог терроризировать её. — Хочу вас пригласить…       — На свидание? — в его подчёркнуто сдержанном голосе промелькнула насмешка. — Знаете, Таисия Павлиновна, не в моей компетенции заниматься подобными забавами для малолетних. И для вас я исключений делать не стану.       — Мечтай, злой заторможенный клоун, — поморщилась, как рассерженная кошка, Тая, перекосившись, будто от просрочки. — Всего лишь на ужин. И да, Павлиновна уже была.       — Повторение — мать учения, — как ни в чём не бывало елейно произнёс Демид. — Чем обязан такой честью?       — Пока ещё ничем, но могу обеспечить, — прошипела она, но под слегка удивлённым таким быстрым метаморфозам в её поведении взглядом историка взяла себя в руки. — Вы же гость в нашем городе, Демид Зазнайкович, хотели с племянниками устроить вам тёплый приём.       — По-моему, вы и так уже устроили, — без тени сарказма ответил он.       — Теперь по-настоящему, — выдавила из себя Тая скрепя сердце пытаясь быть учтивой и приветливой, но пошёл-ка он к чёрту, чванливый воображала!       — Боюсь представить, раз до этого была всего лишь репетиция. Казнь организуйте, наверное.       — А вы не бойтесь, а приходите, — с деланным радушием истинной хозяйки Медной горы, заманчиво проворковала женщина. — Святую инквизицию сразу.       — Ну раз вы настаивайте, Таисия Гостеприимовна, то как я могу отказать?       И непонятно было: тонко насмехается он или же серьёзен как никогда.       — Будем с нетерпением ждать Ваше Милейшество, господин Учитель года. Поместье Зимовских знаете, где находится?       — Наслышан, — голос его похолодел. — В конце улицы Ленина?       — Её самой. Сварожий яр.       Весь каламбур заключался в том, что после любой революции, особенно произведённой убеждённым атеистом, люди всё равно возвращались к своим богам.       Демид спустился мимо Таи и вдруг замер посреди лестничной клетки, обернувшись на неё, когда она оглянулась посмотреть, не оглянулся ли он.       — Вы напоминаете мне кое-кого.       — И кого же я вам напоминаю?       — Человека, которого уже нет.       Она сглотнула. Температура в помещении накалилась будто бы до предела.       — Взаимно, — после недолгого молчания сдавленно ответила Тая.       Весь гонор и желчь куда-то разом пропали. Остались лишь чувства беспомощной растерянности и безысходной тоски.       Когда она почувствовала солёный привкус слёз на языке, Демида уже не было с ней. Будто и не существовало его вовсе.

***

      Тая заглянула в комнату к Майе, та снова грустила. И она моментально поняла — снова во всём виноваты проклятые мужики.       — Послушай, детка. Плакать можно только по богатым мужикам. Что же ты там такого потеряла, давай обсудим. Может быть, какую-то невозможную психологическую поддержку за отсутствием денег? Или же уникального Аполлона Бельведерского? Хорошо, возможно, какую-то материальную составляющую? Дом на Рублёвке, яхты, тачки или что-то ещё, что он тебе дал? Потому что подобных додиков можно встретить в любой шаурмичной, чебуречной, вагоне метро или же кабаке. Вот и всё, понимаешь? Он не какой-то особенный. Никогда им не был и не будет. И пошёл он вообще на хер, Дон Жуан недоделанный, моей бедной девочке голову вскружил, мразь. Я ему его кочан откручу. А ну-ка, показывай мне этого чмошника, сейчас разбираться будем!       Майя подумала, что распереживавшуюся за её ментальное здоровье Таю удар хватит от вида её «Аполлона Бельведерского», поэтому решила воздержаться.       Забыть его — значит забыть всё на свете. Запереть своё сердце на замок. Обречь себя на муки и боль. Потерять свой ориентир. Потерять себя.       Я сижу дешёвым утром       В ресторанчике дождливом       В ожиданьи человека,       Мне готовящего кофе.       Но приносит лишь полчашки       Тот, с которым я не спорю.       И глядит в окно глазами,       Для которых я — ничто.       — Я могу приготовить ужин, — вновь не замечая никого, кроме Майи, произнёс Герман.       — Мы не отравимся? — скептично изогнула бровь Тая.       — Майя, отнеси, пожалуйста, это в холодильник, — игнорирую прочие шумы, попросил её дядя, передав в руки фарш.       Дома было темно, как в склепе.       — Тебе холодно? — спросил взявшийся из ниоткуда Герман.       Синие глаза пронзали, словно стрелы, с интересом остановившись на её лице, изучая его.       — В этом бестиарии ты можешь стать моей любимицей, — соблазнительно пообещал он.       — Нет, — отрезала девочка, смотря на своё отражение в зеркале, которое почему-то пугало и вызывало отторжение. К рукам будто бы прилипла грязь, не видимая ни для кого, кроме неё самой.       Майя попыталась выйти из ванной комнаты, но Герман резко перекрыл ей дорогу.       Зачарованно глядя на неё так, как удав смотрит на кролика. Пожирая взглядом, он приставил указующий перст к своим полураскрытым губам.       И шикнул.       Майя вздрогнула. Герман слегка ухмыльнулся — ему нравилось чувствовать власть над своей жертвой. Девочка судорожно оглядывалась по сторонам в поисках хоть каких-то предметов самозащиты, но ничего не нашла. Пустота. Она осталась один на один со своим кошмаром.       — Куда ты так спешишь, милая? — скользким тоном спросил её Герман, нежно касаясь ладонью побледневшего от страха лица.       Невидящие ничего перед собой глаза Майи округлились, в них показались слёзы. Он упивался своим превосходством над более слабым существом и хотел было приблизиться к ней ещё больше, но девочка резко ударила его вазой, на которую опиралась спиной.       Герман схватился за кровоточащую скулу и на мгновение потерял контроль над ситуацией, но этого было достаточно, чтобы сменить позиции в их маленькой игре.       Взгляд Майи налился кровью, она стала буквально источать злость и жестокость. Что-то неведомое и не по-человечески свирепое поселилось в её глазах, до этого им незамечаемое.       — Хочешь ещё поиграть? — ощерилась разъярённая девчонка и сама напрыгнула на Германа, оседлав его. Он ни черта не понимал в происходящем, но оно ему чертовски нравилось. Слишком рано она дала о себе знать.       — М-м, с радостью, малышка, только вот что же с тобой случилось, а? Из кроткой и тихой овечки ты превратилась в огненную бестию за каких-то пару секунд. Я чего-то не знаю о тебе?       Герман говорил так, будто сам знал, что именно с ней происходит, но хотел убедиться в степени осведомлённости её самой.       — Многого, — язвительно ответила Майя, склоняясь к его шее. — Всего тебе знать не обязательно, но если ты ещё хоть раз подойдёшь ко мне, сука, я тебя прикончу, и ты даже сам не заметишь, как окажешься в аду. Там тебя уже заждались, падаль. Ты понял?       Она провела осколком вазы чуть выше его сонной артерии. Потекла тонкая струя вишнёвой, как кока-кола, крови, по которой девочка с наслаждением провела своим языком, чувствуя привкус железа на его кончике. Сам Герман чуть не кончил от этого зрелища, ещё больше возжелав Майю. Она, такая голодная до чужой боли, похотливая и ненасытная в его глазах, смотрела на него, как на насекомое. Грязь из-под её ногтей. Он был ей мерзок, жалкий отморозок. Но она себя в обиду не даст. И Владлена тоже.       — Не забудь держаться подальше от моего брата, ублюдок, — брезгливо вытерла кровь со своих рук Майя о ворот его рубашки и удалилась с места происшествия.       — Всенепременно, — слегка приподнялся на локтях Герман, глядя ей вслед. Он смотрел на её ноги таким жадным взглядом, что, казалось, мог сожрать её живьём без разделывания и раздевания. Зимовский облизал губ в надежде почувствовать вкус крови, но тщетно. Он завис, пытаясь отогнать желанный образ из своей головы.       «Я убью вас обоих. Но сначала как следует развлекусь с тобой, крошка».       Кто он против её чар?       — Майя, детка, что случилось?! — испуганно спросила её Тая, перехватив в коридоре. — Почему на твоём лице кровь? Этот козёл обидел тебя?       — Я зажарю его сердце в котле, если увижу здесь снова, — отстранённо ответила она, пропустив все вопросы тёти мимо ушей и намереваясь уйти, но та не позволила ей. Девочка недовольно взглянула на неё.       — Такой настрой мне определённо нравится, но что именно произошло? Я услышала стук и звук чего-то бьющегося об пол.       — Он полез ко мне, я ударила. Вот и всё. А теперь позволь мне уйти. Хочу смыть эту мерзость с себя, — вырвала свою руку из ослабевшей вмиг тётиной ладони Майя и ушла, оставив Таю в замешательстве и растерянности.       Бесполезная трата времени и непозволительная роскошь предаваться воспоминаниям.       — Фёдор Рубинштейн всё ещё является незримым главой города?       — Откуда такая осведомлённость? — насторожился Герман, медленно отрывая салфетку от своего рта.       — Многое слышал о нём от его сына.       — Вот как? — искренне изумился Зимовский. — Вы жили здесь раньше?       — Нет, нас с ним свела война.       — Служили, значит. Творили историю вживую.       — Можно и так сказать.       — Неужели Мирон говорил с вами о своём отце? — незаметно для всех, кроме Демида, с издёвкой в голосе ухмыльнулся Герман.       — Только о нём, — не отрывая взгляда проницательных серых глаз от собеседника, ответил учитель.       — Как же вас занесло сюда после Сирии?       — Ирония судьбы. Пришёл к тому, от чего бежал столько лет.       — От чего же?       — От самого себя.       — Неужели настолько всё плохо? А вы знаете, вас зовут так же, как его брата. Мирон не рассказывал вам, что сделал с ним?       — И что же?       — Убил его, — без всякого сожаления выдал Герман. — Родного брата, представляете? Хотя, ходили слухи, что мать Мирона, Марьям, нагуляла Демида и родила от какого-то мотогонщика. Ставила рога, пыталась всячески позорить мужа и его статус, хотя сама из себя ничего не представляла. Раз уж вы в курсе о том, кто такой Фёдор Аристархович, то должны понимать, какой для него это был удар. Какая-то оборванка растоптала его гордость, но он ещё достойно держался. Многие женщины не понимают, какую милость оказывают им мужчины, подбирая буквально на помойке и выводя из грязи в князи.       Герман внимательно следил за реакцией Демида на произносимые им слова. Но ни один мускул на лице того не дрогнул. Он просто молча слушал его, не стремясь оспорить или же как-то прокомментировать сказанное им. Лишь странное выражение его глаз, в которых отразилось некое сожаление, когда Герман бесцеременно хаял мать братьев-погодок, проскользнуло тенью в них.       — Уймись со своим сексистским бредом и не лезь к человеку с этим, — прервала поток его жестокой речи Тая, понимая, что часть про «неблагодарных женщин» посвящена её сестре, которую Герман ни во что не ставил, а потому незаслуженно порочил память о Елене.       «Где же ваш ворон, мсье Тюменьский мститель из Шаболдино-Балкарии?», — раздался глумливый голос Германа в голове.       «Почему ты мой сын, а не он?».       «Он был самым младшим в классе. Все постоянно обижали его».       — Я никогда не любила тебя, Мирон. Ты — это он, — имея в виду ненавистного мужа, проскрипела сквозь зубы Марьям, стягивая покрепче петлю на шее. — И это всегда будет на твоей совести. И на его.       Мальчик стоял неподвижно, не зная, что в таких случаях нужно говорить и делать. Тем более, взрослым. Он и так был достаточно пугливым ребёнком и старался всё делать правильно. Так, как ему скажут. Чтобы не расстраивать вечно недовольных маму и папу. В отличие от старшего брата, которому мнение родителей с младых лет было безразлично. Демид всегда делал то, что хотел. Отец злился, но ничего поделать с ним не мог. Мать же, казалось, любила его с каждой дерзкой выходкой ещё сильнее и больше.       Мирон тоже пробовал так делать, но мама, напротив, жестоко наказывала его, в то время как Демида за подобные шалости лишь мягко журила, ничего толком и не запрещая. Балуя и потакая во всём. Удивительно, как он после этого изменился, когда отец всерьёз взялся за его воспитание, обращаясь с ним, будто с врагом.       Мать боготворила Демида, а самого Мирона терпеть не могла. Ненавидела просто за то, что мальчик есть. Он кожей чувствовал эту её нелюбовь с самого детства и не знал, что ему сделать, чтобы мама и его стала считать за человека. Полюбила его. Но ему доставалась только вся её злость, невысказанная отцу, гнев и ярость, которую она срывала на Мироне, сделав из него ещё более забитого и боязливого интроверта, шугающегося всех и вся, чем он был сам по себе.       — Мне только его одного жаль, — сдавленным голосом прошептала женщина, вспомнив о любимом сыне. — Дёмушка рано уйдёт, как все ангелы.       Марьям думала о Грише, которого так же быстро потеряла, как и обрела.       — Нет сил смотреть на всю эту грязь, — неожиданно рассмеялась она хриплым голосом. Петля почти затянулась. Мирон продолжал неотрывно наблюдать за матерью, не понимая даже спустя двадцать лет, что было у той в голове в этот момент.       — Как же это всё…       Договорить Марьям не успела — повисла в воздухе, будто манекен. Только короткий хруст нарушил беспробудную гробовую тишину. Мирон остался обездвижен. Он застыл, словно был вылеплен из камня. Намертво прирос к полу, не способный сделать и шага с места. Тихий ужас безмолвной скорбью в оцепенении впился в стены за одно мгновение сжавшейся комнаты. Это была такая глубокая травма, что Мирон год не мог ни с кем разговаривать. Обвинить собственного малолетнего сына в своём самоубийстве, посмертно обрекая на вечные муки, было слишком жестким наказанием за то, в чём никогда и не был виноват.       Это очень страшно, когда ты бесплодно пытаешься завоевать любовь близкого, но равнодушного к твоей судьбе человека, как одержимый, а у тебя ничего не выходит. Эту боль, увы, не заглушить ничем. Остаётся только упиваться несправедливостью этого мира и своими страданиями.       Он не помнил её похорон, отцовских скупых слёз и отрешённости брата, который вдруг понял, что вся ответственность за Мирона теперь лежит на его плечах. На отца Демид никогда не рассчитывал. Как и на смерть от его рук.       — Прошу прощения, мне нужно на свежий воздух.       В коридоре Демид столкнулся с младшей дочерью Зимовских. Волосы, горький шоколад, пеплом рассыпались по хрупким плечам Майи, оставляя сладкий след на них. Белоснежное вечернее платье, напоминающее саван, ничего не скрывало. Черноволосая, черноокая, надменная и хладнокровная, она не была похожа на саму себя. Заметив метку на её шее — руну, обозначающую символ смычки двух богов, ему пришлось остановиться. В тот момент он безнадёжно проиграл.       — Отпусти меня, придурок! — схватил маленькую Клеопатру за тонкое запястье, окаймлённое прозрачно-синими венами, Демид, поняв, что с девчонкой не всё так просто.       Всё-таки годы работы в конспирологическом отделе, изучение аномальных явлений и поиски мифологических артефактов не прошли даром.       — Объясни мне, кто ты и твой брат, что за чертовщина у вас тут происходит?       Учитель сильнее сжал её плечо, боясь, что Майя вырвется из его рук, но подсознательно он понимал — если бы она хотела уйти, то в любой момент сделала бы это. Внутри неё, в её жилах чувствовалась такая сила, что противостоять ей у него бы, при всём желании, не вышло. Обычный человек, пусть и борец с демонами, причём не только своими, в прошлом, не имеет власти над существами высшей сути.       — Ты не обычная ведьма, не так ли? — настороженно произнёс Демид, иначе взглянув свою мнимую пленницу.       Выжидая, изучая и оценивая её, он даже чуть ослабил хватку, сосредоточившись на двух застывших бездонных озёрах на бледном девичьем лице. Мимолётное смятение, короткой вспышкой мелькнувшее в его глазах, не осталось незамеченным для Майи. Она растянула алые губы в злой кривоватой усмешке.       — А ты догадливый, — иронично ответила девушка. — Не настолько глуп и скудоумен, в отличие от него.       Майя склонила голову на бок, смотря Демиду прямо в глаза. В её аквамариновых очах, ангельски голубых и чистых, казалось, сверкали разряды молний. Они даже чуть потемнели, будто клубящиеся грозовые тучи перекрыли безоблачный небосвод. Холодный огонь синеватым свечением отражался в серебряных искрах напротив.       — Ты читал славянскую мифологию? — всё таким же насмешливым тоном продолжала Майя. — Может, слышал что-нибудь о князе Владимире и пантеоне славянсих богов? Свароге, Ладе, Велесе, Маре…       — Не верю, — строго отрезал Демид, инстинктивно отходя от неё на шаг. — Не может быть…       Голос его становился всё менее уверенным, а Майя смеялась, не переставая.       — Ты заставляешь меня впадать в истерику своей наивностью и слепой уверенностью в своей правоте. Боюсь, что если продолжишь так рьяно доказывать, что меня нет, я лопну со смеху. В богов нужно верить и почитать их, а не гневить, если не хочешь, чтобы они навредили тебе, — серьёзнее добавила девчушка с совсем не детским выражением лица. — Так что будь осторожен, Мирон. Не мешай мне, а я, так и быть, не стану лезть в твои дела. Тем более, мне импонирует то, для чего ты сюда приехал. Расправься с ним. Закончи существование этого жалкого еретика. Хоть и прерывать кровные узы всегда тяжело. Не забывай о том, что он сделал с тобой и твоим братом. Оставь Германа мне. Я сама разберусь этим червём. Он захлебнётся в дожде из слёз, что заставил пролить других, а после высохнет, будто река, лишённая доступа к живительной влаге. Герман будет раз за разом умирать и воскресать, не в силах преодолеть эти адские страдания и муки, на которые он сам себя обрёк, став моим врагом.       А теперь ступай, дитя. Верши своё правосудие.       Майя или же нечто, что скрывалось под её личиной, медленно удалялось от ошарашенного мужчины, что бесцельно пытался переварить только что полученную информацию. Это создание под маской добродетели явилось, чтобы покарать тех, кто заслужил её болезненное внимание.       — Кто же ты такая, чёрт возьми? — самому себе задал риторический вопрос Мирон, поражаясь тому, откуда эта пятнадцатилетняя девчонка могла столько знать о нём. Он был охотником на нечисть, но с существами такой силы ему ещё не приходилось иметь дел. Как бы не велик был соблазн разоблачить её, переходить дорогу ей для него было небезопасно. Этот человек приехал сюда с определённой целью, и она заключалась отнюдь не в поимке магических выродков вроде неё.       — Что ж, оставим это на потом, сначала я должен разобраться с ним.       Не волнуйтесь, такое бывает только в Америке.

***

      Слабыми руками Тая коснулась его лица. Он испугался, словно не узнавая, но не сопротивлялся.       Мирон принял покорно последние муки. Видел, как рубиновый огонь, танцуя и смеясь, пожирает его мир. Это был конец света, умирающего со скуки. Эхом пронёсся бурный шквал уже лишних эмоций — кости теряли кальций и стронций. И он ушёл безымянным героем.       Город накрыло одеялом грозовых сизых туч. И его не стало. Боли было и много, и мало. Было и будет. На всех её хватит. Детям этого ада солнца не надо — оно их заживо изжарит и вытравит из них душу вместе с грехами. Слёзы пьют вместо воды — трогать их не надо. Смех, словно пепел таёжного пожара, обратился в бурый дым, подпирающий бескровный небесный шатёр. Горела молчаливая память. Высохли солёные реки чучел из глины и палок. Это люди, облик теряя, снова изгнали себя из рая.       Тая мокрой рукой стёрла хлопья сажи с его лица.       Как будто всё это уже было когда-то. Всё это просто усталость. Безразличие камнем впилось в её сердце. Делирий. Попытка уберечь себя от правды. Пламя глухим шорохом смерти сжигало всё, что ещё можно было сжечь. Лучше так, чем гнить, дожидаясь русскую короткую весну.       Стоит простить всех тех, кто мелок своею душой. Обиды их наполнят лужи грязью сплошной, и отраженье в мутной глади воды придётся прицельно разрушить прозрачной слюной.

Открой мне дверь, пригласи и я войду. И принесу с собой я счастье в секундах маленьких, острых. И, если ты меня попросишь, Тебе отдам я всё.