Часть 1

«…в мире так много красоты. Иногда мне кажется, что я вижу ее всю сразу, и, внезапно, это слишком много. Мое сердце наполняется как воздушный шар, который вот-вот лопнет. И затем, я вспоминаю, что нужно расслабиться и не пытаться охватить все сразу. И тогда это проходит через меня, как дождь, и я не могу не чувствовать ничего, кроме благодарности за каждое мгновение». “Красота по-американски” *** «Год и один день, Малдер» Она заговорила первый раз за долгое время, и ее голос был ржав, скрипуч и почти слишком уставший, чтобы быть слышным. Я смотрю на Скалли, наблюдая, как она смотрит на кладбище с межгосударственной трассы. На заднем месте тесного автобуса из аэропорта, ее рука берет мою, маленькая, сильная и липкая от возбуждения. Я рисую круги своим большим пальцем по ее руке, и она смотрит на мою ласку, а затем быстро возвращает свой пристальный взгляд обратно к окну. «Скалли?» «Год и один день – это то, как долго тела разлагаются в тех могилах. Наземные склепы строят, потому что уровень воды настолько высок, что гробы всплывали бы на поверхность. Трупы разлагаются, и могила запечатана в течение года и одного дня. После того, как проходит год, не остается ничего, кроме пыли, и могилы используют снова». Справа от нас проходят ряды и ряды белых надгробий – их называют города мертвых. Между могилами, как муравьи, носятся туристы, ища Брэда Пита или Тома Круза или лучшее место для фотографирования, и никогда не задумываются о поколениях воспоминаний, связанных с этими надгробиями. «Лето душное и высокая температура подобна медленному крематорию. Через год ничего не остается», продолжает она, все еще смотря из поцарапанного окна, все еще не смотря на меня, она выглядит такой одинокой в этом шумном вагоне набитым дюжиной или так людей. «Кажется, что для этого должно потребоваться так намного больше времени. По крайней мере, больше чем год, но с научной точки зрения, это очень эффективно. Общество прощается, увековечивает память и двигается дальше». Мое горло напрягается «Это будет так быстро?». Моя тетя Рут жила с раком груди в течение нескольких лет – моя единственная встреча с медленной смертью и я надеялся, что Скалли сможет продержаться так же долго, не сдаваясь этому новому монстру, который вторгся в наши жизни. Я не понимал, что должен считать месяцы, недели и ночи – вместо лет. Я не понимал, что вчерашний вечер… Да, да, я понимал. Все время, делая это, я понимал, что это, вероятно, никогда не повторится снова. Я пытался запомнить ощущение той близости, когда я лежал в постели вместе с ней, чувствовал тяжесть ее головы, лежащий на моем плече, в то время как она спала. Как я ласкал руками ее спину и прижимал ближе к себе, ее рот, встречающий мой в первый раз, когда она проснулась – что она чувствовала, когда позволила мне любить ее, потому что я знал, что это не будет длиться долго. Она фактически поблагодарила меня за то, что я остался с ней, за то, что присматривал за ней в ту ночь, когда она видела, как Пенни Нортон умерла от рака, которым теперь болеет она сама. Это Скалли - мой Апостол Питер – извиняется за то, что у нее рак и затем благодарит меня за то, что я обнимал ее, когда она плакала. «Если опухоль продолжит расти, то да. Меньше чем год», отвечает она, теперь смотря на безликие городские окрестности Нового Орлеана. «Я никогда не позволю, чтобы ты превратилась в ничто, Скалли» Облизывая губы, я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, но она отворачивается, закрываясь и не впуская меня. *** Спокойно пришел октябрь, принося с собой первое дуновение осени и еще один день рождения, который прошел почти незамеченным. Я снова пристегнул подкладку к своему пальто и заново обнаружил, как замечательно пить горячий кофе в холодное, свежее утро. Химчистка вернула мне мой синий костюм с неправильными брюками – где-то в городе расхаживал толстозадый карлик в моих Хьюго Босс – но «Пицца Домино» продолжала продавать специальный обед за 9.99 $, так что жизнь продолжалась. В повседневности был какой-то комфорт: каждое утро заказывать те же самые рогалики; желать Скалли спокойной ночи теми же самыми словами, когда она уходит вечером домой – “Спокойной ночи – будь осторожна. До завтра”. Не было необходимости говорить что-то большее – потому что следующим утром я мог сказать “Доброе утро. Я принес рогалики”, и Скалли могла спросить, принес я ей настоящий сливочный сыр или диетический, а я мог ответить, что и тот и другой. После мысленного подсчитывания калорий и часов, которые придется провести в спортзале, она пошла бы на компромисс и намазала настоящий сливочный сыр на вершину и диетический на низ, а затем съела бы только вершину, потому что она все равно самая вкусная. Вероятно, в то утро она будет пить кофе без сливок и откажется от большинства своего завтрака в мою пользу, или выпьет три диетические соды, чтобы уничтожить калории – у нее очень ненаучный подход к способностям NutraSweet. Это был образец; одно из тех предсказуемых поведений, которые я так люблю, хотя я достаточно умен, чтобы не сообщать Дане Скалли, что она предсказуема. В ее уверенности была красота и безопасность, как если бы Титан изваял Венеру из мыса Гибралтар. День мог пройти так, как обычно проходят наши дни. Я мог найти какое-нибудь оправдание, чтобы прикоснуться к ней, положить руку ей на поясницу, чтобы увидеть, если змея была каким-нибудь образом теплее остальной кожи. Была бы новая загадка, которую нужно разгадать, или новая записка от Скиннера, чтобы я мог пожаловаться и поныть. Если бы мне повезло, я бы мог получить улыбку, но, скорее всего, меня бы назвали «сумасшедшим» и подвергли лекции на тему, почему я не мог быть прав – не на этот раз, Малдер. Ни за что, Малдер. Я мог флиртовать; она могла игнорировать, разрешая нам обоим нашу ненадежность. В конце концов, наступил бы вечер, я бы посмотрел на нее и небрежно сказал «Спокойной ночи – будь осторожна. До завтра». Я всегда говорил это легкомысленно, предполагая, что следующим утром, она придет точно в восемь, собранная и ухоженная, и я мог сказать «Доброе утро. Я принес рогалики». Совсем не удивительно, что когда приходит ностальгия теряется комфорт повседневности. Все равно, ностальгия это только мягкое, потайное слово, заменяющее страх. Затем наступил Канун всех святых, и начали собираться демоны, заползая в мое тщательно сбалансированное спокойствие, смеясь и исчезая в небытие, когда я пробую от них избавиться. Они царапают меня, крадя маленькие кусочки меня самого, и глумятся, когда я не могу изгнать их из своей души или из тела Скалли. Она называет это опухолью. Что-то вне досягаемости ее скальпелей и науки. «Люди живут с раком», говорит она. Конечно, Скалли права – мы живем с раком. Мы жили с ним уже в течение недели, но больше нет обыденности и больше нет принятия чего-то как должного. Когда мир исчезает в оранжевый и мокрый ноябрь, больше нет времени для повседневности. Осень умирает величественно, но смерть это зима. *** Ее рука тянется к моей, как вчера днем, когда я привез ее домой из больницы. Я скидываю ботинки и сворачиваюсь позади нее на кровати в гостиничном номере без комментариев, смакуя запах чистоты и ложное чувство безопасности. Когда она расслабляется, я провожу кончиками пальцев по ее лбу и начинаю массировать ее переносицу, как будто я могу таким образом уничтожить опухоль. «Мне станет лучше, Малдер. Я знаю, что это пугает тебя, но рвота и усталость это нормальные последствия лечения. Я буду чувствовать себя лучше через несколько дней». Я хочу накричать на нее, потрясти ее – спросить ее, почему она не осталась дома, почему она отказывается вести себя как нормальный человек. И в то же самое время, я понимаю. Она говорила это раньше: ей нужно что-то, благодаря чему можно собраться. Что-то, что даст ей стабильность, когда воют ветры и бушует шторм. Когда Скалли нуждается в якоре, она обходит меня и прямиком направляется в Гувер Билдинг – и я не могу сказать, что обвиняю ее. «Твои волосы?», спрашиваю я, поглаживая блестящую роскошь, и думая о тюрбанах, которые как я видел, носили пациенты химиотерапии. «Нет, они никуда не пропадут. Я имела только несколько сеансов лечения». Я выдыхаю, расслабляясь вместе с ней, меньше ощущая упрямое биение моего собственного сердца. Каким то образом, она дает мне разрешение бояться. «Я испуган, Скалли. Ты победишь это – и я найду Сканлона или лекарство, но… Господи, мне страшно, Скалли», я прижимаюсь лицом к ее шее, ощущая слабый аромат духов. «Господи, мне так страшно». Страх и любовь; в моей душе они не отделимы. Я нахожу невероятно мягкое место под ее челюстью и целую его, едва прикасаясь к нему губами. Мой рот пробегается по ее шее, задерживаясь на мочке уха, - я оттягиваю ее блузку в сторону и говорю в ее плечо. «Позволь мне сделать это для тебя», я бормочу, когда она начинает отодвигаться. «Я найду его; я найду Сканлона, я клянусь. Но прямо сейчас, позволь мне сделать это для тебя». Нет времени – нет времени, чтобы ждать. Осторожно, осторожно, осторожно, Малдер. Она такая маленькая, такая хрупкая. И она слабая – даже после того, как я заставил ее съесть на обед суп и тост, Скалли все еще слишком бледная, и она устало двигается, как будто в замедленной съемке. Она должна быть дома в постели, а не работать в штате Луизиана над бессмысленным случаем. В этот момент, я должен сделать сотню вещей; остановиться и спросить уверена ли она, оставить ее в покое и позволить ей отдыхать, а не использовать секс, чтобы успокоить мои собственные чувства: страх, вину и гнев. Я не делаю ничего из этого. Я снимаю свою рубашку и брюки и позволяю им присоединиться к ее одежде, которая валяется на полу, между стеной и кроватью. Носки, футболка, нижнее белье следуют за ними, пока мы не кожа к коже в новой темноте, где больше нет места для тайн. Я говорю ей слова – слова, которые я прятал позади фотографий в рамках и скрывал в ящиках своего стола. Скалли отвечает без слов; зная, чего я хочу – я хочу сделать это для нее. Я понятия не имею, почему она разрешает мне, но я не особенно интересуюсь также. Она позволяет мне оголить ее, поглотить ее, без комментариев, опьяненная и затаившая дыхание. «Малдер – я не…» Использую ничего. Я почти забыл об этом. Она не знает. «Скалли, в Филадельфии – ты…» «Нет», она задыхается мне в плечо, и я начинаю проникать внутрь. «Подожди – не надо». Я останавливаюсь, отступаю, реальность происходящего вторгается и стучит мне по голове. Это плохая идея. Очень, очень плохая. Она больна и напряжена и очевидно неудобна – ее дыхание тяжелое, и когда я смотрю на нее, она закусывает губу, чтобы не вскрикнуть. «Я не могу быть беременной», говорит она. «Если им снова придется прибегнуть к радиации, я не могу быть беременной». Из всех мыслей, которые приходят мне на ум – абсолютно голому, на вершине и частично внутри моей напарницы, комбинация трех мыслей, которые, наверное, свидетельствуют о том, что грядет Апокалипсис – то, что она не колеблется быть беременной нашим ребенком, только не сейчас. «Никакого ребенка; я обещаю», я сообщаю ей, обнимая одной рукой ее бедра, а вторую просовываю ей под голову, при этом, безуспешно пытаясь сморгнуть слезы. Скалли смотрит на меня, пробуя решить, что я имею в виду, зная, что я не такой безрассудный – не с ней. «Мы должны быть осторожны». «Нет – никакого ребенка. Не теперь, никогда. Не могу», я встречаю ее взгляд, а затем смотрю в сторону. В уличном свете, бледные руки пылают, когда она обнимает меня, притягивая мой рот к своему, впервые с готовностью отвечая. Когда ее язык проникает в мой рот, ее тело расслабляется, и я погружаюсь в нее с низким стоном. Она думает, что я имел в виду, что бесплоден. Руки Скалли опускаются по моей спине к моим бедрам, желая, чтобы я двигался, чтобы дал нам обоим хоть какое-то облегчение. И я делаю.