Глава 2. Осколки прошлого

Тишина, воцарившаяся в церкви после ухода прихожан, была звенящей и неестественной. Она давила на барабанные перепонки, словно вода на большой глубине. Каллисто, всё ещё стоя перед алтарём, ощущал каждый стук своего сердца — тяжёлый, неровный, будто молоток по раскалённому металлу. Его пальцы, белые от напряжения, впились в край алтаря. Он не мог оторвать взгляд от чаши. Утренний свет, сменившийся на холодный серый полдень, больше не играл на её почерневшем серебре. Она лежала в тени, безмолвная и тяжёлая, а та самая трещина на дне казалась теперь входом в иной, чёрный мир. «Miserere mei, Deus...» — прошептал он, но слова застряли в горле, безжизненные и пустые. Внезапно, в этой гробовой тишине, его взгляд упал на собственную руку, сжимающую камень. На тыльной стороне ладони, чуть ниже костяшек, виднелся старый, едва заметный шрам тонкая белая линия. Он помнил, как получил его. Лето 1808 года. Четырнадцать лет назад. Он, восьмилетний Каллисто, гонялся за котёнком по заднему двору их дома, примыкавшего к старой, ещё отцовской церкви в Линкольншире. Он упал, разбив колени в кровь и поранив руку о торчащий из земли ржавый прут. Первым на его крик прибежал не отец, вечно занятый паствой, а Кэстор. Тринадцатилетний Кэстор, уже тогда крепкий и ловкий, с золотыми кудрями, выгоревшими на солнце. — Дурак же ты, Калли, Сказал он тогда, но в голосе его не было насмешки, лишь усталая нежность. Он, не моргнув глазом, порвал край своей новой рубашки за что потом получил нагоняй от отца, и туго перевязал брату ладонь. — Не реви. Мужчины не плачут. Память ударила с такой силой, что Каллисто аж качнуло вперед. Он сглотнул комок в горле. Где теперь был этот Кэстор? Тот самый брат, который носил его на плечах, который учил его запускать воздушного змея на холмах, который с лёгкой, почти кощунственной улыбкой говорил: «Наш отец служит Богу на небесах, а мы с тобой, Калли, должны служить себе на земле». Они были так непохожи. Каллисто — бледный, болезненный, с чёрными вьющимися волосами и горящими фанатичным огнём глазами, вечно прятавшийся в тени отцовской сутаны и в тени старшего брата. Кэстор — солнечный, сильный, с зелено-карими глазами, в которых плескался озорной огонь. Он презирал церковные догмы, не носил монашеские рясы, а элегантные пиджаки и белые рубашки, и его оксфорды были всегда начищены до блеска, словно вызов унылой практичности священнических башмаков. Их отец, настоятель, видел в Каллисто наследника, сосуд для веры. В Кэсторе же он видел лишь заблудшую овцу, «дитя плоти», как он его в сердцах называл. Последней каплей стал спор о будущем. Кэстор объявил, что уезжает в Лондон, чтобы изучать право. Отец назвал это «погоней за мирской славой, что тленна и греховна». Слово за слово, и Кэстор, тогда ещё Моноах, в ярости швырнул на пол семейную библию. — Ты хочешь, чтобы один твой сын был заперт в каменной клетке, как ты?! Я ухожу. Больше не зови меня сыном — кричал он отцу. Каллисто, тогда пятнадцатилетний, стоял в дверях, замирая от ужаса. Он видел, как по лицу Кэстора, отвернувшегося от отца, скатилась единственная скупая слеза. Единственная что он видел за все время. Тот встретил его взгляд. В его глазах не было ни злобы, ни просьбы о поддержке. Лишь холодное, ледяное разочарование. С тех пор Кэстор Хилвер исчез из их жизни. Мысль о брате была как нож, вонзённый в старую, не зажившую рану. Каллисто подошёл к чаше, его собственная, невидимая трещина горела внутри огнём стыда. Он последовал пути, угодному отцу. Он принял имя Амвросий — «бессмертный». Какой горькой насмешкой звучало теперь это имя! Он был не бессмертным, а живым мертвецом, ходячей тенью, чью душу разъедала проказа греха, которого он не совершал. Может, это был грех трусости? Грех того, что он не вступился за брата? Грех того, что он позволил отцу сломать свою жизнь? Он потянулся к чаше, желая убрать её, спрятать от своих глаз. Но едва его пальцы коснулись холодного серебра, в церкви резко пахнуло чем-то чужим — не ладаном, а запахом влажной земли, гниющего дерева и… одеколона. Того самого, с терпкими нотками, что любил использовать Кэстор несколько лет назад. Сердце Каллисто ёкнуло и замерло. Он резко обернулся, всматриваясь в сумрак нефта. Никого. Лишь тени, удлиняющиеся с приближением вечера. Но ощущение присутствия было осязаемым. Кто-то наблюдал за ним. Тот-кто, знал его старые раны. Это он. Он вернулся. Но был ли это его брат? Или нечто иное, что наделало маску его прошлого, чтобы добраться до самой сокровенной, самой уязвимой части его души? Трещина на дне Чаши молчала, но её безмолвие было теперь красноречивее любого шёпота. Она ждала. А вместе с ней ждал и кто-то другой. Сердце Каллисто сжалось не от радости, а от странного, животного ужаса. Призрак из прошлого, явившийся в самый неподходящий момент. — Что ты здесь делаешь? — голос Каллисто прозвучал хрипло и неестественно тихо. — Навещаю братца. Слыхал, ты тут чуть ли не святым стал. Мол, день и ночь в молитвах проводишь. Решил проверить. И, вижу, не врут. Кэстор неспешной походкой подошел ближе. Черные оксфорды гулко стучали по камню, нарушая гробовую тишину. Насмешливый взгляд скользнул по бледному, исхудавшему лицу Каллисто, по его впалым щекам и горящим лихорадочным блеском глазам. Он дошел до самого алтаря, и Каллисто инстинктивно сделал шаг вперед, заслоняя собой чашу. — Не подходи, Вырвалось у него. Кэстор замер, удивленно подняв бровь. — Что? К алтарю? Или к тебе? С каких это пор я стал прокаженным? — Ты… не должен быть здесь. Ты осквернишь… — Оскверню? Кэстор рассмеялся, и его смех грубым камнем покатился под сводами, спугнув тишину — Милый брат, я тебя помню совсем другим. Помнишь, как мы с тобой в амбаре у старого Годрика… — он сделал паузу, видя, как Каллисто бледнеет еще больше. — А, нет. Ты, видимо, предпочитаешь не помнить. Удобно, да? Заперся в своих каменных стенах, надел рясу и думаешь, что все прошлое смоется, как грязь с ботинок? Он шагнул еще ближе. Теперь их разделяло меньше метра. Каллисто чувствовал исходящее от брата тепло, запах дорогого табака и дорожной пыли — запах жизни, грубой, грешной и такой далекой. — Я молюсь за тебя, Кэстор, каждый день— прошептал парень, опуская глаза. — И как, помогает? — его брат ехидно ухмыльнулся. — Господь уже простил мне все мои прегрешения, на которые ты когда-то с таким азартом закрывал глаза? Или, может, простил тебе твои? Слова будто ударили Каллисто в самое сердце. Он отшатнулся, задев рукой чашу. Серебро звякнуло, и ему почудилось, что трещина на дне на миг расширилась, словно пасть, жаждущая новой пищи. Его собственные, невидимые миру грехи, о которых он пытался забыть в молитвах, вдруг ожили, вырвались на свободу вместе с появлением Кэстора. Он чувствовал их на своей коже, липких и мерзких, как паутина. — Уйди, пожалуйста — хрипло сказал Каллисто.— Нет, — Кэстор сложил руки на груди. Его лицо стало серьезным. — Я пришел не просто так. Нужны деньги. Дела… не складываются. — У меня ничего нет. Ты же видишь. — Вижу. Но у этой древней развалюхи, — он широким жестом обвел церковь, — должны быть какие-то средства. Пожертвования. Ты ведь можешь… одолжить. Для семьи. Для брата. Искушение. Оно подкралось так внезапно, облекшись в плоть и кровь его брата. Взять церковные деньги, предназначенные для свечей, для ремонта, для милостыни… и отдать их Кэстору, этому исчадию его прошлого, чтобы он ушел и оставил его в покое с его безумием. Мысль была чудовищной, греховной. Но вместе с ней пришло и другое чувство странное, щемящее облегчение. Ведь это был бы его, Каллисто, собственный, настоящий грех. Не призрачное ощущение скверны, а реальный проступок. Искупив который, он, возможно, наконец очистится. Он стоял, разрываясь между ужасом и желанием, а трещина на дне Чаши, казалось, наблюдала за этой борьбой с молчаливым, голодным интересом. — Я не могу, — выдавил он наконец. — Не можешь или не хочешь? — голос Кэстора стал холодным. — Всегда ты был таким, Каллисто. Бежал. От себя, от меня, от жизни. Притворился, что у тебя призвание. И что? Счастлив? Похож на живого мертвеца. Кэстор плюхнулся на скамью, развалившись с видом хозяина. — Я никуда не уйду. Пока не получу то, за чем пришел. Подумай, братец. У тебя есть время. До завтра. Каллисто смотрел на него, и в глазах у него темнело. Молитвы, которые всегда были его щитом, рассыпались в прах. Слова брата вонзались в него острее, чем любые бесовские наваждения. Они были правдой. Горькой, неудобной, страшной правдой. Священник повернулся и почти побежал в ризницу, спотыкаясь о полы сутаны, чувствуя на себе насмешливый взгляд брата и безмолвный, внимающий взгляд чаши. Заперев за собой дверь, он прислонился к ней спиной, пытаясь перевести дух. В ушах стоял навязчивый шепот то ли изголодавшегося рассудка, то ли самих стен. Шепот, который теперь был голосом Кэстора.Испытание продолжалось. Но теперь искуситель был не бесплотным кошмаром, а плотью и кровью. И его соблазн был куда страшнее. ‎Он стоял за дверью, вжавшись в грубые деревянные панели, и слушал. Слушал гулкую тишину церкви. Ждал, что вот-вот раздастся скрип шагов, стук отпираемого замка, хлопок тяжелой входной двери. Но ничего не происходило. Кэстор не ушел, он все еще здесь и он ждет. Сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. «Уйди. Уйди. Уйди», -  стучало в висках сбиваясь в ужасный шум пленящий мысль. Кэстор оставался там, в святилище, оскверняя своим присутствием, своим дыханием, самой своей сущностью каждый камень. Он дышал там, где должен был выть только ветер, завывающий в стрельчатых окнах. ‌‎Каллисто медленно сполз по двери на пол, поджав колени. Холод каменных плит проникал сквозь тонкий материал сутаны, цеплялся ледяными щупальцами за кости. Он обхватил голову руками, пытаясь загнать обратно рой мыслей, жужжащих, как разворошенный улей. Деньги. Церковные деньги. Гроши, медняки фермеров. Деньги на ремонт протекающей крыши, на новое облачение, на воск для свечей. Взять их. Отдать Кэстору. Чтобы он исчез. Искуситель. В образе родной плоти и крови. Каллисто поднял голову. В ризнице царил полумрак, света из небольшого открытого окна казалось недостаточно. На полке, рядом с запасными облачениями, стоял небольшой, окованный железом сундук. В нем хранилась церковная казна. Каллисто знал, где ключ. Он висел на гвоздике за иконой Святого Иеронима. Медленно, словно во сне, парень поднялся на ноги. Шаги его по каменному полу были глухими, бесшумными. Он протянул руку, отодвинул тяжелую, потемневшую от времени икону. За ней на стене висел маленький, ржавый ключ. Металл его казался холодным и шершавым, неприятно лежащим в ладони, словно топор с отвратительной, деревянной ручкой повидавший сотни голов и теперь занесенный над молодым священником. Сундук стоял, безмолвный и неумолимый, как сама совесть. Каллисто замер с ключом в руке. Где-то в церкви скрипнула скамья. Кэстор двигался. Он осматривал его храм. Его единственное прибежище. Внезапная, дикая ярость, горячая и стремительная, затопила Каллисто. Ярость на брата, вломившегося в его искалеченный мир. На отца, сломавшего ему жизнь. Ярость на себя — за слабость, за страх, за эту вечную, неутолимую грязь в душе, грязь которую встряхнул его самый дорогой человек. Каллисто судорожно, с силой воткнул ключ обратно за икону, так что штукатурка посыпалась мелкой пылью. Нет. Не получит. Ничего не получит. Хилвер распахнул дверь ризницы и вышел обратно в неф. Кэстор стоял спиной к нему, у статуи Святой Девы Марии, изучая каменные складки ее плаща. Он обернулся на звук шагов. На его лице играла та же старая, снисходительная, самодовольная улыбка. Кэстор всегда получал то, чего хотел. ‎— Ну что, братец? Созрел? ‎Звонкий, непривычный для этих мест голос промчался по святым стенам разлетаясь к сводам и казалось цепляясь за каждую святыню в этой обители ‎— Вон, — голос Каллисто прозвучал хрипло, но твердо. Он дрожал всем телом, но стоял прямо, сжав кулаки. ‎— Убирайся. ‎ ‎Улыбка на лице Кэстора медленно угасла. Его глаза, зеленовато-карие, сузились, стали холодными и жесткими, как речной булыжник, что годами стачивала вода. ‌‎— ц-ц-ц, Калли,а разве отец не научил тебя подавать нуждающимся?. И ты знаешь, что он сказал бы, увидев тебя сейчас? Жалкая пародия на священника. Дрожишь, как лист на ветру. Ты не хранишь этот место. Ты в нем прячешься, словно никчемный щенок в собственной конуре. Он сделал шаг вперед выдерживая паузу, а после продолжил. ‎— Деньги. Я не прошу. Я требую. Как плату за все те годы, когда я был для тебя никем. Когда ты отрекся от меня ради этого… — он с отвращением махнул рукой в сторону алтаря. ‎ ‎— Я не отрекался! - перебил младший, но его тут же присек ледяной тон собеседника. ‎— Молчание — это тоже форма отречения, дорогой брат! — крикнул Кэстор, и его голос впервые сорвался, выдав ярость. ‎— Ты стоял и молчал! Всегда молчал! Когда отец вышвырнул меня вон, не впустил когда я вернулся! Ты не сказал ни слова, а стоял и смотрел! ‎Они стояли друг напротив друга, разделенные годами обиды и тишины. Воздух сгустился, стал тягучим и горьким. И в этой тишине Каллисто снова уловил тот самый запах - влажной земли, тления и старого одеколона. Но теперь он был острее. Гуще. Он исходил не от Кэстора, а отовсюду. ‎И тут его взгляд упал на чашу. Она все еще стояла на алтаре. Трещина на ее дне… она больше не была похожа на ухмылку. Она была похожа на свежую, открытую рану. Кэстор, видя, что взгляд брата уперся в алтарь, фыркнул. ‎— Что? Опять за свое? Беги к своему серебряному божку, молись… ‎Он не договорил. Его лицо вдруг исказилось гримасой боли и удивления. Он схватился за грудь, чуть повыше сердца, и кашлянул. Кэстор смерил его долгим, тяжелым взглядом. В его глазах плескалась ненависть, обида и что-то еще… словно прозрение. Словно он впервые увидел не своего слабого брата, а нечто иное, что стояло перед ним в облике священника. ‎— Боже правый.. что с тобой? --  вырвалось у Каллисто, и в его голосе прорвался забытый испуг. Детский страх за старшего брата. Кэстор отмахнулся, пытаясь снова выпрямиться, но очередной спазм скрутил его, заставив согнуться пополам. Он тяжело дышал, опершись руками о колени, и в этом сгорбленном положении вдруг стал выглядеть не побежденным, а искаженным, будто невидимая рука с силой вдавила его гордую осанку в эту унизительную позу страдания. Воздух со свистом выходил из его груди, и каждый вдох давался с видимым усилием, будто легкие были наполнены не воздухом, а тяжелой, влажной ватой. На висках проступили капли пота, неестественно яркие в тусклом свете церкви, словно ртуть. И в этой немощи было что-то пугающе настоящее - не театральное, притворное, а физиологически жуткое, заставлявшее забыть и о храме, и о давних обидах, оставляя лишь простой, животный ужас перед тем, как быстро плоть может предать своего хозяина. Кэстор выпрямился, отбросив со лба влажные пряди волос. Его дыхание выравнивалось, но в глазах, налитых кровью, плавало странное недоумение, смешанное с отголосками недавней боли. ‎— Ничего, Просто... закружилась голова. С дороги, наверное. ‎Но это была не дорога. Каллисто, за годы своей болезненной юности, узнавал подлинные приступы. Это было иное. Что-то глубинное, что-то, что сидело внутри и лишь сейчас решило показаться наружу. Животный ужас перед хрупкостью сменился в нем леденящим холодом. Священник видел, как рушится привычный образ брата - самоуверенного, крепкого, незыблемого. И на его руинах проступало нечто чужое и хрупкое. ‎— Тебе нужен врач, — тихо сказал Каллисто, и его голос прозвучал чужим, отстраненным в то время как сердце грозило вырваться из грудной клетки и начать прыгать по полу ударяясь о пол, стены  этой святой обители. ‎— Заткнись, — Холодно отрезал Кэстор, но уже без прежней мощи. Блондин сделал шаг к выходу, походка его была не такой уверенной, как прежде. Он пошатнулся, и его рука инстинктивно потянулась к спинке ближайшей скамьи, чтобы удержать равновесие. Этот жест, полный немощи, был красноречивее любых слов. Юноша дошел до тяжелой дубовой двери, откинул железную задвижку. На пороге обернулся. Его лицо было бледным, как известка на стенах склепа. ‎— Я вернусь, Калли, мы не закончили. — произнес он, и в его голосе не было ни угрозы, ни насмешки. Была лишь усталая, каменная уверенность. ‎Дверь захлопнулась, оставив за собой гулкое эхо. Каллисто остался один в давящей тишине, нарушаемой лишь трепетом его собственного сердца. Запах брата - табака, пыли и пота медленно вытеснялся привычным запахом старого камня, воска и ладана. Но что-то осталось. Тонкий, едва уловимый шлейф болезни, сладковатый и тошнотворный, словно запах гниющих цветов. Каллисто стоял неподвижно, вглядываясь в тяжелые дубовые двери, будто ожидая, что они снова распахнутся. Но там зияла лишь неподвижная темень, впитавшая в себя ушедшую фигуру. Гулкий стук сердца в ушах постепенно стихал, сменяясь навязчивым, едва слышным гулом, исходившим откуда-то из глубин здания. Не шепот, а скорее низкочастотное биение, вибрация, пронизывающая каменную кладку. Он сделал шаг, и его нога подкосилась. Оперевшись о спинку ближайшей скамьи, он ощутил под пальцами шершавую, холодную древесину. «Я вернусь». Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые, как приговор. Это была не пустая угроза. Кэстор не блефовал. Он всегда доводил начатое до конца, будь то детская шалость или взрослая месть. И теперь он видел в брате не священника, а слабую точку, источник средств. Дорога обратно в его мир была для Кэстора наглухо закрыта, оставался лишь этот, Богом забытый приход, и его настоятель - вечно во всем виноватый, вечно сомневающийся Каллисто. Молодой священник медленно прошел по центральному проходу. Его взгляд скользнул по почерневшим ликам святых на стенах. Сегодня не смотря на достаточно солнечное утро их выражения казались искаженным, полными не сострадания, а молчаливого укора. Он пытался молиться, мысленно произнося знакомые слова, но они рассыпались в прах, не долетая до небес. Внутри была лишь пустота, выжженная встречами с братом, и леденящий страх перед его возвращением. Он дошел до алтаря. Здесь, в лучах тусклого света, проходящего через витражи , плясали пылинки, поднятые недавней ссорой. Воздух все еще хранил сладковатый, болезненный дух, принесенный Кэстором. Каллисто закрыл глаза, пытаясь вдохнуть знакомый аромат ладана, но тот оказался сильнее. Он был повсюду. Внезапно его тело содрогнулось от порыва холода, пронесшегося по церкви. Не ветра - окна были заперты, а стремительного, необъяснимого потока ледяного воздуха. Пламя огарков у алтаря затрепетало, отбрасывая на стены безумные, скачущие тени. На мгновение ему показалось, что эти тени сложились в знакомый, высокий силуэт с гордо посаженной головой. Он резко обернулся. Никого. Лишь длинные синие сумерки, ложившиеся на каменные плиты. Каллисто понял, что завтрашний день принесет не разрешение, а новое испытание. И на этот раз он останется с ним один на один. Без защиты. Без веры. С лишь одной давящей, неумолимой уверенностью: Кэстор сдержит слово. И на этот раз он может прийти не один. Не только со своей болью и алчностью, но и с чем-то, что пряталось за его внезапным недугом, чем-то, что сделало его взгляд пустым, а движения - чужими. Он медленно опустился на колени, но не для молитвы. Просто потому, что у него больше не оставалось сил стоять. Первые лучи утра, бледные и острые, как лезвия, вонзились в витражные окна, рассекая сумрак храма на куски; они не несли тепла, лишь выхватывали из тьмы пыль, повисшую в воздухе неподвижным саваном, и холодные каменные плиты, на которых он провел всю ночь, не в силах сомкнуть глаз. Где-то за стенами просыпалась жизнь - щебетали птицы, мычали коровы на пастбище, но внутрь не проникало ничего, кроме этого безжалостного, иссушающего света, в котором медленно, неотвратимо, точно прилив, поднималось одно-единственное знание: тишина была обманчива, а ожидание - лишь передышкой, затаившей дыхание перед новым, куда более страшным ударом.