Часть 2. Глава 21

      На следующее утро небо окончательно затянуло тяжёлыми, пепельными тучами, которые, казалось, висели так низко, что их можно было коснуться рукой, если просто подняться на цыпочки. Сяо припарковал машину у дома родителей Люмин и заглушил мотор. Сяо не пытался её подбодрить — они оба знали, что никакие слова сейчас не сработают, и Люмин была благодарна ему за это молчаливое понимание.       — Я жду здесь, Люмин, — негромко произнёс Сяо, и она услышала, как он чуть откинулся на сиденье. — Столько, сколько тебе потребуется. Даже если ты выйдешь через пять минут или через пять часов. Я никуда не уеду.       Люмин молча кивнула, нащупывая свою трость, и вышла в сырую прохладу утра. Воздух был пропитан запахом мокрого асфальта и увядающей зелени, и этот запах почему-то напомнил ей о похоронах, заставляя сердце болезненно сжаться. Она медленно дошла до крыльца, ориентируясь на звук своих шагов и знакомый наклон дорожки, и открыла дверь.       Внутри дома её встретила оглушающая, почти осязаемая тишина. Люмин услышала тихие, шаркающие шаги из гостиной — это была мама, которая, судя по звуку, бесцельно переставляла что-то на полке, просто чтобы занять руки.       — Это я, мам, — тихо позвала Люмин, снимая пальто и аккуратно вешая его на крючок.       — Люмин? — голос матери звучал надтреснуто и так слабо, словно она не говорила несколько дней. — Ты пришла… Это хорошо. Папа уехал по делам, пытается разобраться с какими-то счетами Ноэлль, а я… я не знаю, что делать. Итэр не выходит. Он даже не открыл дверь, когда я принесла ему обед, так и стоит поднос на полу, остывший.       Люмин почувствовала, как внутри неё поднимается волна глухой, горькой решимости. Она подошла к матери и на ощупь нашла её плечо, слегка сжимая его в знак поддержки.       — Я поговорю с ним, мам. Приготовь ему что-нибудь горячее, пожалуйста. Я уверена, что сегодня он выйдет.       Она не стала дожидаться ответа и направилась по коридору к старой детской комнате брата. Каждый шаг давался ей с трудом, трость негромко постукивала по паркету, отсчитывая секунды до момента, который мог изменить всё.       Остановившись перед закрытой дверью, Люмин глубоко вздохнула, собирая всю свою волю в кулак, и негромко постучала. За дверью не было ни звука, словно комната была пуста, но Люмин знала, что он там, слышит её и, возможно, ненавидит за то, что она нарушает его добровольное заточение.       — Итэр, это я, — сказала она, прижимаясь лбом к холодному дереву двери. — Я знаю, что ты меня слышишь. И я знаю, что ты хочешь, чтобы я ушла, но я не уйду. Я сяду прямо здесь, под дверью, и буду сидеть до тех пор, пока ты не откроешь. И ты знаешь, что я это сделаю, даже если мне придётся провести здесь всю ночь.       Прошло не меньше минуты, прежде чем с той стороны послышался едва уловимый шорох, а затем — щелчок замка. Дверь медленно, со скрипом приоткрылась, и Люмин почувствовала, как из комнаты пахнуло застоявшимся воздухом, от которого у неё перехватило дыхание.       Люмин вошла в комнату, осторожно переступив порог и не пользуясь тростью — она помнила планировку этой спальни до последнего сантиметра.        В комнате царил полумрак; Итэр не раздвигал шторы, и Люмин ощущала это по тому, как мало тепла пробивалось сквозь оконное стекло. Она услышала, как брат тяжело опустился на край кровати, и по звуку прогибающихся пружин поняла, насколько он истощен.       — Ты пришла утешать меня? — его голос был сухим. — Не надо, Люмин. Ты лучше скажи, почему до сих пор не дала согласие на операцию? Я уже всё подписал в больнице.       Люмин осталась стоять, скрестив руки на груди, пытаясь унять внутреннюю дрожь. Она знала, что юридически вопрос решен, но это было совсем не то, что ей требовалось.       — Я пришла нес утешениями, Итэр, — тихо, но отчетливо произнесла она. — Я пришла как раз поговорить об операции и спросить тебя: почему? Ты подписал те бумаги через час после того, как Ноэлль не стало. Ты был в шоке, ты не соображал, что делаешь. Я хочу знать, не приносишь ли ты сейчас себя в жертву ради меня. Потому что если ты это делаешь только из чувства долга… я не смогу с этим жить.       Итэр молчал, и Люмин слышала только его рваное, неровное дыхание. Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию.       — Ты понимаешь, что это значит? — продолжала она, и её голос начал дрожать от сдерживаемого напряжения. — Это не просто «материал» из банка тканей. Это будут её глаза. Я буду смотреть на тебя, на маму, на… на вашу дочь, и это будет ценой изъятой роговицы Ноэлль. Я боюсь, Итэр. Я боюсь, что каждый раз, когда ты будешь видеть мой взгляд, ты будешь вспоминать ту ночь. Ты будешь ненавидеть меня за то, что я забрала себе частичку твоей жены. Я не хочу твоего «согласия», если оно станет для тебя ежедневной пыткой.       Итэр вдруг резко выдохнул, и Люмин услышала, как он закрыл лицо руками.       — Ты правда думаешь, что я такой эгоист? — прошептал он, и в его голосе прорезались первые нотки живых эмоций. — Люмин, послушай. Я подписал это не потому, что был в шоке. Я подписал это, потому что это было единственное, о чем она просила меня всерьез за последние месяцы. Она знала, что может не вернуться. И она хотела, чтобы ты видела мир. Она хотела, чтобы ты видела её ребенка, Люмин.       Он поднялся с кровати, и Люмин почувствовала его приближение — он встал прямо перед ней, так близко, что она ощущала исходящий от него холод.       — Я не буду ненавидеть тебя, — сказал он, и Люмин услышала, как по его щеке скатилась слеза, хотя он и пытался говорить твердо. — Да, мне будет больно. Да, я буду видеть её в тебе. Но боже, Люмин… это будет единственное, что от неё осталось в этом мире, кроме… кроме того ребенка. Я хочу, чтобы эти глаза продолжали видеть. Я хочу, чтобы они смотрели на лёд, на солнце, на жизнь. Если я запрещу это — вот тогда я по-настоящему её предам. Я решил это еще в больнице, и я не передумаю. Не ради тебя, а ради неё. Понимаешь?       Люмин почувствовала, как огромный, удушающий ком в горле наконец начал растворяться. Она не знала, станет ли Итэру легче со временем, но теперь она знала главное: это был их общий способ сохранить Ноэлль.       Люмин молчала, давая Итэру возможность справиться с подступившими слезами, которые он больше не пытался скрывать. В комнате стало тише, словно признание в истинных мотивах принесло им обоим краткую передышку. Но Люмин знала, что главная тема разговора ещё впереди. Она не могла уйти, оставив за спиной не только брата, но и ту крошечную жизнь, которая сейчас зависела от его единственного слова.       — Хорошо, — выдохнула она, чувствуя, как напряжение в плечах немного спадает. — Я услышала тебя. И я… я приму этот дар. Обещаю тебе, Итэр, я буду смотреть на этот мир так, чтобы ей не было за меня стыдно.       Она сделала паузу, собираясь с силами для следующего удара.       — Но есть ещё кое-кто, о ком Ноэлль просила тебя позаботиться. Твоя дочь, Итэр.       Она почувствовала, как он мгновенно напрягся. Итэр отступил на шаг, словно она ударила его, и Люмин услышала, как он снова опустился на кровать, отворачиваясь.       — Не надо, Люмин, — его голос снова стал холодным и глухим. — Я не могу. Не сейчас. Врачи говорят, она стабильна, родители ездят к ней… этого достаточно.       — Этого недостаточно! — Люмин повысила голос, делая шаг к нему вслед. — В больничных документах она до сих пор числится как «Девочка Ноэлль». Понимаешь, как это звучит? Как будто она не живой человек. Если ты не подпишешь бумаги в ближайшие дни, если ты не зарегистрируешь её как свою дочь, включится механизм опеки. Ты этого хочешь? Чтобы чужие люди решали её судьбу?       — Пусть решают! — сорвался Итэр, и Люмин услышала, как он ударил кулаком по подушке. — Я не могу смотреть на неё и не видеть причину, по которой Ноэлль сейчас лежит в земле! Это несправедливо, Люмин! Почему она здесь, а Ноэлль нет?       — Потому что Ноэлль так выбрала! — Люмин почти кричала дрожащим от злости голосом. — Она знала риски, Итэр! Она знала, что может умереть, но она выбрала жизнь для этого ребёнка, она не прервала беременность, она продолжила вынашивать её. И если ты сейчас откажешься от неё, ты предашь не только дочь, но и Ноэлль. Ты сделаешь её смерть бессмысленной!       Тишина, последовавшая за её криком, была страшной. Люмин слышала только собственное прерывистое дыхание и далёкий гул машин за окном. Она знала, что ходит по краю, что Итэр может просто выгнать её и закрыться навсегда, но она не могла остановиться.       — Мы все рядом, — уже мягче добавила она, нащупывая край кровати и осторожно присаживаясь рядом, но не касаясь его. — Мама и папа заберут её к себе на первое время. Я буду помогать, Сяо будет помогать. Тебе не нужно быть «супер-папой» прямо завтра. Тебе нужно просто признать, что она существует. И первое, что ты должен сделать — дать ей имя.       Итэр молчал так долго, что Люмин показалось, будто он снова ушёл в себя, отгородившись непроницаемой стеной. Но затем она услышала прерывистый, рваный вздох.       — Мы обсуждали имена… — прошептал он так тихо, что Люмин пришлось затаить дыхание, чтобы расслышать. — За неделю до того, как всё случилось. Ноэлль… она всегда любила имя Юна. Говорила, что оно звучит как ночной ветер. Легко и… чисто.       Люмин почувствовала, как по её губам скользнула слабая, печальная улыбка.       — Юна, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Красиво. Звучит как имя будущей чемпионки.       Итэр ничего не ответил, но Люмин почувствовала, как он медленно опустил голову ей на плечо, и его тело сотряслось от первого, по-настоящему очищающего рыдания. Он больше не кричал и не злился, просто плакал, как маленький мальчик, который потерялся.       Когда Люмин вышла из комнаты Итэра, ей показалось, что она весит на несколько тонн меньше, хотя усталость, скопившаяся в мышцах, была почти физически ощутимой. Она осторожно прикрыла за собой дверь, стараясь не нарушать ту хрупкую тишину, которая наконец-то установилась внутри, и на мгновение прислонилась спиной к прохладной стене коридора. Воздух в доме всё ещё был пропитан печалью, но теперь в нём появилось нечто новое — крошечная, едва заметная искра жизни, которая пробилась сквозь толщу общего горя.       Она услышала тихий звон посуды на кухне и направилась на звук, ориентируясь по аромату горячего бульона, который мама всё-таки сварила.       — Он скоро выйдет, мам, — негромко произнесла Люмин, останавливаясь в дверях кухни. — Оставь еду на столе, не неси к двери. Он обещал поесть.       Мама замерла с половником в руке, и Люмин услышала, как её дыхание сбилось от неожиданной надежды.       — Он… он заговорил с тобой? — прошептала мать, и в её голосе звенели слёзы.       — Да. И он выбрал имя. Её зовут Юна.       Тишина, воцарившаяся на кухне, была наполнена таким облегчением, что Люмин физически почувствовала, как спадает многодневное напряжение, сковывавшее родителей. Мама всхлипнула, прижимая ладонь к губам, а папа, который, видимо, только что вернулся и стоял в прихожей, тяжело опустился на стул, не в силах вымолвить ни слова. Имя сделало ребёнка реальным; теперь это была не просто «Девочка Ноэлль» и не причина их общей трагедии, а Юна — новый член их семьи, их общее будущее.       Люмин не стала задерживаться для долгих объяснений. Она чувствовала, что лимит её душевных сил на сегодня исчерпан, и единственное, чего ей хотелось — это оказаться в тишине салона машины, где её ждал человек, ставший за последние недели её единственной опорой.       Она вышла на крыльцо, впуская в лёгкие колючий осенний воздух, который теперь казался ей необычайно чистым. Дождь почти прекратился, сменившись мелкой водяной пылью, и Люмин уверенно пошла по дорожке, постукивая тростью по мокрым плитам. Она безошибочно нашла машину Сяо и открыла пассажирскую дверь, погружаясь в знакомое тепло и едва уловимый аромат его парфюма.       Люмин откинулась на подголовник и закрыла глаза, чувствуя, как внутри неё окончательно формируется решение, которое она так долго откладывала.       — Всё закончилось? — тихо спросил Сяо, и она почувствовала, как он накрыл её руку своей.       Люмин повернула голову в его сторону, и хотя она по-прежнему видела лишь темноту, она смотрела прямо на него — с той самой уверенностью, которой ей не хватало все эти три года.       — Нет, Сяо. Всё только начинается, — ответила она, и её голос прозвучал удивительно звонко в замкнутом пространстве машины. — Итэр справится. Он выбрал имя дочери. И он… он хочет, чтобы я видела.       Она сделала глубокий вдох, ощущая, как страх перед операцией, который ещё утром парализовал её, отступает, сменяясь спокойной решимостью.       — Позвони Моне, — сказала Люмин, сжимая пальцы Сяо. — Скажи ей, что наши планы в силе. Мы выступим на «Золотом листе». Мы откатаем эту программу так, как никогда раньше. А на следующий день после финала… я ложусь в клинику. Я больше не хочу быть слепой, Сяо. Я хочу увидеть Юну. И... я хочу увидеть тебя.       Сяо ничего не ответил, но Люмин услышала, как он резко выдохнул, и почувствовала, как он прижал её руку к своим губам. Машина мягко тронулась с места, увозя навстречу их последнему танцу на льду в полной темноте.