Вестник смерти

И я шагаю по слезам, не проронив своих.

      Время рвало на куски. Каждый день обращался в немой крик. Звоном в ушах растворялись песни цикад. Краткий миг надежды и любви в шелесте листвы, рокоте прибоя, журчании воды, заливистых голосах чаек, свисте свободного ветра. К его беспечности порой очарованный воздушной лёгкостью странник испытывал ревность и зависть. Оставалась ещё слепая вера в то, что всё хорошо. И он услышит её смех.       Он — дома.       Однако эти навеки утраченные часы и минуты беззвучно хохотали над его нелепыми чаяниями, запрокинув зевающие головы вверх.       Он там, где его похоронили заживо.       Песчинками ложились на дно тёмных закоулков памяти потоки мутной пустоты, поглотившей его. Ничего не происходит. Тишина.       Слезами сдавленный голос. Болезненный шёпот губ. Шорох шагов. Горький запах духов. Он знал, что ей снится. Сквозь даль и дёрн лет явственно слышал, как она тихо плачет в подушку. И сколько слёз от любопытных, но таких равнодушных лиц прячет. А сейчас их всех нет. И вновь одолевает звенящая тишина.       Одиночество — страшное, опостылевшее, снедающее своей безысходностью пугает. Он её любимый пленник. Тихий скрежет сердца, стучащего, как молот, исходящего от боли, разъедал глаза выступающей солью.       Он считал секунды и дни до момента конца тишины. Все эти годы узник собственных мыслей слышал лишь то, что придётся. С каждым разом голоса становились всё тише. Бывало, что он и вовсе их не слышал. И шагов чего-то мерзкого и липкого рядом. Видел его вскользь блуждающим взглядом. Наваждение упорно не покидало потерянного в своём мороке путника.       В этих местах было красиво, но холодно. Раньше ему было страшно, а теперь наплевать. И весело, и грустно.       Скоро истечёт его время, а вместе с ним — пустота. Останется лишь промозглая тишина.       Он помнил — ему ехать по дороге до самого конца. Редкое блаженство для солдата находиться в тишине. Слепое солнце плавило его очки, как когда-то БТР. Они плохо защищали его уставшие от бесконечной бессоницы тяжёлые веки, словно налитые раскалённым свинцом. Кошмар его не знает сна. В нём плачут кровью красные глаза.       Мужчина улыбнулся краешком губ.       На его могиле свежие цветы.       Путёводная звезда обернулась пулей в лоб.       Всё, что казалось вечным, кончилось однажды. Он не помнил слов, только имена, что охотно бы забыл.       Бывший солдат навеки застрял в холодном и злом мире, хоть и провёл в беспощадной жаре почти десять лет.       Он боялся оглянуться назад. Что всё вмиг окаменеет, как в старой сказке, в тот момент, когда его глаза столкнуться лицом к лицу с реальностью.       Однако сердце давно остыло. Ярости в нём больше нет. Всё ещё страдал в душе, но не жаль ему ни головы, ни тела.       Из тьмы он выбрался на свет.       Всё, что им когда-то казалось нетленным, рассыпалось в прах.       Голова полна мыслями аж до тошноты. Теперь у него для них не осталось даже слёз. Соизволили поставить деревянный крест, но он живее всех живых. На его руках для судьбы больше нет линий. Не так уж страшно на самом деле умереть.       Он хотел бы её обнять, но для этого пришлось бы самого себя из могилы раскопать. Ледяные кости глубоко зарыты на дне оплаканной не по нему земли вместе с частью его самого, что безжалостная толпа себе на потеху растерзала в тот день.       Он такой хороший был, так много плакал. И стал для всех крысой в итоге.       Внутри у него зияла чёрная дыра. И эту пустоту не заполнить никогда.       «Мне бы ещё времени. Хотя бы час…».       Дулом автомата дали прямо по лицу. Он звал на помощь, хоть и знал, что спасать его никто не придёт.       Всё застыло на мгновение. Люди оборачивались на него в страхе. Смотрели с презрением, ужасом и отвращением. Как на монстра.       Он умылся снегом, отгоняя старые воспоминания. Сплюнул кровь.       Его могла бы греть любовь, но этот человек давно перестал что-либо чувствовать.       Глубоко в душе мужчина всё так же взывал о помощи глухим, безжизненным шёпотом, но её как не было, так и нет.       Поэтому он просил судьбу лишь об одном — подарить ему человека, который его убьёт.

***

      На сороковой день после смерти родителей в дом Владлена и Майи заявились их родственники с целью устроить поминальный вечер и вдоволь наскорбеться по усопшим. Тая эту идею не разделяла, так как не хотела сталкиваться лбами с чванливыми и высокомерными Зимовскими, среди которых был и презираемый ею Герман. Со стороны матери детей, Елены, не было никого, кроме самой Таисии — мать умерла от рака несколько лет назад, а отца сестёр не стало ещё до дня рождения младшей дочери. На их стороне всегда было пусто.       Выяснилось, что Герман, равно как и прямые наследники Владимира, имеет право жить в этом доме — у него в нём имелась своя доля. При жизни брата у него в этом не было необходимости, как и смелости, чтобы решиться на этот шаг. Пришлось воплощать свои тайные и всеми отвергаемые желания уже после его кончины.       Весь вечер Майя бессознательно старалась избегать улыбчивого и красноречивого дядю, красивого и обаятельного мужчину, умеющего расположить к себе кого угодно. Только Тая недовольно фыркала при виде него — давняя неприязнь. В этом они с Владленом похожи — вызывать столько негативных эмоций на квадратный метр, бесить и без конца раздражать ещё уметь надо, но на этом сходства племянничка и «злобного тролля и извращенца» заканчиваются.       — Ты хочешь знать, почему чувствуешь себя уязвимой прямо сейчас? — спросил мягкий мужской баритон позади Майи, сидевшей на краю ступени витиеватой лестницы, ведущей на второй этаж, где собрались все родственники.       Он застал её врасплох.       — Потому что до сегодняшнего дня ваше существование было всего лишь условностью, — спокойно ответила она, внутри сжимаясь от непонятного страха перед этим человеком где-то на ментальном уровне.       — Потому что ты находишься ниже меня, — Герман неотрывно смотрел на неё с верхней ступени.       Майя встала со своего места и поровнялась с ним, а после поднялась ещё выше, рассматривая новоиспечённого дядюшку более тщательно.       — Вы похожи на моего отца.       — Мне очень жаль.       — Это и для вас потеря, — мрачно заметила она, сощурившись.       — Скоро ваша бабушка, Глафира Львовна, объявит о том, что я поживу с вами какое-то время. Это и мой дом тоже, но я хочу, чтобы ты участвовала в принятии решения на этот счёт.       — Почему?       — Потому что для меня это важно.       — А если я скажу, что не хочу?       Герман загадочно улыбнулся ей, и было в этой улыбке нечто жуткое и садистическое.       Он молча спустился вниз, насвистывая какую-то знакомую безымянную мелодию, а Майя застыла на месте в тишине, оставшись наедине со своими мыслями. Она вспомнила, что эту песню ей пел её отец в детстве, чтобы успокоить девочку. Усмирить. Усыпить бдительность, пока её пичкали лекарствами. Вот только от чего они были, девочка никак не могла вспомнить.       — Где ты научился так прекрасно готовить? — смачно облизывая пальцы с длинными когтями ядовитой расцветки, проворковала довольная Изольда Зиновьевна, одна из многочисленных родственниц, молодящаяся вдова.       Лебезила так откровенно она явно для того, чтобы войти к нему в доверие и попасть на продолжение банкета, проведённого уже лично для неё в его спальне. Сам Герман тонко чувствовал желание понравиться ему со стороны людей, оно ему льстило, но вызывало в нём лишь пренебрежение.       — Когда жил во Франции, — с покровительственной вежливостью ответил он, обаятельно улыбаясь при этом. Однако улыбка эта была холодной и неискренней. От неё Майю бросало в дрожь.       — Чем вы занимаетесь? Я хочу поближе узнать детей своего брата, — обратился к племянникам Герман, когда они остались втроём в столовой после отъезда гостей.       Тая была занята тем, что выпроваживала их остатки, чтобы ещё кому-нибудь из них не взбрело в голову остаться хотя бы на одну лишнюю минуту в доме терпимости членов семьи Зимовских.       — Вынуждены общаться с вами, — сухо процедил Влад.       — А ты ко всем родственникам так настороженно относишься? — сверкнули дядины глаза в тусклом свете кухонной лампы, в которых читалась издёвка.       — Ко всем людям, без исключения, — не мигая, ответил Владлен и демонстративно встал из-за стола.       Герман проводил его долгим оценивающим взглядом, не проронив ни слова. При этом лукавая улыбка не спадала с его лощёного лица. В ней крылась насмешка. Для него поведение племянника было детским, крайне импульсивным и непозволительно не сдержанным. Он не воспринимал его всерьёз.       — Зато Майя съела всё, не оставив и крошки. Почти что вылизала тарелку, — пристально глядя теперь уже племянницу, добавил Герман, намеренно игнорируя поступок Владлена.       На широкий радушный оскал до скрипа отбеленных зубов Майя отреагировала со смесью растерянности и неудобства.       — Не смущайся, я рад, что тебе понравилось.       Сосредоточенные на каждом её движении круглые, как два больших сапфира, синие глаза вызывали у неё волнение и оторопь.       Захлопнув дверь за последним гостем, Тая со всего размаху уселась напротив Германа. Смотрела на него с минуту, пытаясь мысленно понять, что же ему от них нужно.       — Не буду ломать комедию и притворяться, что мне приятно твоё присутствие здесь…       — Но тебе придётся потерпеть, — с деликатным снобизмом закончил за неё он, подавляя усмешку. — Потому что ты бездомная и тебе некуда идти. И мы могли бы остаться с ребятами втроём…       Герман многозначительно посмотрел на Майю украдкой, отчего у неё мурашки табуном побежали по коже.       — Однако я настолько великодушен, что не стану выгонять тебя отсюда и позволю остаться жить в доме моего брата.       — Заметно, — язвительно прищурилась она. — А ещё потому, что Елена оставила мне доверенность на их детей.       — Предусмотрительно с её стороны, не находишь? Может, заранее готовилась к уходу?       В голосе Германа был слышен неприкрытый цинизм. К смерти брата и его жёнушки он не питал должных чувств соболезнования и сожаления. И даже не старался их изобразить в присутствии той, кому уже очень давно была хорошо известна его изнанка.       — Не неси чепухи, — замялась Тая.       Подобные разговоры у них были не в почёте, ведь семья Зимовских яро противостояла магии и всему, что с ней связано. Они боролись с подобной ересью, работая в специальном отделе КГБ, где когда-то служил и сам Герман. Очередная причина в копилочку того, что им просто на роду написано ненавидеть друг друга.       — Жаль, что Владимир не позаботился о том, чтобы дом достался только его детям, — решила атаковать на прямую женщина, съезжая с неприятной и не предназначенной для праздного обсуждения темы.       — Конечно, он не стал бы так поступать со мной, ведь братья так не поступают. Тем более, в нашей семье.       Герман всё время подчёркивал превосходство своего клана и своё лично над другими. Упустить шанс позлорадствовать над безработной нищей, что, в общем-то, парадоксально, еврейкой, которой почти что тридцатник, и чью мать обвиняли в чёрной магии и колдовстве и продолжают это делать и по сей день, он не мог.       — Неужели? По-моему, от такого, как ты, можно ожидать всё, что угодно.       — А ты чего-то конкретного от меня ждёшь? — по-змеиному растянул губы в ухмылке Герман.       Мужчина поднялся со своего стула и навис над ней, томно глядя Тае глаза в глаза, но без той искры восторга и искушения в них, что горела яркими огнями внутри него, когда он смотрел на Майю. С Таей он вёл себя более развязно и разнузданно, позволяя гораздо больше фамильярности и колкостей в её адрес. Она слегка сконфузилась от спонтанности этого движения, но взгляд не отвела. Приняла вызов.       — Могу исполнить любые твои пожелания и предложения, если они в моей компетенции, конечно. Только попроси. Я весь к твоим услугам.       — Поверь, ты последний человек на этой планете, чьи услуги мне когда-либо могут понадобиться, — язвительно ответила Таисия.       — Жаль, — с нескрываемой фальшью ответил Герман, заняв своё место в центре стола, что когда-то принадлежало Владимиру.       — Что тебе нужно? — решила напрямую задать интересующий её больше всего вопрос Тая, мучивший всех с самого начала его приезда. Более ничто, связанное с этим двуличным существом, не представляло для неё какой-либо значимости.       — Повидать своих племянников, к которым меня не подпускали все эти годы их заботливые родители, — с нотками притворной обиды в голосе ответил он.       — И правильно делали, — не удержалась от хохмы женщина.       — Я не хочу причинять им никакого зла, — Герман пропустил мимо ушей замечание Таи, невозмутимо продолжив. — Просто немного пожить с ними, пока точно не могу сказать, как долго. Знаешь ли, не люблю сидеть на одном месте.       — Вот и правильно, — благословила его Тая. — В добрый путь. Желательно скорейший.       — Почему ты так не любишь меня, Тая? — всё же спросил её Герман. Он словно ходил по лезвию бритвы. Знал об этом. Что ступает на скользкую дорожку запретной темы. — Неужели до сих пор не можешь забыть Демида?       Тая вмиг переменилась в лице.       — Рот закрой, — только и ответила она, будто плавясь изнутри.       — Ну что за реакция, а? Восемь лет уж прошло, пора бы смириться.       — Сука, больше ни звука, — не обращала никакого внимания на его слова женщина — они все слились для неё в один большой поток боли от воспоминаний, что резала её слух, казалось, до крови.       — Вот поэтому ты и возглавляешь мой рейтинг. Среди женщин.       — Спасибо, что не детей, — только и хватило сил на остроту с её стороны, но сказано это было таким сдавленным от отчаяния голосом, что прозвучало жалко.       — Меня всегда поражало то, что он видел в слабом и немощном Мироне что-то недоступное для моего понимания. А он поступил с ним так мерзко и подло. И это его благодарность за хорошее отношение к нему, — решил добить её Герман, разбередив старую гноящуюся рану, которой не суждено было затянуться уже никогда.       — Если ты продолжишь в том же духе, то я убью тебя, — с каким-то нечеловеческим оскалом проскрежетала Тая, будто ключом в замочной скважине прокрутила, только вытворяла она этот трюк со своим горлом.       Герман же упивался сиюминутной властью над ней. Так до дрожи приятно было осознавать, что знаешь чьё-то слабое место, на которое, при желании, всегда сможешь надавить. И человек буквально рассыпается на твоих глазах в жалкие остатки себя самого.       — Поэтому я покину вас. Не хочу оказаться в тюрьме, оставив такое животное, как ты, вместе с детьми без присмотра.       Тяжёлой расхлябанной походкой Тая направилась в свою комнату, где до отъезда в Индию оставалась ночевать, когда гостила у сестры. Как же давно это было… Целых восемь лет разделяли её с жизнью, которой сейчас не существовало. И от людей, что никогда уже не вернуться. Как и часть её самой, безвозвратно утраченная в песках безжалостного времени вместе с её нервными клетками, которые, как утверждает реклама успокоительного, не восстанавливаются.       — Кишка у тебя тонка, Таюш, — вслед ей бросил Герман. — Он не какая-то неприкосновенная реликвия или же святой великомученик, чьё имя нельзя произносить всуе. Всего лишь мертвец.       Эту чёртову лыбу с его лица ей хотелось стереть кулаком. Но она была сильнее своих старых слабостей, что порой приходили к ней в ночных кошмарах в образах уже полузабытых ею и заставляли рыдать, как маленькую девочку.       Тая сдержалась. Лишь ощерила зубы в свирепой гримасе, но не переходила к каким-либо конкретным действиям:       — Таких змеюг, как ты, сколько не трави, они всё равно выживут. Почкованием размножаетесь, походу. И не лезь ко мне с этим, придурок. Когда глотку перережу, твоя толстая кишка тонкой станет. Спи чутко по ночам. Можешь не проснуться однажды. И стать «всего лишь мертвецом».       — Владимир часто говорил мне, что это за семья, если она не может собраться за одним столом, — смотря на образовавшуюся пустоту, которую он всегда оставлял после себя, саркастически произнёс Герман.       Они остались вдвоём. Один на один.       Герман, не говоря ни слова, разлил по бокалам бутылку вина, одиноко стоявшую на столе, и молча пододвинул к Майе её часть крови Христовой.       Он следил за тем, как девочка неторопливо выпивает её. Как коротко дёрнулось её горло при сглатывании жидкости. Мужчина был заворожён этим зрелищем.       — Что вам от меня нужно? — рассматривая в бокале своё отражение, резко нахмурилась Майя. Внимательные глаза Германа изучали каждую её клеточку, видимую для него.       — Стать другом для тебя.       Майя сглотнула. Только уже от лёгкого испуга. Поставила бокал и взглянула на него в ответ.       — Нам необязательно быть друзьями. Мы же семья.       Она неестественно улыбнулась ему в его манере, и взгляд Германа стал цепким и паучьим.       — Вы привезли Владлену вино в качестве подарка на восемнадцатилетие. Но он серднечник. Ему нельзя пить алкоголь. Это может навредить ему.       — Я знаю, — зачарованно глядя на неё, ответил всё с той же улыбкой Герман.       Стало очевидно, что его появление в их жизнях — предзнаменовение неотвратимых бед, которые в скором времени обрушатся на их головы.

***

      — Дети, почему у нас в гостиной запах сапог Геральта из Ривии? — принюхалась Тая, сморщив веснушчатый носик.       — Это всё твои чёртовы аромасвечи, — послышался нудный низкий голос Владлена из соседней комнаты.       — Благовонные курения имеют приятный запах, чтоб ты знал, а здесь пахнет носками капитана дальнего плавания, потным конём и тестостероном! Эта сволочь физкультуру тут устроила, а после смоталась на все четыре стороны, оставив нас задыхаться этим смрадом. Козёл!       — Тебе не понравились букеты, которые привёз нам Герман? — спросила её Майя, разрывая один из бутонов вклочья. Прозрачная кровь лепестков разлилась по её пальцам, и она получила какое-то необъяснимое удовольствие, сделав это.       — Ублюдок думает, что цветочками замолит все свои грешки, по всей видимости, — осклабилась женщина, специально оговаривая отсутствующего деверя Елены. В гостиной стоял аромат роз, сладкий до одури, даже приторный, который Таисии хотелось оболгать и опорочить, как и самого Германа. — Такому подлецу только букет Венеры подойдёт!       — Тая, а какие твои любимые цветы? — невозмутимо спросила её Майя, не обращая внимания на гневные речи в одни ворота своей не в меру вспыльчивой тётушки.       Племянница читала «Джейн Эйр». Правильное чтиво для правильных девочек.       — Предпочитаю деньги, — на автомате ответила женщина, продолжая сходить с ума от скуки и злости, но резко замерла на месте, осенённая одной идеей, как белой горячкой.       Она не заметила, как из-под «Джейн Эйр» стыдливо высунулся уголок «Насти» Сорокина — не такой уж и безобидной беллетристики, как может показаться из-за названия.       — Нужно избавиться от Германа, но как? Может, призвать чьи-то неупокоенные души, чтобы они помогли нам сжить со свету этого подонка?       — Например, Демида?       Для Таи это имя прозвучало, как выстрел в сердце на расстоянии удара.       — Никогда не произноси это имя больше, — не своим голосом приказала она Владлену, неожиданно вошедшему в комнату и неудачно, по её мнению, пошутившему.       Почему всем так сильно хотелось исполнить смертельный номер, играя с её чувствами?       — Потому что это, блядь, Волан-де-Морт, — не стеснялась в выражениях Тая. По-другому её понять, видимо, не могли и не хотели. — Тот, кого нельзя называть. Понимаете, детишки?       — Да кто он такой, чёрт возьми? — не унимался Владлен.       — Упёртый баран, ей богу, — ответила ему Тая, ломая брови в его стиле. — Не дорос ещё до таких историй.       — Старуха, — буркнул парень, но углубляться в эту тему с таинственным Демидом не стал. Мало ли какой бзик у Таи начнётся ещё, она же просто за секунду стервенела, слыша это проклятое имя. Дурка по ней слёзки горькие льёт.       — Мха, — поддела его Тая, угомонившись.       — У нас в школе новый преподаватель будет, кстати, — как бы между делом вставила свои пять копеек Майя, разрядив накаляющуюся до полного беспредела обстановку.       — А это уже, небось, Аларик Зальцман, — согласно кивнула рыжеватой головкой Таисия. — Я сразу это поняла, вашу маму как раз Еленой звали, а этот треклятый город по количеству происходящей в нём неведомой херни подозрительно напоминает мне Мистик Фоллс. Мы в «Дневниках вампира», что ли? — задала резонный вопрос она. — В таком случае, меня беспокоят две вещи: где мой чёртов Деймон Сальваторе и почему я в роли тёти двух осиротевших подростков, а не крутой и сексуальной Кэтрин Пирс?       — Бывают в жизни огорчения, — вздохнула Майя, закрыв книжулю со сказочным, как Бали, сюжетом.       — Вот с тобой вообще всё ясно, Владуля — тебя родители назвали в честь самих себя, ибо имя твоё, сын мой, — заправски изобразила попадьёвский голос Тая, — плод тщеславного скрещения имён двух разнополых особей, инцест, короче говоря, морфологический.       — А я думал, что в честь дедушки Ленина… — саркастично прокомментировал её очень важное изречение Владлен. — Знаешь, по твоей логике, Майю назвали в честь пчелы.       — Ребят, вы прикиньте, вашу маман вообще Настасьюшкой назвать хотели, — тут Майя подавилась. — Бабушку-то ведь звали Наташей. Вот мы бы и были втроём: Тася, Тося и Туся.       — Упаси Господь, — перекрестился мысленно убеждённый атеист Владлен. До поры, до времени, как говорится. — Я вот иногда задаюсь вопросом: а кому из нас, в конце концов, двадцать шесть? Но потом слышу твои россказни, и все сомнения сами собой отпадают.       — По поводу? — скорчила гримасу недоверия Тая.       — Забей, Таюш, — ответил Владлен с напускной лаской. — Главное, что ты не участвовала в выборе наших имён.       — Я бы тебя Космосом назвала, а сестру твою Ариадной, — ехидничала она. — Живи с этим, Владуля. Хотя, нет.       — Не жить? — иронизировал он.       — Живи, как не жить-то. Имена я вам придумала покруче.       — Боюсь спросить, какие.       — Я что, зря бразильские сериалы смотрела?       Тася была большой фанаткой культуры 90-х и смотрела всё, начиная с «Просто Марии» и заканчивая «Санта-Барбарой», а там, на минуточку, больше двух тысяч серий! И это только в одном таком представителе жанра мыльная опера, а сколько ещё ею было не просмотрено и не прочитано… Из её комнаты то и дело доносились разговоры Сиси Кэпвелла, Марии Лопес и Луиса Альберто, благо, что не одномоментно.       — Ну и, к чему ты клонишь?       — К «Клону» и клоню. Поедем в Бразилию, тогда и узнаешь.       — У нас там никого нет!       Наивняк. Как будто Таю это когда-то останавливало.       — Как это никого? Я всех там знаю: Лукаса, Жади, Саида…       Таисия Максимовна и так была сумасшедшей женщиной в глазах своих не по возрасту чопорных и строгих племянников из-за её любви к вырвиглазному макияжу, узким джинсам и ярким топикам вперемешку со странными цветастыми блузами и юбками в пол. Если у кого-то и повернулся бы язык назвать это модой и стилем, то только, как у цыган из Парижа. С леопардовой шубкой, небрежно накинутой на острые плечи, и с проколотым пупком ещё в подростковый период жизни, который у неё, казалось, не закончится никогда, она была самой настоящей, самой светлой и яркой звездой, что не угасла ни перед какими трудностями. В ней было столько фишек, что игрокам в казино могли бы только сниться. Для грязи, что её окружала, она — недотрога. Пусть ей и безумно одиноко, но эта детка — ходячий Голливуд среди сибирских лесов. Принцесса из Тайги. Но, к сожалению, «радость полёта забывшая» женщина.       «Я люблю всё то, что ты в себе ненавидишь».       Это больно. Очень. Терять человека, что всегда выбирает тебя, дав пощёчину общественному вкусу. И она с этой болью не справилась.       — Поздравляю тебя с этим, тётя, но сейчас нам не до шуток, — резко ставший серьёзным тон Владлена её, погружённую внутрь своих воспоминаний, испугал. — Нужно понять, как убрать Германа.       — До тебя этого не удавалось сделать целому поколению. Ни твоим отцу и матери, ни моим старым друзьям. Справишься с такой ношей, мальчик? — подчернула последнее слово Тая. Они ведь были всего лишь детьми. Подростки не должны заниматься подобными вещами, но малый быстро повзрослел.       — Уж постараюсь, — сквернословил про себя Владлен, ломая голову над этим дьявольским ребусом — как истребить нечисть, захватившую их дом?

***

      Учитель вошёл в класс выверенной, отточенной годами уверенной походкой, почти не обращая внимания на учеников. Мужчина был высоким, стройным, одетым в классический тёмно-синий пиджак, под которым была чёрная водолазка с высоким горлом, и гладко выглаженные брюки. Всё строго и выдержанно. Что привлекало внимание, так это кожаные перчатки в тон водолазке, полностью скрывающие его руки: тонкие, с длинными пальцами, которые принято называть «музыкальными», и такого же цвета маска на пол-лица, которую бы никто не стал носить в месте, где коронавирус было одной из самых безобидных болезней, что может случиться с человеком.       С виду он был очень странным и подозрительным типом, но сюда, видимо, работать брали всех подряд, ибо из этой глуши чаще убирались, чем приезжали обратно, тем более, чтобы устроиться в школу. Физику у них вёл электрик — дед, похожий на Фредди Крюгера.       — Меня зовут Мелехов Демид Григорьевич, я ваш новый учитель истории, — официальным тоном оповестил учащихся мужчина, буквально сразу же приступив к занятию.       Приход в школу нового преподавателя, да ещё и такой необычной наружности, вызвал резонанс и произвёл колоссальный фурор на весь коллектив богом забытого учебного заведения от мала до велика. Это событие всколыхнуло привычный уклад нудных и лишённых какого-либо смысла пресных школьных будней, похожих один на другой. Будто неумело и криво срисованных с кальки или трафарета. Демид же своим появлением прервал осточертевший День сурка. Разорвал петлю зацикленного на постном однообразии времени.       — Преступление — это мысль. Люди верят, что думают по своей воле. Мы верим, что всё, что нам представляется возможным узнать — ценно. Мы не склонны предполагать, что нашими мыслями управляют. Гораздо выгоднее отвергать эти мысли, чтобы не загружать свой разум лишней информацией. Нет смысла в чём-либо разбираться и пытаться достигнуть самой сути — кто-нибудь сделает это за нас.       — А он точно историк? — спросил Владлена Саша, с которым они теперь вместе сидели. Точнее, Полудин подсел, а Зимовский не стал выгонять, внутри злясь на самого себя за слабость. — Просто он такие беседы ведёт… Больше похоже на сеанс психотерапии или цитаты из роликов мистера Фримана.       Владлен не мог не согласиться — учитель толкал какие-то чересчур левые мысли. Он был не прочь послушать их, конечно, но не так же откровенно, Демид Григорьевич!       — Он всё обдумал, принял решение. И покончил с собой, — вещал Демид, выглядевший, как «папочка» из корейского лакорна, о смерти Маяковского. — Теперь он свободен от всего. А его близкие были вынуждены продолжить гнить заживо на этой бренной земле, собирая остатки самих себя по кускам.       Демид будто говорил о самом себе, испытав на собственной шкуре всю невыносимую боль утраты и одинокого существования на «бренной земле». Жаль, что другие не видели в этой обречённости ничего, кроме забавной готики. Но вся соль в том, что ему и не нужно было ничьё понимание — так, просто выговориться самому себе, потому что вести душещипательные монологи в одиночестве попросту надоело.       Сказать, что класс впал в оцепенение — не сказать ничего. Для ребят такие серьёзные дяди среди местных преподов — алкоголиков, тунеядцев, нарколыг и представителей немного других специальностей, которых нелёгкая привела в учебное заведение, чтобы за копейки морочить головы юному поколению какой-то хренотенью из учебников, которая им даже не пригодится, были, мягко говоря, в новинку. Но деваться было некуда — Демид Григорьевич решил в одном лице побыть и историком, и литератором, и философом. Все прелести сразу.       — Тая, ты не поверишь! Нашего нового препода зовут Де…       — Как? — опешила она от звуков звонких голосов своих племянников, внутри безразличная абсолютно ко всему. — Деймон?       — Прекрати, Майя, это просто совпадение, — прервал полурадостный вопль сестры Зимовский, не похожий на её обычное состояние. — Подумаешь, тёзка, всякое бывает.       — Как его зовут? — встрепенулась Таисия, аж подскочив на месте и отрываясь от «Великолепного века». Почувствовала неладное.       — Демид, — всё же ответил Владлен и подумал о том, какая же заваруха сейчас начнётся.       — Вы прикалываетесь, да?! — почему-то рассердилась не на шутку Тая. Зимовскому было уже привычно видеть её такой — невменяемой и подверженной безотчётной стихии своих инстинктов. — Зачем вы это делаете? Мне же больно до сих пор…       В слезах она осела.       — Я бы всё отдала, что бы увидеть его ещё хоть раз. Но он мертвец. Мертвецы не любят, когда их тревожат.       Взгляд погрустнел, в голосе трещина. Странная женщина.       — Я же всё-таки провела обряд, особо не рассчитывая на его успех. Говорила же, что никудышная ведьма. И поэтому он или потребует что-то взамен своему воскрешению, или же просто заберёт мою душу. Только вот… Если это на самом деле Дёма, я должна с ним встретиться. Несмотря ни на что.       Глаза её опасно блеснули. В них сверкали искры безумия.       — Надежда — опасная вещь для женщин вроде меня, но я продолжаю надеяться на чудо. Зовите его к нам, — это больше была не просьба, а конкретное руководство к действию. — На чашечку чая. Устроим ему тёплый приём.       Владлен возвёл глаза к небу, Майя одобрительно кивнула головой, а Тая была настроена решительно — или это чистая случайность, или же мёртвые всё же восстают из своего вечного сна. Это ей и предстояло выяснить.