Глава 1. Отверженный

Тусклый свет осеннего утра едва пробивался через витражи Церкви Святого Михаила, окрашивая каменные плиты в кроваво-красные и синие тона. Улицы обволакивал густой туман, явно близились холода. Отец Амвросий стоял у алтаря, его бледные пальцы перебирали страницы повидавшего жизнь молитвенника, а губы беззвучно шевелились, повторяя знакомые слова. — Domine, non sum dignus... * Голос его звучал ровно, почти механически. Три прихожанина, среди них старая вдова Мэри, потерявшая супруга и двух дочерей, фермер Годрик и его глуховатая жена Кэтти, посещавшие храм практически ежедневно, они все сидели на первых скамьях, опустив головы. Молились. Все давно привыкли к тому, что их молодой священник выглядел как тень: впалые щеки, темные глаза, черная сутана, что казалась больше своего обладателя, будто пыталась проглотить его иссохшее тело. В его худых руках находилась та самая чаша. Ее серебряные стенки, почерневшие от времени и бесчисленных прикосновений, казались особенно мрачными сегодня. Он чувствовал пальцами ту самую, едва заметную трещину на дне, похожую на паутинку. Каждый раз, прикасаясь к ней, юноша ощущал легкое сопротивление, будто древнее, святое серебро не желало делиться своей благодатью с недостойным. Но то, что крепкие духом мужи считали лишь испытанием, для Каллисто это было мукой. Его собственная, невидимая трещина, чувство глубочайшей нечистоты, вступало в страшный резонанс с ущербной святостью реликвии. Он пришел сюда, в эту древнюю церковь, надеясь, что ее стены исцелят его. Он не знал, что Церковь Святого Михаила не исцеляла. Она лишь отражала то, что было внутри. Вино в Чаше сегодня казалось особенно темным, почти черным, отражая тусклый свет так, что оно было похоже на зрачок, наблюдающий за происходящим в святой обители. Когда он поднял чашу с освященным вином, железный крест на его груди внезапно сорвался с веревки, будто невидимая рука дернула за нее, и с глухим стуком упал на каменный пол, едва избежав удара об ноги священника. Вдова Мэри ахнула, судорожно перекрестившись, а фермерша инстинктивно отпрянула назад. Отец Амвросий замер, чувствуя, как к что-то холодное пробежало у него по спине. Карие глаза заметались по помещению, выдавая растерянность молодого человека. Это был не первый раз, когда он терял крест, тот словно неведомой силой пытался уйти с груди своего обладателя, отталкивая его от благ небесных как самое грешное существо. Не просто так. Серебряная чаша дрожала в его худых руках, отбрасывая едва видимые блики на потрескавшиеся фрески. — Pater noster, qui es in cælis...** — начал он, но молитва застряла в горле. Еще никогда молиться не было так сложно. Священные слова словно удушали молодого человека, лишая последних запасов воздуха, и тот, казалось, еле мог стоять на ногах. Любое дуновение ветра могло не только потушить пламя свечей, горевших у алтаря, но и повалить на землю молодого богослужителя. — Это знак, — прошептал одними губами Каллисто. Но в этот момент пламя всех свечей в церкви дрогнуло одновременно, будто в ответ. Это была не случайность. Это было приглашение. Трещина на дне чаши сжалась в насмешливую ухмылку. Она ждала его, всегда ждала. И теперь начинала испытание. Молчание, наступившее после синхронного колебания пламени, было густым, тяжелым, словно сам туман просочился внутрь и застыл меж каменных сводов. Оно длилось всего мгновение, но для отца Амвросия растянулось в вечность. Даже воздух перестал двигаться, застывший между священником и его немногочисленной паствой, застывший в ожидании. Первой нарушила оцепенение вдова Мэри, сухой, костлявой рукой она вновь вывела дрожащее крестное знамене, и этот шелест старой кожи о шерсть платья прозвучал оглушительно громко. Ее глаза, выцветшие от возраста и слез, были прикованы к кресту, лежавшему на полу. Он лежал вверх ногами. Фермер Годрик, человек не робкого десятка, привыкший к тяготам жизни, сгреб свою жену за локоть, готовый в любой момент подняться и увести ее прочь. Его нахмуренный взгляд скользил с упавшего креста на бледное, искаженное внутренней борьбой лицо священника. Он искал объяснения, знака успокоения, но находил лишь подтверждение своим смутным опасениям. Еще никогда в стенах этой церкви не было так напряженно. Отец Амвросий стоял, парализованный. Холод, пробежавший по спине, теперь сковывал все его тело, сжимал ледяными тисками горло. Шепот, едва уловимый минуту назад, теперь нарастал, превращаясь в навязчивый, неразборчивый гул, исходящий будто бы от самих стен, от почерневших ликов святых на фресках. Ему почудилось, что трещины на потрескавшейся штукатурке на миг ожили и поползли, как вены на каменном лице. Его взгляд упал на чашу в руках. Вино в ней, черное и бездонное, более не отражало света. Оно, казалось, вобрало его в себя, став абсолютно плоским, матовым, живым пятном тьмы. А та самая трещина на дне… ему показалось, что она пульсирует, как живой рот, беззвучно шепчущий ему одному ведомые, отвратительные слова. — Sanctificetur nomen tuum...**** — вырвалось у него хрипло, больше похоже на стон, чем на молитву. Он наклонился. медленно, будто против невидимого сопротивления, его пальцы протянулись к упавшему кресту. В ту же секунду из-под его тонкой подошвы сорвалась в сторону маленькая темная тень — паук, живший меж плит. Насекомое метнулось прочь, будто обжигаясь о близость священника. Отец Амвросий замер в нелепой позе, его пальцы застыли в сантиметре от холодного металла священного креста. В его голове пронеслась безумная мысль: он боится прикоснуться к нему. Боится, что крест обожжет его, как огонь, поставив клеймо на его и без того грешной плоти. Сзади раздался сдавленный всхлип. Кэтти практически не слыша слов, но видя падающий крест, дрожащие свечи, бледное испуганное лицо пастыря, она не выдержала уткнувшись лицом в плечо мужа, ее плечи мелко задрожали. Этот звук, полный чистейшего, неподдельного ужаса, вонзился в отца Амвросия острее любого ножа. Стыд и отчаяние с новой силой накатили на него. Сжав зубы до хруста, он схватил крест. Ничего не произошло. Металл был просто холодным. Парень выпрямился, сжимая в одной руке чашу, в другой свой сорвавшийся крест. Он был символом его веры, его долга, призвания. Но в эту минуту он казался чужим, тяжестью, которая ему не принадлежала. — Adveniat regnum tuum... — продолжил он, и слова, наконец, потекли, механические, пустые, лишенные всякого смысла. Он довел обряд до конца, движимый одной лишь привычкой, скрывая бурю внутри за маской отрепетированного годами спокойствия и беезразличия словно все, что происходило сейчас в этих стенах являлось обычным делом. Когда последний из прихожан, не поднимая глаз, поспешно покинул церковь, отец Амвросий остался один в гробовой, давящей тишине. Он опустился на колени перед алтарем, выпустив из рук крест. Тот снова упал на камень с одиноким, обвиняющим стуком разрезающим тишину помещения. Священник уставился на чашу, которую поставил перед собой. Утренний свет стал чуть ярче, пробиваясь сквозь витраж Святого Михаила, поражающего дракона. Кроваво-красный луч упал прямо на дно сосуда, освещая ту самую трещину. И тогда отец Амвросий почувствовал это снова. Едва уловимое, но неотвратимое движение. Не ухмылка. 🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟🌟 «Domine, non sum dignus, ut intres sub tectum meum, sed tantum dic verbo, et sanabitur anima mea» — латинская молитва, перевод которой на русский язык: «Господи, я недостоин, чтобы Ты вошёл под кров мой, но скажи только слово, и исцелится душа моя» * «Pater noster, qui es in caelis» — часть молитвы «Отче наш» (Молитва Господня) на латинском языке** «Sanctificetur nomen tuum» — часть молитвы «Отче наш» (Pater noster) на латыни, которая означает «Да святится имя Твоё»***