Понедельник начинается с утра

Конец сентября. Понедельник. Утро. Петербург. На улице ещё лёгкий туман, а на часах нет и 7:30. А я уже проехал Невский проспект и направляюсь к Сенной. Переполненный вагон метро, люди толкаются, а я сижу — всё-таки есть своя прелесть жить на конечной. Ловлю на себе взгляд какого-то парня, или это девушка — не разберёшь. Заинтересованно и косо этот яркий подросток смотрит на меня. К такому я уже привык, но иногда до сих пор думаю: неужто быть русским корейцем — это так необычно? Зовут меня Николас Ли. Ну или просто Ники. Другие формы своего имени я терплю, хотя почти не использую. Спросите, почему Николас? Потому что моя мать в меру набожная христианка. Поэтому отец послушал её и, согласно сложившейся российской традиции, выбрал имя наиболее популярного святого. Ну а Ли — потому что родился я в Сеуле и получил фамилию от матери. Проскользнув мимо толпы людей, я направился к эскалатору. Мимо реклама концерта Поперечного, а следом — призывающая исправно платить налоги. А в наушниках Loqiemean с его: «Я бью себя в грудь кулаком по утрам, чтобы завести мотор, но там только дыра, знакомо?». Однако, уже к концу эскалатора это сменилось «이건 내 내일을 위한 격투 지금 내 상태 마치 어제의 미래를 본 듯해 Yeah» от SKZ. В телефон почти не смотрю. Утром голова его не переваривает. Из завтрака был только кофе — первая пара в 8 утра, — а тот, кто придумал так рано начинать учёбу, пидорас. Единственное, что заставляло пробудиться, — острый запах духов с перцами у женщины напротив. Отвернул свою мордочку и недовольно фыркнул несколько раз. До начала пары осталось около двадцати минут. Оказавшись на улице, я лечу к корпусу на Грибоедова. Мимо монолитного потока машин, толпы людей, через проспект Римского-Корсакова. У меня есть ещё в запасе пять минут — я даю своим студентам законное право опоздать к первой паре. Серое небо, ветер дует в лицо, а через плечо переброшен рюкзак. Приходится изворачиваться, чтобы не столкнуться с кем-нибудь из прохожих. На серо-бежевом здании написаны три заветных слова подростка-интеллектуала либеральных взглядов: «Высшая школа экономики». Хотя это уже давно коворкинг-зона и клуб по интересам, в котором далеко не самые глупые, но и не самые смышлённые ребята, варятся в своей эхокамере. А после выпуска отправятся к Богомолову, к Набиуллиной или в ВТБ. Как вариант, могут вернуться на кафедру уже как преподаватели. Однако в корпусе на Грибоедова есть место, где я всегда задерживаюсь — зеркало в мужском туалете на третьем этаже. Оно висит немного криво, но свет на него падает так, что лицо видно идеально. Я задержал взгляд на своем отражении: острые черты, высокие скулы, бледная кожа, от которой еще ярче кажутся эти странные голубо-серые глаза — ни в мать, ни в отца. А также две узкие розовые полоски возле глаз. Думаю, когда творец конструировал меня, решил нарисовать постоянные небольшие стрелки. Я снял чёрную джинсовую куртку, и прохлада тут же коснулась кожи. Остался в черных джинсах и заправленной в них белой рубашке. Узкая талия — пожалуй, один из самых приятных бонусов. Закатывая рукава, я мельком глянул на внутреннюю сторону предплечья: пять с половиной серебристых линий, похожих на старые шрамы, будто кто-то провел по коже раскаленным когтем. Половина всегда кажется свежей, чуть розовой. Перевёл взгляд на зеркало и снова заметил их — пять с половиной хвостов, что шевелится у меня за спиной в такт дыханию. Еще один подарок от матери. Сперва был один — остальные затем выросли. Иногда я сам забываю, что наполовину кумихо, пока не увижу своё отражение. Как им быть — не угадаешь. Благо, люди обычно не видят хвосты, поэтому прятать их не надо. Изначально мы, кумихо, вообще были дикими лисами из Кореи, родственники японских кицунэ. Но со временем времени облагородились и научились жить среди бесхвостых обезьян. Вздохнул и без особого энтузиазма самому себе улыбнулся. Привлекательная улыбка. Так и пойду на занятие. Студенты уже заждались. Аудитория 301. Две группы, двадцать семь человек, почти все с макбуками и небольшая часть с ноутбуками, как я. Половина в дорогих худи, другая половина притворяется, что это не дорогая одежда. Но хотя бы не худи, замечаю я сам себе под нос и опускаю прожектор. Через пару минут студенты уже видят тему сегодняшнего занятия: «Антропология в современной культуре». Уже второй семестр веду у этих культурологов и историков данный предмет. Подойдя к кафедре, я поправил свои чёрные волосы и произнёс: — Итак, сегодня мы продолжаем тему прошлого занятия. — следующий слайд и лишь одно слово: — Отражение. После этого я надел свои очки. Ношу их в основном для солидности и чтобы лучше рассмотреть задние ряды. Кашлянул. Продолжаю, смотря на студентов и иногда переключая слайды: — На прошлом занятии мы выяснили, что антропология сегодня — это наука о том, как человек продолжает быть человеком, когда всё, что делало его человеком, уже исчезло. Мы не изучаем племена Амазонки. Мы изучаем самих себя. Прямо сейчас: в этой аудитории, в городе, в мире. На парах я иногда специально чуть делаю голос более низким. Знаю, звучит это сексуально и заставляет студентов слушать или делать вид, что слушают и не мешать другим. — Поднимите руки, кто смотрел сериал «The Last of Us»? C десяток людей подняли руки. Я улыбаюсь: — А кто слышал хотя бы? Подняли почти все. — Молодцы. А после переключаю слайд, где красуются Джоэл и Элли. Сам я в игру не играл, а сериал смотрел отрывками. Не заинтересовало. Но учась в университете, понимаешь простую истину: не важно, изучал ли ты полностью материал, важно сделать вид, что ты знаешь. Повернулся снова к студентам и прошёл между рядами, слегка подняв взгляд в вверх: — Зомби-апокалипсис — это ведь не про зомби. Это про то, как в момент, когда исчезают все социальные институты, люди возвращаются к двум базовым моделям: либо племя, союз, сообщество — называйте как хотите, или же одиночки. Дохожу до конца аудитории и опираюсь на подоконник окна, слегка присев. Часть студентов повернулись ко мне. Несколько секунд молчания, и я продолжаю: — Как только исчезает государство, остаётся только родство — кровное или выбранное. Вопрос к вам: почему, когда Джоэл врёт Элли в финале, мы чуть ли не плачем? Парень с тату «Not God, not manners» поднял руку. Зовут его Матвей. Он обычно молчит, но иногда кратко и точно отвечает. — Потому что он выбирал родство вместо правды? Несколько кивков головой, а затем вернулся к кафедре: — Справедливо. Это древнейшая антропологическая дилемма. Следующие сорок минут прошли в обсуждении искусства — от фильмов до трендов в TikTok. Голос мой снова стал обычным. Задержался на «Паразитах». На том, что одна из центральных метафор фильма — запах. Запах бедности, который семья Пак чувствует на семье Ким, буквально материализует классовую границу. Посмотрел в окно, а затем повернулся к студентам, выискав глазами несколько наиболее состоятельных детей. Их легко можно отличить по китчу: ведь богатство — это просто норма, и удивительно, почему все так не ходят. Пару раз фыркнул почти незаметно — духи они выбирать так не умеют. — В антропологии тела запах — это маркер социального дистанцирования. Бедность в «Паразитах» — не просто данность, а опыт, который невозможно отмыть. Богатые буквально нюхают бедных и морщатся. А затем переключаю слайд. Около девяти утра. Подхожу к концу: — И, наконец, мем «This is fine»… На слайде собака в горящей комнате. На моём лице снова появляется лёгкая, немного ироничная улыбка: — Наверное, это точный наш портрет за последние пять лет. Пока мир горит, мы сидим в комнате, то есть культуре, в которой всё отражается: эпидемия, климат, конфликты, экономика и смыслы. И вместо того чтобы бежать, мы пьём кофе и говорим: «Всё нормально». Это не отрицание, это ритуал принятия. Ибо наша психика устроена так, что даже самую большую задницу, — всё-таки ругаться при студентах на паре матом не стоит, поэтому не пиздец, — принимает как норму, просто чтобы жить. Я смотрю на студентов. Вроде даже понимают. Снова улыбка на лице, даже немного искренне. Но, вздохнув, я завершаю: — Поэтому мы и поддерживаем иллюзию стабильности, ведь если признаем, что всё рушится — придётся действовать. А действовать страшно и неохотно. Поэтому мы снимаем сторис, ставим лайки и продолжаем пить кофе в горящей комнате, надеясь, что кто-то за нас решит наши же проблемы. Проблемы чужих, конечно же, должны решить чужие. Лёгкий шум студентов. Кому-то нравится, что я назвал их лентяями и лицемерами — легче быть честнее с самим собой. Другая часть, что искренне верит в гуманизм и какие-то идеи, неодобрительно шуршит. Это добавляет мне лишь больше бодрости. Люблю такое. Совсем немного кто молчит, не слушая — молодцы, не подвели. Считаю, в принципе, глупым заставлять кого-то насильно учиться. Сами платят или старались и прошли на бюджет, и не слушают пары — не мои проблемы. Зачёт или экзамен всё решит. В конце концов, спасение утопающего — дело рук самого утопающего. До конца пары осталось чуть меньше десяти минут. И тут с задней парты встаёт один студент — Дима, учится на историка. Высокий, худой, с растрепанными волосами. Не успел он открыть рот, я уже понял, что сейчас будет. Как и большинство в аудитории. Его не надо было спрашивать, он сам себе разрешал говорить: — Николай Алексеевич, простите, конечно, но это вообще не антропология! — выполил недовольно он. — Уже второй семестр вы просто… ну, это поп-культура под соусом глубокомыслия. Мы даже никакого учебника не прочитали! Про учебники я забыл сразу, как выпустился из школы. Конечно, иногда дома листаю их, но на постоянной основе ими не пользуюсь. И даже если ты не ввёлся на его провокацию, он всё равно продолжал свой глубокомысленным потом мыслей: — Вот настоящая антропология — это кости, черепа, ДНК, эволюция. Дробышевский хотя бы наукой занимается, а не сериалы разбирает. Я что, зря на историю поступил?! Как же в этот момент хотелось ответить: «Да, зря! И?!». Но уже второй семестр я его терпел и не понимал, чем его так привлекает Дробыш, что он так дрочит на его. Кто-то с усталостью посмотрел на Диму. По аудиторию послышалось тихое: «Бляяять», а после раздались смешки. Я сам подавил непроизвольный смешок и с улыбкой отметил: — А ты себе не изменяешь, снова со Станиславом Владимировичем! После я вернулся к своей парте и облокотился на неё: — Не, Дробышевский, конечно, хороший. Наверное, последний учёный, который говорит, как устроен человек, а мы смотрим его под чаёк на перерыве. А его «я просто рассказываю, как есть» — это просто самый изощрённый нарратив власти знания, — после этого я улыбнулся и ответил: — Вот тебе доклад на следующую пару. — И тут я на минуту сделал паузу. Достаточно долгую, чтобы продумать, и достаточно нормальную чтобы сделать вид, что думаю. — Расскажешь нам, как он стал фетишем любителей науки. Дима кивнул головой и вздохнул: — Эх, хорошо, буду вас просвещать. Но в ответ — ничего. Ни от студентов, ни от меня. А я просто переключил слайд на последний и сказал: — Таким образом, современное искусство на всех его слоях отражает человеческую жизнь. Так что, когда вы утром листаете ленту Твиттера и видите мем, после которого можете сказать, что это жиза — знайте, потом вы сможете по этому научную работу написать. — На моём лице появилась ироничная улыбка. — Все свободны! Большая часть перемены прошла в очереди к кофейному аппарату. Историки ушли, остались культурологи. От размышлений меня оторвал знакомый голос: — Николай Алексеевич, вот вы где! Доброе утро, это во-первых… Встрепенувшись, я обернулся. Мои хвосты инстинктивно вздрогнули. Ко мне подошла женщина средних лет — Анна Вадимовна. На её лице был боевой косметический раскрас. Всё ещё удивляюсь, зачем завучи делают такие косплеи на индейцев? Добрый и на редкость приличный человек, честно верящий в гуманизм и любящий в тет-а-тет беседах ругать наше руководство за его новые отчёты и работу ради работы. — И вам доброе утро… — улыбнулся я, несмотря на усталость. — За кофем стоите? — Ну, как видите, — я, немного озадаченный таким вопросом, развёл руками. Перед нами была небольшая очередь из студентов. Вот умеет Анна Вадимовна вызвать улыбку. — Это хорошо, я тоже встану. Что я вас спросить хотела: вы же послезавтра на конференцию придёте? Я сузил взгляд, став ещё более похожим на лиса во время охоты. Сам же пытался вспомнить, про что меня спрашивают. Всё-таки понедельник к первой паре, пускай и раз в две недели, — это пиздец! — А, вспомнил, — произнёс я. — Та, что по теме пола и гендера? — Она самая! Я же вам вчера писала, что… — и дальше она начала объясняться, что преподаватель, который должен был быть гостем, заболел, и вот нужна замена, а тут я под боком… Подойдя к автомату, я уже не выдержал и любезно её перебил: — Да, конечно, проведу. Чай попьём, побеседуем, без проблем. А после не глядя нажал на латте. Всё равно автомат одну жидкость наливает. — Точно? — как будто ахнув, уточнила Анна Вадимовна. — Точно, — повторив её вздох, ответил я и вежливо улыбнулся. На самом деле быть гостем антиконференци, для меня не будет в напряг. Сам был студентом, сам такое любил, если интересно. Тем более это чисто внутряк для своих. — Спасибо тебе, Николай! — поблагодарила Анна Вадимовна. Я еле заметно поморщился и взял свой кофе. А после кивнул головой и отправился обратно к аудитории. Сейчас пара у культурологов. Семинар-продолжение первой пары. Время, когда можно подумать о своём, попутно слушая доклады студентов. Ну или ни о чём не думать. Просто быть. Третья выступала Марина. Её папа — владелец небольшой сети аптек в Ленобласти. Он ей образование и оплатил, когда она отчислилась с социологии, отучившись там год. Высокая, русые волосы до поясницы и широкие глаза цвета мокрого асфальта. Выглядит так, будто косит под Дилару, хотя не косит. На парах она обычно сидит где-то посередине за закрытым ноутбуком, делая вид, что учится. И только у двух преподавателей, один из которых я, работает. Сегодня Марина была одета в широкую кофту, в которой немного тонула, и в юбке, чуть выше колена, что подчёркивала её бёдра. — Для анализа я взяла «Transhumanism Inc.» Пелевина, — начала с умным видом девушка. — Это sci-fi история, где Пелевин через семь связанных между собой историй показывает, как технологии «улучшения» человека радикально меняют нас. — Затем она поправила свои и без того гладкие волосы. — Сейчас скажу… автор нам показывает транс…. трансгуманизм как процесс, — запнулась, но быстро продолжила, — где тело становится обузой, а сознание — как бы товаром: банкиры переносят мозги в «банки», живя вечно в виртуальном мире. Они становится ИИ в биологическом теле. Ещё около десяти минут Марина рассказывала об этой книге. Причём было сложно понять: она её проанализировала, но далеко не всё поняла, или просто взяла отзывы с «Литресс» и комментарии Быкова, загрузила их в чат GPT и затем подготовила своё выступление. Зато длинные ногти активно стучали по iPad'у, а волосы она ещё раза три-четыре поправила за всё это время. В середине докладка у меня несколько раз телефон задрожал. Три сообщения от вчерашней клиентки: «Это было невероятно», «Меня никто так…» и «Мы ведь встретимся снова?». А мы просто пили вино у неё в спальне, а потом она уснула, положив мне голову на колени. Удостоился ответить — поставить сердечко на первое сообщение. — Таким образом, в Transhumanism Inc.», ну и сложное название, — продолжила Марина, — показано как трансгуманизм обещает эволюцию, но ведёт к отказу от наших прекрасных тел. На этом всё! — После Марина оторвала взгляд от iPad'а и с широкой, красивой улыбкой посмотрела сперва на аудиторию, а потом на меня. Я даже улыбнулся с иронией: — Прям «прекрасных» пишет Виктор Олегович? Девушка кивнула головой: — Ну, наверное, да. А что не так? — А почему именно эту книгу выбрала? — задал встречный вопрос я. — Ну вы же сами говорили, что вам нравится Пелевин? От лёгкого удивления глаза девушки стали ещё больше, совсем похожие на утреннюю лужу. — Да, говорил… — Поэтому и выбрала, — Марина поправила волосы и снова мило улыбнулась. Я вздохнул. А затем всё с той же ироничной улыбкой спросил: — Ты хоть поняла о чём рассказывала? — Да! — Честно? Девушка ещё раз кивнула головой. Её ответы были настолько краткими и понятными, что любой папик, за которого она хочет найти замуж, давно покорился бы ей. Сделав круг глазами, я вздохнул и поставил «+/-» в электронный журнал. Следующий шёл Матвей. Его анализ был про «Однажды в… Голливуде». Неспешно он подошёл к кафедре и своим спокойным голосом начал: — В целом, этот фильм — не просто сказка про конец «золотого века» Голливуда. Тут Тарантино нам показывает Лос-Анджелес конца шестидесятых как пограничный период у Виктора Тёрнера: старые структуры рушатся, а новые не устоялись. Например, Рик Далтон — это угасающая звезда вестернов, что не нашёл себе место… И дальше Матвей рассказал про персонажей, про их окружение, про восприятие образа как отражение жизни. Его спокойный и монотонный тембр голоса мог усыпить. Как бы интересно ни было содержание, звучало это из его уст скучно. При этом он не уходил дальше анализа учебника по культурологии. За что ругать его, в принципе, не имело смысла, да и не хотелось. Мои хвосты совершенно спокойно лежали, без каких либо усилий, будто они на курорте. Кто-то из студентов даже открыл окно. Свежий воздух хлынул в аудиторию. Через десять минут закрыли. Матвей ещё долго рассуждал об ностальгии и как она влияет на антропологию: — Здесь ностальгия сопротивляется времени. Весь фильм — это фантазия про хороших ковбоев и плохих бандитов, где преступления не было. А значит «счастливое» прошлое было. Женщины, читающие молитвы в 7 утра в храме, порой звучат живее, чем Матвей. — Таким образом, Тарантино пытается переснять наше прошлое, чтобы мы на несколько часов поверили, что всё так и было, — пришёл с многозначительным видом, к такому выводу студент. После он поглядел на меня. Ни один мускул не шевельнулся на его лице. Я же внимательно посмотрел в его самые обычные карие глаза, и отвернулся. Долго в них смотреть не получалось — там всё было нормально, гладко. Вздохнув, я произнёс: — Интересно, конечно, Матвей… пу-пу-пу, — я постучал пальцами по столу. — Но если кратко, в чём антропологическая ценность «Однажды в Голливуде»? — Эээ… ну короче… — замялся парень, а затем быстро собрался. — Антропологическая ценность «Однажды в Голливуде» в том, что Тарантино берёт конец всей эпохи счастливой Америки шестидесятых и превращает её в такой… ну типа современный миф. То есть он как будто заново рассказывает эту историю, только теперь плохие ребята получают по заслугам. И через эту жесть в финале он лечит всю эту общую травму: мол, вот если бы тогда победили «наши», то всё было бы ок. Я легонько кивнул головой. Прекрасно. Он только что доказал на практике главный тезис своего же доклада: любой сложный миф можно переснять в упрощённой версии. Стоит только заменить «шамана» на «режиссёра», а «ритуальное жертвоприношение» — на «жесть». Тарантино гордился бы такой мета-интерпретацией. Или повесился. Впрочем, в условиях академической эхо-камеры это почти одно и то же. — Хорошо, спасибо, садись. Парень тут же отправился к своей парте, а я в электронный дневник, скрепя сердце, поставил «+/-». После пары ко мне подошла Арина. Она обычно после пар всегда подходит уточнить что-то и так понятное. И снова встала почти близко. Я почувствовал запах её духов, что-то вроде Byredo Blanche. За моей вежливой улыбкой, скрылись недовольные твёрдые хвосты. Я знаю, что она хочет образ. Хочет «препода-философа с корейскими глазами», про которого потом будет рассказывать подругам. При этом слегка хихикая над ним, ибо он «забавный», как завирушка. — А вам понравился в этот раз мой доклад? — спросила как бы исподлобья Марина, хотя не сильно ниже меня. Каблуки делали своё дело. В прошлый раз я её отчитал. Не жёстко, скорее аккуратно, но по делу. Ей, понравилось, хотя и ходила с недовольным лицом. Наклонив голову набок я вздохнул: — Надо делать доклады на те темы, что тебе близки. — А если мне близка тема транс-с. гуманизма? — слегка надула губки Марина. Я убрал ноутбук в рюкзак: — Ну и что ты поняла из «Transhumanism Inc.»? Немного потупив, Марина произнесла: — Что не хотела бы так жить, как там. Я уже перекинул рюкзак через плечо и поглядел на Марину. — А если бы пришлось выбирать между «банкой» и телом? — Банку, наверное. Думать не хочет, но мысль иногда в голове у неё гуляет. Я вздохнул и, слегка улыбнувшись, произнёс: — Хорошо. Неплохой выбор. А после направился к выходу из аудитории. На снова заданный вопрос, понравился ли ей мой доклад, я не ответил. Сейчас у меня окно, и надо на Кантемировскую. Составитель расписания решил разбросать занятия в понедельник по разным корпусам. Тоже, как и я живёт на конце ветки метро. Но есть нюанс. Две пары по социологии: одна поточная для туристов и PR-специалистов. После семинар для последних. Эти ребята хорошие. Вроде, важный для них предмет, а леняться всего в меру. Некоторые даже получат автомат. Первый курс, но уже где-то треть группы не пришла по неизвестным никому, кроме им самим, причинам. Я улыбнулся: «Будущие специалисты делания полуработы». Как бы Вышка ни старалась быть одним из премиальных вузов, от особенностей национальной трудовой этики она не отходит. Хотя мне, как преподавателю, даже лучше. Не люблю большие группы. Моя любимая 425-я аудитория в этом корпусе. На доске одной фразой: «Социология — это наука о том, почему вы всё равно будете делать то, что от вас хотят, даже если знаете, что это глупо». Свет в аудитории выключен, остаётся только экран. Полсотни человек пришло на занятие: задние ряды спят или скроллят TikTok с выключенным звуком; средние ряды фотографируют слайд «на всякий случай»; первые — одна половина искренне скучает, трое уже рисуют в тетрадях, другие с интересом слушает, одна девушка с огромными наушниками на шее смотрит на меня так, будто я сейчас расскажу, как стать миллиардером. — Представьте, что вы сейчас не в Вышке, а в огромном торговом центре, — задаю я вопрос, — например в том, что на Московском вокзале. Или шире, в Нью-Йорке! Все вы — будущие пиарщики, SMM-щики, составители маршрутов для туристов и управленцы гостиницами. Ваша задача — заставить людей покупать то, что им далеко не нужно. Встаёт вопрос: как вы это сделаете? В Ответ тишина и прикованные взгляды. Тишина. Тишина. Уже забеспокоился, что они забыли как говорить. Но вдруг робкий голос с третьего ряда: — Скидки? Я улыбаюсь его наивности и отвечаю: — Скидки — это когда товар уже мёртв. Я говорю про живых людей. — Может, грамотная реклама? — поднимает руку девушка со второго ряда. — Неплохой вариант, но не полный, — украдкой подмигиваю я ей. — Дюркгейм сказал бы: используйте коллективное сознание. Вебер: создайте рациональный миф. Бурдьё: продайте им культурный капитал. А я скажу проще: вы продадите им чувство принадлежности к тем, кто «в теме». Кто-то с задних рядов зевает, а затем печатает в Ipad. Я продолжаю: — Вы сейчас сидите в этой аудитории, хотя многие из вас не понимает, зачем вам социология. Но вы пришли. Почему? Кто-то спокойно отвечает: — Потому что «надо»? — Браво, правильный ответ! — радостно подхватываю я. Важно заставить людей самих поверить в то, что им это надо. Но об этом студенты узнают позже. А заставить их самих произнести причину — один из самых примитивных, но работающих способов. — На самом деле причин куча, — продолжаю я, — потому что боитесь отчисления. Потому что поступили. Потому что Вышка — это круто. Поздравляю: вы уже объект социологического исследования. И одновременно будущие исследователи. Пара идёт в обычном режиме. Я хожу между партами, иногда возвращаясь, чтобы переключить слайды, иногда присаживаясь на корточки рядом, и смотрю вместе с ним Тик-ток. Он до конца пары отложил телефон, хотя я даже слова ему не сказал. Я вообще не против был! Люди просто от ожиданий много думают. Уходя, хвостом сбросил его ручку. Пусть вспомнит, что она у него есть. Хвост, конечно же, никто не видел, и все просто все на кривую парту. Пара подходила к концу. Я снял очки и протёр линзы. — Запомните, вы будете работать в индустрии, где главная валюта — внимание, а держится оно ровно 8 секунд. Поэтому ваша задача — не дать человеку понять, что он зря тратит жизнь, деньги, ресурсы… Я посмотрел в телефон. Там пришло новое сообщение. Предлагалась встреча вечером. До конца занятия оставалась пару минут. Поэтому отпустил студентов на перемену. — Так что добро пожаловать в реальность, будущие продавцы чужих желаний! — улыбаюсь я, а про себя думаю «Надеюсь, что хоть небольшая часть вас реализует себя там, где хотят». Но этого я, конечно, не говорю. Надежда — великая и страшная сила.