Часть 2. Глава 20

      Прошло четыре дня с похорон, но Люмин казалось, что прошло четыре года — время растянулось в густую, вязкую массу, в которой каждый час весил как целая жизнь. Она почти не спала, просыпалась среди ночи от тишины, которая давила на уши, лежала, слушая своё собственное дыхание и пытаясь вспомнить, в каком из кошмаров она сейчас находится — в том, который снится, или в том, который наяву.       Сяо приехал за ней в десять утра. Она услышала, как его машина остановилась у дома, и вышла сама, не дожидаясь звонка, потому что сидеть в четырёх стенах больше не могла. Мама не спросила, куда она едет — последние дни они все существовали параллельно, каждый в своём горе.       — Как Итэр? — спросил Сяо, когда они выехали на главную дорогу.       — Не знаю, — честно ответила Люмин. — Он не выходит из комнаты. Мама оставляет еду у двери, но тарелки возвращаются нетронутыми. Папа пытался поговорить с ним вчера — Итэр просто молча закрыл дверь перед его лицом.       Сяо ничего не сказал, только чуть крепче сжал руль, и Люмин услышала, как скрипнула кожа под его пальцами.       В больнице всё было как в прошлый раз: запах антисептика ударил в нос ещё на входе, смешиваясь с чем-то сладковатым и тёплым — то ли молочной смесью, то ли детским кремом. Медсестра на посту узнала их и улыбнулась осторожной улыбкой, которой улыбаются людям, пережившим трагедию.       — Она сегодня молодец, — сказала медсестра, помогая Люмин надеть одноразовый халат и направляя её руки к завязкам. — Температура стабильная, дышит уже почти самостоятельно, только немного кислорода подаём для подстраховки. И знаете, что самое чудесное? Она сегодня утром открыла глазки. По-настоящему открыла, не просто щурилась, а прямо смотрела. У неё глаза мамы — такие же большие и внимательные, будто она уже всё понимает.       Люмин почувствовала, как что-то сжалось у неё в груди. «Глаза мамы». Мамы, которая никогда не увидит, как дочь открывает их. Мамы, которая отдала свои собственные глаза, чтобы кто-то другой мог видеть вместо неё.       Сяо подвёл Люмин к кювезу, и она привычным жестом положила ладонь на тёплый пластик. Под пальцами еле ощутимо вибрировал аппарат, поддерживающий микроклимат внутри, и эта мерная, живая вибрация почему-то успокаивала.       — Расскажи мне, — попросила Люмин тихо. — Как она сейчас выглядит? В прошлый раз ты сказал «маленькая и вся в трубочках». А сейчас?       Сяо наклонился к кювезу и долго молчал, разглядывая. Люмин слышала, как он чуть сдвинулся, меняя угол, словно пытался поймать что-то ускользающее.       — Трубочек стало меньше, — сказал он наконец, и его голос звучал непривычно мягко, почти удивлённо. — Осталась одна тонкая, в носу, почти незаметная. Она подросла, мне кажется, хотя, наверное, за четыре дня это невозможно, но она выглядит… больше. Кожа уже не такая красная, скорее розовая, тёплого такого оттенка. Пальцы на руках крошечные совсем, с ноготками размером с рисовое зёрнышко, и она всё время сжимает их в кулачки, как будто держит что-то невидимое и не хочет отпускать.       Люмин невольно улыбнулась, и это было так непривычно, что мышцы лица словно забыли, как это делается.       — А лицо?       — Нос определённо Итэра, — Сяо фыркнул, тихо и коротко. — Такой же упрямый, чуть вздёрнутый. Но губы — нет, губы Ноэлль, мягкие, с таким изгибом, как будто она вот-вот улыбнётся. И брови светлые, почти прозрачные, но уже нахмуренные, как будто она недовольна, что её разглядывают.       Люмин провела пальцами по пластику кювеза, словно пытаясь дотянуться сквозь него до этих крошечных кулачков и нахмуренных бровей.       — Она всё ещё «Девочка Ноэлль»? — спросила Люмин, хотя знала ответ.       — Да, — подтвердил Сяо. — В карте так и написано.       Люмин сглотнула. Воздух в палате вдруг стал слишком густым, слишком тёплым, пропитанным чужими запахами и чужим горем — здесь лежали и другие дети, у которых были свои истории, свои драмы, и всё это смешивалось в один удушающий ком, от которого хотелось бежать.       — Сяо, — сказала она, отнимая руку от кювеза. — Увези меня отсюда. Не домой. Просто… куда-нибудь, где можно дышать.       Снаружи было прохладно, и резкий порыв ветра, пахнущий сырой землей и листьями, ударил Люмин в лицо, заставляя её инстинктивно зажмуриться, хотя в этом и не было никакого практического смысла. Сяо молча взял её под руку и повел прочь от массивных дверей больницы, и Люмин слушала, как хрустит мелкий гравий под их ногами, как вдалеке шумит городская магистраль, и как этот шум постепенно затихает, сменяясь шорохом высоких деревьев и редким, печальным криком какой-то птицы.       Они нашли скамейку где-то в глубине парка,Люмин поняла это по тому, как изменилась акустика: звуки стали более приглушенными, мягкими. Она осторожно села на деревянные доски скамейки, которые всё ещё сохраняли едва уловимую влажность после утреннего тумана.       — Нам нужно действовать быстро, — сказала она вдруг. — Если Итэр продолжит в том же духе, если он официально подпишет отказ или просто проигнорирует все сроки регистрации, органы опеки не будут ждать. Я не могу допустить, чтобы её забрали в приют, Сяо. Это было бы… это было бы окончательным концом всего. Я должна узнать, какие документы нужны, чтобы оформить опеку на себя или на родителей, пока не стало слишком поздно, и нам нужно найти юриста, который специализируется именно на таких случаях, потому что ситуация с состоянием Итэра может всё осложнить.       Она говорила быстро, почти не переводя дыхания, перечисляя инстанции и возможные проблемы, и ей казалось, что если она выстроит вокруг себя эту стену из логики и планов, то никто не заметит, как сильно у неё дрожат руки.       Сяо молчал, и это молчание длилось так долго, что Люмин начала нервничать, перебирая пальцами ткань своих брюк, пока наконец не услышала, как он тяжело вздохнул, и скамейка под ним едва заметно скрипнула, когда он повернулся к ней всем телом.       — Люмин, остановись, — негромко произнес он, и в его голосе не было осуждения, только горькая проницательность. — Ты рассуждаешь так, будто это просто вопрос бумаг и подписей, но ты же понимаешь, что реальность гораздо сложнее. Ты хочешь взять на себя ответственность за младенца, которому нужен круглосуточный уход, внимание и… глаза, Люмин, которые увидят, что она начала плакать, заметят, если с ней что-то не так. Скажи мне честно, как ты собираешься растить её?       Люмин замерла, и слова, которые она уже приготовила, чтобы продолжить свой «деловой» список, застряли у неё в горле, превращаясь в колючий ком. Она почувствовала, как её лицо обдает жаром.       — Я справлюсь, — бросила она, и её голос стал резким, почти враждебным. — Я научилась жить сама, я научилась ориентироваться, я даже научилась снова кататься на коньках, когда все говорили, что это невозможно. Я найду способ, Сяо. Найму няню, попрошу маму, я…       — Но ты можешь сделать больше, — перебил он её, всё так же спокойно, не давая ей сорваться на крик. — Ты знаешь, о чем я говорю. Врач сказал, что у нас осталось десять дней. Ноэлль оставила тебе этот шанс не для того, чтобы ты от него отмахивалась из-за чувства вины. Ребенку нужна опора, и ты можешь ею стать.       Люмин сжала зубы так крепко, что в челюсти отозвалась тупая боль. Она ненавидела этот разговор, как логично звучали его доводы, и больше всего на свете она ненавидела то, что её собственное тело, кажется, было с ним согласно.       — Не начинай, Сяо, — прошипела она, отворачивая лицо в сторону. — Только не ты. Не смей давить на меня сейчас.       Люмин почувствовала, как его тёплая рука с чуть загрубевшей кожей осторожно накрыла её собственные руки, скомкавшие ткань на коленях. Он мягко, но настойчиво разжал её пальцы и сплёл их со своими.       — Я не давлю, Люмин, — тихо сказал он, и его большой палец медленно провёл по её костяшкам, успокаивая дрожь. — Я просто не хочу, чтобы ты отказалась от единственнгго шанса, который у тебя появился за три года, только потому, что боишься осуждения. Это не предательство. Это воля Ноэлль. Она приняла это решение, когда была в ясном уме, она хотела, чтобы ты видела.       Люмин резко втянула воздух, и этот вдох прозвучал как всхлип, хотя плакать она не собиралась. Слова Сяо были правильными, логичными, но они ранили хуже ножа.       — Да что ты знаешь о том, чего я боюсь?! — вырвалось у неё, и голос всё-таки сорвался, балансируя на грани отчаяния. — Ты думаешь, мне не хочется видеть?! Ты думаешь, я не мечтала об этом каждую ночь на протяжении этих лет?! Я ждала донора, Сяо. Я молилась, я торговалась с судьбой, я обещала всё что угодно, лишь бы снова открыть глаза и не увидеть эту густую, удушающую темноту! Но я не думала, что донором станет моя подруга! Я не думала, что этим донором станет жена моего родного брата!       Она попыталась выдернуть свои руки из его хватки, но Сяо только крепче сжал её ладони, не позволяя ей отстраниться и убежать от этого разговора, как она сбежала из больничного коридора.       — Итэр раздавлен, — продолжала Люмин, задыхаясь от собственных слов. — Он потерял смысл жизни, он сидит в пустой комнате и не хочет видеть собственного ребёнка, потому что ему слишком больно. А я? Что должна сделать я? Прийти к нему и сказать: «Знаешь, братик, мне так жаль Ноэлль, но зато я теперь вижу — спасибо твоей мёртвой жене»? Это чудовищно! Это омерзительно, Сяо! Я буду чувствовать себя стервятником, который слетелся на её смерть, чтобы забрать то, что ему нужно!       Она замолчала, тяжело дыша, чувствуя, как по щекам всё-таки катятся горячие слёзы, оставляя влажные дорожки на коже.       — Если мне предложат выбор, — её голос упал шёпота. — Если выбирать между моим зрением, за которое Итэр будет расплачиваться пожизненной болью, каждый раз глядя мне в глаза и видя в них Ноэлль, и моей слепотой, чтобы он мог хотя бы когда-нибудь перестать страдать и начать жить заново… я выберу темноту. Я выберу остаться такой, какая я есть. Я привыкла...       Повисла тишина. Сяо не стал спорить. Вместо этого он поднял её сцепленные с его пальцами руки к своему лицу и Люмин почувствовала прикосновение его губ — сначала к одной костяшке, затем к другой. Это было так бережно, так нежно, что у неё перехватило дыхание, а вся та злость, которой она только что прикрывалась, потеряла свой смысл.       — Не принимай решение сама, — произнёс Сяо, не отрывая губ от её пальцев. — Не решай за Итэра, что ему будет больнее. У него есть право голоса в этой ситуации. Поговори с ним, Люмин, спроси его. И если он скажет «нет», если он скажет, что не сможет этого вынести — тема будет закрыта навсегда.       Люмин медленно выдохнула, чувствуя, как напряжение в плечах немного отступает.       — Я поговорю, — прошептала она, закрывая невидящие глаза. — Но если он скажет нет… мы договорились. Тема закрыта навсегда.       Снова повисла тишина. Люмин сидела неподвижно, всё ещё чувствуя тепло рук Сяо на своих пальцах, и постепенно её дыхание выровнялось. Она устала кричать и доказывать свою правоту, бороться с миром, который вновь и вновь подкидывал в её жизнь испытания, не давая передышки.       Вдруг Люмин почувствовала, как рука Сяо отпустила её пальцы. Но затем она ощутила лёгкое, почти невесомое прикосновение к своему лицу. Кончики пальцев Сяо скользнули по её скуле, осторожно смахнули остатки влаги с щеки и медленно поднялись выше, к виску, к линии бровей.       Люмин инстинктивно вздрогнула и отпрянула от неожиданности. Для человека, живущего в темноте, лицо было самой уязвимой зоной. Это прикосновение было слишком нарушающим её личные границы, интимным, но Сяо не убрал руку, а лишь на мгновение замер, давая ей возможность привыкнуть к его присутствию, а затем мягко провёл большим пальцем прямо под её закрытыми веками.       Люмин не стала отстраняться во второй раз. Она замерла, приоткрыв губы, чувствуя, как от этого простого, медленного движения у неё по спине бегут мурашки, а в груди снова что-то сладкое замирает, что она так упорно пыталась игнорировать все эти годы.       — Ты такая сильная, Люмин, — произнёс Сяо, и его голос звучал так тихо, почти надломленно, словно он разговаривал не с ней, а с самим собой. — Три года в этой темноте… и ты не сломалась, не сдалась. Ты даже вернулась на лёд, зная, что любое падение может стать последним. Я бы не смог.       Его пальцы скользнули от её глаз к виску, осторожно заправляя выбившуюся прядь волос за ухо, и Люмин показалось, что она чувствует, как мелко дрожит его рука.       — Я виню себя каждый день, — продолжил он, и теперь в его голосе проступила та самая боль, которую он так тщательно прятал. — Я виню себя за то, что меня не было рядом, что я оставил тебя одну в тот момент, когда больше всего был нужен. Я пропустил всё: как ты заново училась жить в полной темноте, то, как ты справлялась с этим адом.        Сяо убрал руку с её лица, но Люмин всё ещё чувствовала фантомное тепло его пальцев на своей коже. Повисла недолгая пауза, полная сожалений и вины.       — Расскажи мне, — попросил он, и в этом коротком предложении было столько отчаяния и нужды, что Люмин на мгновение забыла о собственной боли. — Я хочу знать. Как ты жила всё это время? Я хочу знать всё, каждый день, который я пропустил. Я хочу понять, через что ты прошла.       Люмин молчала: вскрывать эти раны, вспоминать те дни, когда она была на самом дне отчаяния, было невыносимо страшно. Она никогда никому об этом не рассказывала — даже Итэр и родители видели лишь верхушку айсберга её боли, потому что настоящую, чёрную, липкую тьму она переживала в одиночестве, стиснув зубы и заперев дверь своей комнаты.       — Ты правда хочешь знать? — спросила она наконец, и её голос прозвучал сухо. — Это не красивая история о геройстве...       — Я хочу знать всё, — твёрдо повторил он, и Люмин услышала, как он чуть подался вперёд, показывая, что никуда не уйдёт, даже если она попытается его прогнать.       Люмин глубоко вдохнула холодный осенний воздух, словно перед прыжком в ледяную воду, и начала говорить.       — Я помню тот первый день в больнице, когда мне сняли повязки, — начала она, и её пальцы непроизвольно сжались в кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Я была так уверена, что всё это — просто дурной сон, временная заминка, и что стоит мне только моргнуть, как мир вернётся на своё место. Когда врач сказал «открывайте», я сделала это, но ничего не изменилось. Вообще ничего, Сяо. Я подумала, что в палате просто выключили свет, и я помню, как кричала на них, требовала зажечь лампы, обвиняла их в какой-то глупой, жестокой шутке, пока мама не начала рыдать и я не почувствовала её холодные, дрожащие руки на своём лице. Вот тогда до меня дошло, что света больше никогда не будет.       Она сделала паузу, глубоко вдыхая холодный воздух парка, который теперь казался ей колючим.       — Первые месяцы дома были адом, — продолжала она, и в её голосе проступила злость. — Я не хотела вставать с кровати, потому что не видела в этом никакого смысла — какая разница, где лежать в темноте? Я ненавидела свою комнату, потому что я постоянно натыкалась на мебель, сбивала локти и колени, пока на моём теле не осталось ни одного живого места без синяков. Итэр и родители… они были слишком добры, и это бесило меня больше всего. Я слышала, как они ходят на цыпочках, как шепчутся за дверью, обсуждая, спрятали ли они ножи и все ли таблетки заперты в верхнем ящике. Они боялись, что я что-то с собой сделаю, и, честно говоря, Сяо, они были правы. Я ненавидела эту беспомощность, когда ты не можешь даже налить себе стакан воды, не пролив его на пол, или когда ты пытаешься поесть, но не попадаешь вилкой в тарелку и начинаешь плакать просто от того, какая ты никчёмная.       Люмин горько усмехнулась, качая головой, словно всё ещё видела перед собой ту сломленную, озлобленную версию себя.       — Потом пришла трость. Тот самый «символ позора», как я называла её поначалу. Мой первый выход на улицу закончился тем, что я просто села на тротуар посреди шумной улицы и разрыдалась, потому что звуки города превратились в один сплошной, атакующий меня хаос. Люди обходили меня, кто-то ворчал, что я мешаюсь под ногами, кто-то пытался помочь слишком навязчиво, и от этого хотелось просто исчезнуть, провалиться сквозь землю. Курсы массажа стали моей последней попыткой не сойти с ума, единственным местом, где мои руки чувствовали мир лучше, чем глаза зрячих, но даже там я была одинока. Потому что каждый вечер я возвращалась в пустую комнату и ждала.       Она замолчала, и теперь её голос стал совсем тихим, почти неразличимым на фоне шороха деревьев.       — Я ждала тебя, Сяо. Первый месяц я просыпалась с мыслью, что вот сегодня дверь откроется и я услышу твой голос, почувствую твой запах, и ты скажешь, что всё это — ошибка, что мы справимся. Потом я начала считать недели. Затем — месяцы. Я знала, что ты ушёл, что ты бросил меня, но моё сердце отказывалось в это верить. Ночами было страшнее всего, потому что в темноте время теряет форму — ты не знаешь, два часа ночи сейчас или пять утра, и ты лежишь в этой звенящей пустоте, слушая, как тикают часы, и понимаешь, что человек, который обещал никогда не бросать, просто исчез, испугавшись трудностей. Это было больнее, чем потерять зрение, Сяо. Слепота — это просто отсутствие света, а твоё молчание было отсутствием жизни. И в какой-то момент я просто… убила в себе эту надежду.       Люмин замолчала, чувствуя, как руки дрожат. Она всё то, что копилось годами и что отравляло её изнутри.       — Ну а ты, Сяо? Как ты жил эти три года?       Сяо не шевелился, он сидел, опустив голову, и его плечи были так сильно напряжены. Когда он наконец заговорил, его голос звучал так, будто каждое слово давалось ему с огромным трудом.       — Моя история ещё более жалкая, Люмин, потому что в ней нет оправданий, кроме моего собственного трусливого страха, — начал он, и Люмин почувствовала, как он судорожно вздохнул, пытаясь собраться с силами. — В тот день, когда я вышел из твоей палаты и сел в машину, я не уехал сразу. Я просидел на парковке два часа, глядя на руль и слушая, как дождь барабанит по крыше. Ты говоришь, что я испугался трудностей, но на самом деле я испугался самого себя. Я смотрел на то, что случилось с Аякой, с отцом, с Гань Юй, и я был абсолютно, до тошноты уверен, что я — это яд, который убивает всё живое вокруг. Я ушёл не потому, что ты стала «ненужной» или «сломанной», а потому, что верил: без меня у тебя будет шанс хотя бы просто жить.       Сяо горько усмехнулся, и Люмин услышала в этом звуке столько ненависти к самому себе, что ей захотелось заткнуть уши.       — Я снял крошечную квартиру на окраине, где не было ничего, кроме матраса и старого стола, — продолжал он. . — Я никогда не включал там свет вечером. Я приходил с работы и сидел в темноте часами, пытаясь почувствовать хотя бы малую долю того, что чувствуешь ты, наказывая себя этим одиночеством. Моя работа секретарём была просто способом убить время, бесконечным циклом из бумаг, отчётов и звонков, в которых не было ни капли смысла, но это помогало мне не думать. Я засыпал прямо за столом, потому что в тишине постели мысли о тебе становились невыносимыми.       Он сделал паузу, и Люмин почувствовала, как он снова взял ее за руку и неосознанно погладил её запястье.       — Я ни разу за эти три года не встал на коньки, — признался он. — Я каждый день проходил мимо городской арены по дороге в офис, и каждый раз я сворачивал в переулок, делая огромный крюк, лишь бы не слышать звука лезвий, режущих лёд, и не видеть этих счастливых людей. Однажды я всё-таки услышал музыку из открытого окна тренировочного зала — это был какой-то вальс, — и я просто застыл на месте, не в силах пошевелиться, пока не понял, что по моему лицу текут слёзы. После этого я сменил маршрут окончательно и ходил самыми длинными, грязными путями, лишь бы не приближаться к тому, что напоминало мне о нашей жизни.       Сяо сглотнул, и его следующая фраза прозвучала так тихо, что Люмин пришлось наклониться ближе, чтобы разобрать слова.       — Но самым страшным был телефон. Каждый вечер, без исключений, я доставал его, открывал твой контакт и подолгу смотрел на твоё имя. Я набирал номер, прижимал трубку к уху и ждал, считая секунды до того момента, как должен был раздаться первый гудок, и каждый раз сбрасывал в последний миг. Четыреста пятьдесят два раза, Люмин. Да, я считал. Четыреста пятьдесят два раза я хотел услышать твой голос, сказать, что я умираю без тебя, что мне плевать на проклятия, но мой страх всегда оказывался сильнее. Я верил в идиотскую логику: если я буду далеко, ты будешь в безопасности. И только когда Сара пришла ко мне с предложением вернуться тренером, я сломался. Я согласился только потому, что коридоры Академии всё еще напоминают о тебе, и я понял, что больше не могу бежать.       Люмин слушала его, и внутри неё что-то медленно, со скрипом поворачивалось. Вся та ярость, которую она лелеяла три года, теперь казалась не такой однозначной, разбавленной его собственной, не менее разрушительной мукой.       — Четыреста пятьдесят два раза? — переспросила она, и её голос дрогнул, теряя свою прежнюю сухость.       — Да...       Они сидели уже долго, поэтому по телу потянуло промозглым осенним холодом. Но Люмин не спешила вставать со скамейки. Тишина между ними больше не была враждебной. Люмин медленно, словно всё ещё сомневаясь в правильности своего движения, наклонилась вбок и положила голову Сяо на плечо. Она сделала это так естественно, словно не было этих лет разлуки, словно они не кричали друг на друга в коридорах больниц и не швыряли друг другу в лицо обвинения на льду. Сяо вздрогнул, когда её макушка коснулась его куртки, но тут же расслабился, и Люмин почувствовала, как его рука, всё это время державшая её ладонь, скользнула ей на талию, осторожно, почти невесомо притягивая её ближе.       Сяо не произнёс никаких слов о том, что теперь всё будет хорошо и что он всё исправит, потому некоторые вещи нельзя исправить одними только словами, их нужно заново отстраивать.       Люмин закрыла глаза, вдыхая знакомый запах его парфюма, смешанный с запахом влажной листвы, и почувствовала, как в душе становится тепло, несмотря на внешний холод.       — Завтра я поговорю с Итэром, — тихо произнесла Люмин. — Обо всём: О Ноэлль, о девочке и… об операции. Я не знаю, что он ответит, и не знаю, что буду делать, если он скажет «нет», но я больше не буду прятаться за отговорками.       Сяо чуть крепче прижал её к себе, и его подбородок мягко коснулся её волос.       — Хочешь, я поеду с тобой? — спросил он мягко, почти шёпотом.       — Нет, — Люмин покачала головой, чувствуя, как ткань его куртки шуршит под её щекой. — Это разговор должен быть только между нами. Но...       Она замялась на секунду, пальцами теребя пуговицу на своём пальто.       — Но подожди меня в машине? Пожалуйста. Я не хочу возвращаться одна, если всё пойдёт не так.       Сяо шумно выдохнул, и Люмин почувствовала, как он уткнулся лицом в её макушку.       — Я подожду, — прошептал он так тихо, что эти слова слились с шелестом ветра. — Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется, Люмин. Я больше никуда не уйду.