Часть 2

*** Душа Жертвы – те, кто излечивают людей, и страдают за них. У них могут быть стигматы, они могут заставлять иконы кровоточить или плакать, и они могут проявлять симптомы тех болезней, которые они излечили. Человек совершает соглашение с Богом, становясь ягненком, принося себя в жертву ради всего человечества. Или, ребенка с повреждением мозга эксплуатирует или, возможно, жестоко обращается его семья, чтобы заполучить внимание или деньги, и тысячи легковерных людей, которые отчаянно нуждаются во что-то верить. Кристина Гонзалес, в возрасте пятнадцати лет, находясь в полу - коматозном состоянии почти десятилетие, после того, как ее сбил пьяный водитель, когда она каталась на велосипеде, мирно лежит в больничной кровати, рядом с панорамным окном, с открытыми занавесками, чтобы ее почитатели могли видеть ее со двора. Ее коричневые глаза не моргают, а голова не поворачивается на звуки. Отросшие за десять лет волосы, тщательно расчесаны и уложены, струятся по ее плечам и груди, как черный шелк. На медицинском языке у нее Akinetic Mutism – она не может не разговаривать, не двигаться. Согласно толпам людей, которые совершают паломничества в Новый Орлеан, чтобы увидеть ее, она живая святая. Властям Штата намного легче рекомендовать, чтобы ребенка забрали у семьи, когда для них семья превратилась в фотографии, медицинский жаргон и записки о прогрессе от социальных работников. Вы никогда не видите, как мать мягко поглаживает руку своей дочери – прикосновение, которое, как мне ручается Скалли, Кристина не может чувствовать. И вы не замечаете, как меняется взгляд ее отца, когда он смотрит на свою дочь, убеждаясь, что ее грудь все еще поднимается и опускается, с помощью вентилятора; что его последняя связь с дочерью – оболочка – все еще жива. Вначале, этот дом кажется мне таким же нереальным, как и вся прошлая неделя. По радио вместо хит-парада лучших песен, играет церковная музыка, эхом отдаваясь от высоких потолков. Вся комната украшена религиозными статуэтками, а не спортивными знаменами и украшениями, как в комнатах обыкновенных девочек-подростков. Скалли вместе с полицейским-переводчиком обсуждает медицинское состояние девочки с Миссис Гонзалес, поэтому мне нечего делать, кроме как смотреть из дверного проема на молодую женщину, лежащую в кровати. Большинство информации, на основе которой мне придется выносить решение, я получу из полицейских файлов и семейной истории и смогу выслать свое сообщение в Вашингтон, но Скалли захотела увидеть Кристину, чтобы самой исследовать ее раны. Такая уж Скалли – она надежный Питер, но также и сомневающийся Томас – апостол, который хотел сам прикоснуться к ранам Христа. Слов и туманных образов для нее никогда не достаточно; только вещественные факты, доказуемые – это реально. Хорошо, Скалли, я надеюсь, что для тебя я был достаточно реальным. Вчера вечером я разрезал свою душу и позволил моему телу кровоточить в твое. Я проснулся один, услышал, как Скалли принимает душ, и уже знал, что раны собираются гноиться; я уже был инфицирован ею. Я рассматриваю полки с лекарствами, пеленками и разнообразными средствами по уходу, которые находятся за дверью спальни, в то время как Скалли приближается к кровати, натягивая свои латексные перчатки. Это вещественные доказательства, которые необходимы властям штата, чтобы забрать Кристину у ее матери – кровоточащие раны на ладонях девочки. Соседи рассказывали о толпах верующих, которые вторглись в тихий район Сада, но, кроме как раздавать билеты на парковке, полиция ничего не могла сделать, до тех пор, пока два месяца назад у Кристины не появились стигматы. Когда семья Гонзалес разрешила веб-сайту вывешивать фотографии их дочери, случай попал под федеральную юрисдикцию и власти штата вызвали ФБР, чтобы сыграть роль плохих парней. Полиция считает, что есть только два выбора: у Кристины действительно стигматы, или она жертва жестокого обращения; общество также разделилось на два лагеря. «Скалли», я зову ее, и провожу пальцем под своим носом, пытаясь не привлекать внимания. Чтобы не сделал с ней доктор Сканлон, у нее было несколько носовых кровотечений за последние дни, но они становились все умереннее и реже. Отпустив руку Кристины, она вытаскивает салфетки из коробки, которая стоит рядом с кроватью, и идет в ванную, чтобы привести себя в порядок. «Ты в порядке?», я спрашиваю, заходя в ванную вместе с ней, как будто я имею на это право. Как будто доступ к ее телу на одну ночь, дал мне право вторгаться в ее жизнь. Секс это одно, а близость совсем другое. Я чувствовал себя ближе к ней, когда обнимал ее в коридоре больницы, чем после того, как занимался с ней любовью вчера вечером, если это имеет какой то смысл. Скалли проверяет свое лицо в зеркале, становясь на цыпочки, чтобы увидеть себя. «Да, ничего страшного». Она бросает салфетки в корзину для бумаг и начинает очень деловито мыть руки. Я прислоняюсь к столику рядом с ней, не желая уходить, но не уверенный в том, что говорить. «Спасибо, за то, что сказал мне». «Пожалуйста», отвечаю я, довольный, что слова уже подготовлены для меня. «Ты себя хорошо чувствуешь? Хочешь уйти? Мы можем пойти позавтракать и поговорить об этом». Об этом случае. Об этом раке. Об этом чувстве. Об этой внезапной потребности только в одном гостиничном номере. Это будет длинный завтрак. Скалли открывает рот, чтобы ответить, но мы прерваны криками, доносящимися из спальни. Находясь ближе к двери, я двигаюсь быстрее, забегая в спальню как раз во время, чтобы увидеть, что миссис Гонзалес начала прижимать салфетки к кровоточащему носу своей дочери, в то время как Скалли теряет сознание в прихожей. *** «Это. Куриный. Жир», говорит Скалли, произнося каждое слово как отдельное предложение, чтобы передать каким смехотворным является это обсуждение, при этом она опасно размахивает своей вилкой. «Те статуи кровоточат оливковым маслом и куриным жиром. В курином жире нет ничего мистического». «А оливковое масло было бы девственным?» «Настоящие стигматы, показали бы раны Христа на ее запястьях, а не на ладонях», продолжает она, игнорируя меня и разрезая свою форель. «Те раны создает миссис Гонзалес и смазывает иконы, чтобы казалось, что они плачут, оливковым маслом и кровью типа АВ - как у Кристины. Должно быть, ее мать ударила Кристину, чтобы ее нос кровоточил, а это уже жестокое обращение с детьми. И я не хочу слышать никаких странных теорий». Прекрасно. Я завожу свои мысленные часы. «Хорошо, и какая у тебя теория? Почему мы оставили этого ребенка с ее родителями?» Двадцать шесть секунд. «Не говори, что считаешь, будто Кристина Гонзалес действительно святая, Малдер. Этому ребенку продляют жизнь, только для того, чтобы эксплуатировать ее, из-за чьей-то эгоистической потребности, и это просто отвратительно. Любой разумный человек, годы назад отключил бы устройства для поддержки жизни и позволил ей мирно умереть. Нет никакой надежды на выздоровление. Ее мать клянется, что Кристина двигает руками и реагирует на слова, а это очевидная ложь, что заставляет меня сомневаться в здравомыслии миссис Гонзалес», она на мгновение поднимает глаза и смотрит на меня. «Я знаю, что ты собираешься сказать: кровь типа АВ была найдена на Туринской Плащанице. И у Кристины были симптомы моего рака. У 4% населения кровь типа АВ, у меня было много носовых кровотечений на прошлой неделе, и я несколько раз падала в обморок, я просто тебе не говорила. Попробуй быть хотя бы немного рациональным». Она наносит удар по форели несколько раз, но промахивается, размешивая рис и заставляя рыбу смотреть на нее немигающим мертвым глазом. «Ты поэтому захотел расследовать этот случай? Ты действительно думал, что ребенок в коме меня вылечит?», она кидает вилку на стол, заставив нож подпрыгнуть и с грохотом упасть на пол. «Черт побери, Малдер! У меня неизлечимая, не оперируемая форма рака. В какой то момент, я буду в такой же ситуации – подключенная к трубам и машинам – и я не хочу так жить. Тебе придется быть готовым, к тому, чтобы отпустить меня». Я моргаю, пробуя понять, когда мы перескочили от обсуждения случая к обсуждению нового девиза Скалли: трахай меня, но не люби меня. «Не смотри так на меня! Ты прекрасно знал, что делал! Проклятье, Малдер!» она шипит на меня, отпихивает ее стул и уходит, оставляя большинство ее завтрака расчлененным, но не съеденным. Я наклоняюсь на несколько сантиметров влево, наблюдая за ней из окна, как она выходит из ресторана и переходит Бурбон-стрит Она могла иметь эту ссору и без моего присутствия. Я думаю, последнее предложение, произнесенное мною, было про оливковое масло. Фактически, это очень по-фрейдски - свободная ассоциация куриного жира со смертью, прохождение стадий “новые любовники” “сокрушительная вина ” и “грызущий страх”, собирание яйцеклеток и тридцати Серебренников вместо обыкновенных двух сотен долларов. Игра Кевина Бекона, которая начинается с «Здесь никого нет, кроме неугодных ФБР» и заканчивается мной, наблюдающим ,как она превращается в ничто, походя на ребенка, который отчаянно старается перенести песок в решете. Чего ты от меня хочешь, Скалли? Записки со словами «Мы отлично повеселились – спасибо за великолепный секс и за то, что делаешь все документы»? И ты ошибаешься: я понятия не имею, что я делаю. Возьмем, к примеру, птицу - снегиря или кардинала – это будет соответствующим. Однажды утром выдерните у птицы все перья. Обратите внимание: снегирь будет сопротивляться, а напарник снегиря, зачем-то принесет цветы. Бросьте красивые красные перья на ветер и смотрите, как они циркулируют вокруг вас. Назовем это «рак». А теперь, соберите так много перьев, как вы можете найти, и попробуйте вернуть их назад бедной птице. Притворитесь, что это та же самая птица: целая, нетронутая. Никому не позволено замечать какие-то изменения, или не дай Бог, говорить о них в слух. Назовем это «жить с раком». Я не знаю, как вы называете то, что спите с птицей, чтобы успокоить свою вину и боль. Возможно, эгоизм. Дальше аналогия не продляется, а если продляется, то все станет действительно непристойно. Я наблюдаю, как Скалли останавливается, прислоняясь к углу красного кирпичного здания, и пытается снова не потерять сознание. Быстро совершая в уме нужные математические действия, я бросаю две двадцатки на стол и иду к ней. Она прекратила со мной разговаривать, после того, как я остановил такси и сказал ей, что у нее есть два выбора: либо она едет в гостиницу на такси, либо на моем плече. Видя наши нездешние костюмы, таксист решает рассказать нам полную историю о Французском Квартале Нового Орлеана, включая длинный рассказ о том, как он приобрел “люцифера” – голову детеныша аллигатора, которая стоит на приборной панели и служит ему подставкой для визиток. Я сижу в своем углу такси вне досягаемости небольших кулаков, но не пуль, и слушаю только в пол-уха, пытаясь понять, зачем таксисту нужны визитки. Спустя десять минут, когда мы, очевидно, подъезжаем к нашей гостинице, но проезжая мимо участка, где был зарегистрирован единственный случай вампиризма – по крайней мере, согласно таксисту – его рассказ прерван моей напарницей, которая закрывает лицо руками и начинает тихо рыдать. Бедный водитель чувствовал себя так плохо, что он не только отказался брать с меня плату за проезд, но и еще подарил Скалли голову детеныша аллигатора. Она поставила сувенир на прикроватную тумбочку, и я смотрю на его доисторическую морду, когда притягиваю ее к себе, говоря, что она должна отдохнуть несколько минут, а уже затем мы будем работать. Закрой свои глаза, Скалли, только на несколько минут. Кристина Гонзалес может быть и нереальная, но я да. Это реально. И если бы я мог кровоточить за тебя, то я кровоточил бы. Возможно, даже слишком реально, как будто кто-то отрегулировал цвета телевизора, так что изображение стало слишком ярким. Мы пытаемся смотреть на картинку сквозь сияние, но иногда, Скалли и я должны закрыть свои глаза и посмотреть в сторону. Мы можем отвернуться друг от друга, или, наоборот, повернуться друг к другу – я думал, что мы выбрали нашу дорожку вчера вечером, но, очевидно, я ошибался. Спустя три часа, я все еще смотрю в пустые глаза аллигатора, в то время как она спит, притягивая меня к себе, стоит мне только пошевелиться. Когда Скалли в бессознательном состоянии, я ей нравлюсь, она намного больше позволяет себе нуждаться во мне. Голова Люцифера усмехается мне, напоминая кого-то, кто никогда не принадлежал этой планете, и я ухмыляюсь в ответ, удобнее притягивая Скалли к моему плечу, все еще одетый в пальто, которое я забыл снять. Только то, что нам нужно – талисман в виде усмехающегося доисторического зеленого инопланетянина – или, по крайней мере, его голова. *** Я знаю это чувство – оно приходит с запахом раздевалки средней школы в Чилмарке и со вкусом Гавайского пунша. Очень жаль, но больше никто не продает Гавайский пунш: я люблю любую еду, которая красит мой язык. Так или иначе, да, это то чувство. Подтяжки, чепчики – или, по крайней мере, моя версия этого, и красная содовая, из машины с напитками, после баскетбольной тренировки: Глыба - Уолтер. Нет, не тот Уолтер и не та глыба; Уолли Осборн из средней школы, с которым мы вместе посещали уроки французского языка и исчисления. Уолли: мой лучший друг, чья сестра - близняшка преследовала нас по всему Винограднику, она казалась нам таким ребенком, когда мы были уже в средней школе. Короче, однажды, когда мне было семнадцать, я вдруг понял, что сестра Уолли больше не ребенок – и не поделился этой информацией с Уолли – и когда нас поймали вместе с ней (поймал Уолли), я провел большинство года, пытаясь не встретиться взглядом с моим уже бывшим другом. И с его сестрой, которая приняла все очень близко к сердцу. Почти два десятилетия спустя, я все еще плохо знаю французский и ничего не понимаю в исчислениях, потому что я был занят тем, что не смотрел на Уолли и чувствовал себя как старая жеваная жвачка, а не изучал эти дисциплины. В то время, я спорил сам с собой: она хотела этого, я заботился о ней, как мог любой семнадцатилетний мальчик заботиться о семнадцатилетней девочке, мы были осторожны – в те дни, единственное, что подразумевалось под “были осторожны”, это защита от беременности. Уолли никогда не видел ситуацию, так же как и я, так что я не встречал его взгляд, опускал голову и бормотал что-то невнятное, когда он был рядом. А потом я уехал в Оксфорд. Так что можно сказать, что каким-то образом, я стал агентом ФБР из-за сестры Уолли. Сегодня, все почти точно так же, только теперь я говорю “сэр”, когда звоню с докладом Скиннеру. «Нет, сэр, мы не засвидетельствовали, что миссис Гонзалес била свою дочь», «Да, сэр, Скалли думает, что раны на руках выглядели не случайными, но она сказала, что они были очищены и перевязаны – никаких признаков намеренной инфекции или повторного вскрытия». «Да, сэр, я понимаю, что этот случай нужно расследовать очень аккуратно». «Нет, сэр, мы готовы прилететь домой утром. Я не думаю, что мы можем добавить что-то новое в это расследование». Где-то после моего пятого “сэра”, Скиннер стал мудрее и спросил меня, что я сломал и потерял на этот раз, или влез куда-нибудь, куда не был должен и превысил свои должностные полномочия, чтобы он мог бросить все условности и начал жевать мою задницу. Он уже несколько лет был наблюдателем Секретных материалов, так что он все ловит на лету со своим «Черт возьми, Малдер – что, черт возьми, вы сделали?». Затем он вздыхает, вероятно, проглатывает несколько таблеток успокоительного, и добавляет. «Так. И что вы сделали на этот раз? Вы сами требовали это дело, не смейте все испортить». Он замолкает на несколько мгновений, чтобы рассмотреть возможности. Я могу представлять его: он откинулся в кресле, ноги закинуты на стол, но теперь он садиться прямо, сжимает зубы, а глаза немного сужает, пытаясь понять, почему я чувствую себя виноватым. «Будет лучше, если я не увижу вас в вечернем выпуске Новостей, агент Малдер. Расследование этого случая не должно привлекать внимание общественности». Я честно отвечаю, что нет, не увидит. Однако я сижу в кресле в гостиничном номере Скалли, и наблюдаю, как она спит в постели, которую мы разделяли весь полдень. «Это щекотливый случай – расово и политически – так что шагайте осторожно». Я ручаюсь ему, что хожу как по яичным скорлупкам. Я занимался любовью с ангелом и ступал там, где не ступают храбрецы, и любое другое клише, которое только можно вспомнить. Возможно, дело в том, что Новый Орлеан намного живее, чем весь остальной мир, и прошлой ночью мы потерялись в пульсации коллективного бессознательного. Здесь они смеются в лицо смерти, и я только хотел смеяться вместе с ними. Я мог бы вести себя как подросток - идиот, и сказать, что “это просто случилось” – это довольно справедливо. Как объяснить, что “это”, случилось снова час назад – вне моего понимая. Возможно, я просто хочу взять то, что Скалли готова мне дать, потому что я в ужасе от мысли, что однажды, совсем скоро, ее не будет рядом со мной. Я беру, а Скалли дает, когда все должно быть как раз наоборот. Наконец, Скиннер сдается, понимая, что если я сделал что-то, что заслужило внимание прессы, то он скоро увидит это по CNN. Снова. Когда я вешаю трубку, Скалли открывает глаза, моргает и перекатывается под простынею, пробуя ладонью стереть отпечаток подушки на своем лице. Я укрываю ее одеялом, как будто она не может сделать это сама, и сажусь на край кровати, убирая взлохмаченные волосы с ее лица. «Я встаю», она сообщает мне, зевает и приподнимается, чтобы сесть. «Каков приговор на сайте?» Я тоже тебя люблю, Скалли. Конечно, давай избегать любых свидетельств того, что случилось между нами, и сосредоточимся на случае. Именно так поступили бы двое эмоционально здоровых взрослых человека. «Нам не повезло – агенты, которые контролировали сайт, сказали, что нос Кристины начал кровоточить прямо после того, как ты к ней прикоснулась. Никто не видел, чтобы миссис Гонзалес была кем-то, кроме мученика – лично или с помощью камер. Я только что разговаривал со Скиннером, и они не собираются давать нам видео -материалы. Из лаборатории пришли результаты анализа того вещества, которое ты им послала – они не нашли никаких посторонних компонентов, которые заставили бы раны заново инфицироваться. Кроме случайного носового кровотечения сегодня, у нас нет ничего. Я думаю, что это именно то, что мы должны были получить». «Дерьмо», она потягивается, затем обертывает вокруг себя простыню и начинает вставать. Ну и дела, Скалли – разве ты не была одета только час назад? Ты просыпаешься голой в одной комнате со своим напарником? Возможно, ты можешь объяснить для зрителей, как это произошло, потому что на сей раз, я не начинал это. «Для отчета, я не думаю, что это девочка “реальна” – не в пути, как считаешь ты – и в действительности, я не ожидал найти что-то новое, Скалли. За последнее десятилетие каждый сотрудник социальной службы изучал эту семью – ты видела файл, который дала нам полиция. Сообщения толщиной в три дюйма, и каждое из них неокончательное. Католическая церковь не могла подтвердить не одно из “чудес” Кристины, а социальная служба не могла доказать жестокого обращения. Они все хотят один броский ответ, который подойдет для заголовков, и я не собираюсь им его давать». Очевидно, это инопланетяне сняли всю ее одежду, заставили ее вспотеть, спутали ее волосы и сделали, чтобы она пахла именно так, чтобы бы одурачить меня. Очевидно, мне приснилось, что она целовала меня час назад, переплетала ее ноги вокруг моих бедер, и шептала мне, чтобы я занялся с ней любовью. Шептала, что любит меня. В наши дни реальность может быть такой коварной. «Так что власти штата могут сообщить, что они вызвали ФБР, и мы ничего не нашли. Кристина останется со своей матерью – чтобы демонстрироваться публике и “страдать” за людей. Это воняет, Малдер». «Кристина остается в своем доме с людьми, которые любят ее, даже если она не может ответить им взаимностью», отвечаю я, немедленно жалея, что не держал свой рот закрытым. «Это настолько близко к чуду, насколько я могу сегодня представить». «Ты делаешь это персональным» «Это чувствуется персональным». Мы смотрим, друг на друга несколько секунд, размышляя, стоит ли из-за этого ссориться. «Я голодная, Малдер». Я не могу, есть прямо сейчас, Скалли – моя глыба -Уолтер в действии. «Это хорошо, Малдер», стоя рядом со мной, поскольку я сижу на краю кровати, она притягивает мою голову к своему животу, прикасаясь кончиками пальцев к моему лбу. «Все будет хорошо» «Откуда ты это знаешь?», потому что если у тебя есть секретный план, Скалли, пришло время им поделиться. В типичной моде Скалли она отвечает «Избавься от головы Люцифера, в то время как я принимаю душ, а затем мы пойдем, пообедаем. Я не смогу сосредоточиться сегодня вечером, если за нами будет наблюдать сатана». Вероятно, Скалли уже повторно смывает с себя пену – и я готов поспорить, что она всегда использует гель для душа дважды – прежде чем я стираю одурманенную усмешку со своего лица и начинаю двигаться. Я нахожу свои ботинки и ключ и сопровождаю Люцифера вниз по лестнице в прихожую «Домика для путешественников», и просто бросаю его прямо в сверкающий огонь камина в их зале. Глаза любопытных туристов смотрят на голову аллигатора, пылающую в огне, его маленькие зубы усмехаются мне через огонь, и на меня, стоящего и усмехающегося ему в ответ, поскольку я наблюдаю, как он горит. Я готов поклясться, что глумливая усмешка Люцифера напоминает мне кое-кого, пока он не расплавился в огне, но реальность в наши дни немного коварна. Замечая, пустую пачку Морли на конце стола, я бросаю ее в огонь вслед за Люцифером – чтобы у него была компания – и возвращаюсь назад к Скалли.