Глава 9 «Трещины» или «Пакет».

Первое, что заметил Лололошка, войдя в кабинет Джодаха спустя три недели после того самого визита — на столе стояли две чашки. Всегда была одна. Для него. Джодах пил из той, что поменьше, прозрачной, похожей на лабораторный стакан. Сегодня их было две. Одинаковых. Керамических. Тёплый свет лампы падал на обе одинаково. — Садитесь, — сказал Джодах, не поднимая глаз от бумаг. — Кофе? Чай? Вода? — Чай, — ответил Лололошка, опускаясь в кресло. Его движения стали увереннее. Не нормальными — но уже не теми, ватными, недельной давности. Он мог сидеть. Мог держать чашку, не расплескивая. Мог смотреть в глаза собеседнику больше трёх секунд. Джодах кивнул, налил чай из заварочного чайника, придвинул чашку. И только тогда поднял взгляд. — Как вы? Вопрос был ритуальным. Лололошка знал это. Но сегодня в нём почудилось что-то ещё. Какая-то дополнительная интонация. Словно Джодах спрашивал не «как ваше состояние», а «как вы после встречи с ним». — Жив, — коротко ответил Лололошка. — Ходил в магазин. Три раза. Ел. Два раза в день. Записывал. — Я читал ваши записи, — кивнул Джодах. — Прогресс очевиден. Но сегодня я хотел бы поговорить не о записях. Пауза. Лололошка почувствовал, как внутри что-то сжимается. Он знал, что будет дальше. — О Харрисе, — закончил Джодах. Имя повисло в воздухе, как назойливая муха. Лололошка поморщился. Непроизвольно. Рука с чашкой дрогнула. — А что о нём говорить? — спросил он глухо. — Он приходил. Он... сделал то, что сделал. Я встал. Спасибо ему, наверное. Но если он появится ещё раз — я, честно говоря, не знаю, что сделаю. Джодах слушал, не перебивая. Его лицо оставалось спокойным, но Лололошка вдруг заметил то, чего не замечал раньше: под глазами Джодаха залегли тени. Лёгкие, почти незаметные, но они были. И на скуле — едва различимая красная полоска. Будто от ногтя. Или от пореза бумагой. — Он и вас достал, да? — вырвалось у Лололошки раньше, чем он успел подумать. Джодах чуть заметно дёрнул уголком рта. Это могло быть усмешкой. А могло быть тиком. — Джон Харрис, — сказал он ровно, — явление уникальное. Четыре докторских степени. Гениальный диагност. Блестящий лектор. И совершенно, абсолютно, клинически невыносимый человек. Он не соблюдает границ. Не признаёт авторитетов. Не считается с чужим временем, пространством и нервной системой. — Пауза. — Он звонит мне в три часа ночи, чтобы обсудить сон, который приснился одному из его пациентов. Он приходит без приглашения. Он читает чужие записи. Он... — Джодах запнулся, подбирая слово, — ...он существует в режиме постоянного вторжения. Лололошка смотрел на него во все глаза. Джодах никогда не говорил так много. Тем более — о ком-то. Тем более — с такой... интонацией. В ней не было злости. Была усталость. Было что-то, похожее на восхищение. И была ещё одна эмоция, которую Лололошка не мог идентифицировать. — Он гений, — продолжил Джодах, глядя куда-то в сторону. — Гении редко бывают удобными. Они нарушают правила, потому что правил для них не существует. Они видят то, чего не видят другие. И они не умеют молчать. Особенно когда видят что-то важное. — Он видел, что я встану, если он будет меня бесить? — горько усмехнулся Лололошка. — Он видел, что вы встанете, если кто-то пробьёт вашу броню. Джодах, — он, кажется, говорил о себе в третьем лице, — не смог бы этого сделать. Его метод — терпение. Ваша броня была слишком толстой для терпения. Нужен был таран. Харрис — таран. Самый эффективный и самый разрушительный из всех возможных. Лололошка молчал. Внутри клубилось что-то сложное. Благодарность? Злость? Признание? Всё вместе. — Он говорил, что вы его когда-то вытащили, — тихо сказал он. Джодах молчал долго. Очень долго. Так долго, что Лололошка уже решил, что ответа не будет. — Вытащил, — наконец сказал Джодах. — Это громко сказано. Скорее, просто был рядом. Когда он разрушался. А он разрушался эффектно. С музыкой, фейерверками и полным игнорированием того, что вместе с ним разрушается всё вокруг. Я просто... не ушёл. Не отвёрнулся. Не закрыл дверь. Он посмотрел на Лололошку. Впервые за этот разговор — прямо, открыто. — Он этого не забыл. И теперь считает себя обязанным. А его способ отдавать долги — навязывать своё присутствие всем, кто, по его мнению, нуждается в помощи. Вам — навязал. Мне — навязывает каждый день. И я, — Джодах вдруг улыбнулся. Едва заметно, но Лололошка видел это собственными глазами. — Я начинаю понимать, почему вы хлопаете дверью перед его носом. Я сам хочу это сделать. Каждый раз, когда он входит. Лололошка фыркнул. Неожиданно для себя. Это было похоже на смех. Почти. — Так зачем вы его терпите? — Потому что он прав, — просто ответил Джодах. — В главном. Он видит суть. Он не ошибается в диагнозах. Он знает, что нужно человеку, даже когда сам человек этого не знает. И он готов быть невыносимым, лишь бы достучаться. Это редкий дар. И редкое проклятие. Для окружающих. Он отпил кофе. Лололошка тоже отпил чай. В кабинете повисла тишина — но не та, гнетущая, а рабочая. Тишина переваривания информации. — Он сказал мне одну вещь, — нарушил молчание Лололошка. — Про присутствие. Что иногда присутствие любого человека лучше, чем отсутствие всех. Джодах кивнул. — Это он умеет. Присутствовать. Даже когда его присутствие невыносимо. Парадокс Харриса. — Он ещё сказал, что будет читать мне лекции. Про "Улисса". Восемь часов. — Будет, — подтвердил Джодах с абсолютной уверенностью. — Если вы не начнёте ходить на его семинары. Кстати, — он вдруг посмотрел на Лололошку с новым выражением, — вы ведь с ним однокурсники. Он упоминал. Лололошка вздохнул. — Да. Мы учимся в одной группе. Вернее, учились. Меня, кажется, отчислили. Я не проверял. — Не отчислили, — спокойно сказал Джодах. — Я говорил с деканом. Академический отпуск по медицинским показаниям. Оформлен задним числом. Харрис позаботился. Лололошка замер. — Что? — Он позаботился, — повторил Джодах. — Сходил в деканат. Поговорил. Надавил. Пригрозил. Убедил. Я не знаю деталей, но результат известен: вас не отчислили. Вы в академическом отпуске. Можете вернуться, когда будете готовы. Информация обрушилась на Лололошку, как вторая бетонная плита. Но эта плита не давила. Она... защищала? — Он не говорил мне, — выдавил Лололошка. — Он не скажет. Это не в его стиле. Он предпочитает, чтобы его ненавидели за то, какой он невыносимый, а не благодарили за то, что он делает. Так проще. Меньше обязательств. Меньше близости. Меньше риска, что кто-то захочет отплатить тем же. Лололошка молчал, переваривая. Харрис, который ворвался в его квартиру, который трещал без остановки, который довёл его до белого каления — этот же Харрис пошёл в деканат и выбил ему академический отпуск. Пока Лололошка лежал и смотрел в потолок. — Почему вы мне это говорите? — спросил он. — Потому что вы должны знать. Не чтобы полюбить его — это невозможно. А чтобы понимать: его методы работают. И иногда за ними стоит больше, чем кажется. Джодах допил кофе, поставил чашку на стол и посмотрел на Лололошку долгим, изучающим взглядом. — Вы злитесь на него. Это нормально. Он вызывает злость у всех. Но обратите внимание: ваша злость — живая. Она не та, ледяная, парализующая. Она двигает вас. Заставляет хлопать дверьми, уходить в другую комнату, вставать с кровати. Это энергия. Негативная, но энергия. И пока у вас есть энергия — вы живёте. Лололошка смотрел в свою пустую чашку. Внутри действительно бурлило. Злость. Стыд. Смутная благодарность, которую он не знал, куда деть. И ещё одно, странное чувство, похожее на... любопытство? Кто он такой, этот Харрис? Почему он так делает? Зачем? — Он будет приходить? — спросил Лололошка. — Будет, — ответил Джодах. — Я не могу его остановить. Никто не может. Единственный способ заставить его прекратить — начать ходить к нему самому. На его семинары. Он ведёт спецкурс по психолингвистике. Очень интересный, говорят. И очень невыносимый. Как и он сам. Лололошка фыркнул снова. Уже почти смех. — Вы предлагаете мне ходить к нему на лекции? Добровольно? — Я предлагаю вам выбирать меньшее из зол. Восемь часов "Улисса" в вашей квартире или полтора часа психолингвистики в аудитории. Выбор, как мне кажется, очевиден. Они посмотрели друг на друга. И Лололошка вдруг понял, что Джодах шутит. Почти. В его глазах мелькнуло что-то, очень похожее на искру юмора. — Вы меня разыгрываете, — сказал Лололошка. — Ни в коем случае, — ответил Джодах с каменным лицом. — Я абсолютно серьёзен. Харрис — прекрасный лектор. У него четыре докторских. Одна из них — по филологии. Он читает "Улисса" так, что Джойс, если бы мог слышать, перевернулся бы в гробу от восторга. Или от ужаса. С Харрисом никогда не знаешь точно. Лололошка рассмеялся. Коротко, хрипло, но — рассмеялся. Впервые за очень долгое время. Джодах смотрел на него, и в его глазах, в самой глубине, тоже теплилось что-то тёплое. — Вот видите, — сказал он. — Уже прогресс. Харрис вызывает у вас смех. Пусть через злость. Пусть через раздражение. Но смех — это жизнь. Продолжайте в том же духе. --- После сеанса Лололошка вышел на улицу и долго стоял, глядя на серое небо. В голове было странно. Мысли о Харрисе не вызывали прежнего глухого раздражения. Они вызывали... сложное чувство. Смесь злости, неловкой благодарности и какого-то неуклюжего уважения. Он посмотрел наверх. На окна этажом выше. Там, в съёмной квартире, сейчас, наверное, ходил по комнате этот невыносимый человек. Четырежды доктор. Спасатель с таранным методом. Человек, который умеет присутствовать даже тогда, когда его присутствие хочется уничтожить. Лололошка вздохнул, сунул руки в карманы и пошёл к магазину. Надо было купить продукты. Он теперь регулярно ел. И это, кажется, тоже была заслуга Харриса. Чёрт бы его побрал. На лестнице, поднимаясь к себе, он услышал знакомый голос сверху: — А, марсианин! Прогуливаетесь? Прекрасно, прекрасно! Я как раз собирался спуститься и обсудить с вами структуру сегодняшней лекции. У меня есть гениальная идея: связать "Улисса" с вашим клиническим случаем! Представляете, какой получится синтез? Лололошка остановился. Посмотрел вверх. На площадке этажом выше стоял Харрис, сияя своей безумной улыбкой. — Завтра, — сказал Лололошка. — В университете. На вашем спецкурсе. Харрис замер. Улыбка сползла с его лица, сменившись искренним, абсолютно детским изумлением. — Вы... вы серьёзно? — Если вы отстанете от меня до завтра, — добавил Лололошка и зашёл в свою квартиру, закрыв дверь. За дверью повисла тишина. А потом — взрыв хохота. Громкого, искреннего, счастливого. — ДОГОВОРИЛИСЬ! — донеслось сверху. — ЗАВТРА! В ПЯТНАДЦАТЬ НОЛЬ-НОЛЬ! Я ПОДГОТОВЛЮ ПРЕЗЕНТАЦИЮ! ВЫ НЕ ПОЖАЛЕЕТЕ! ИЛИ ПОЖАЛЕЕТЕ, НО ЭТО ТОЖЕ БУДЕТ ПОЛЕЗНО! Лололошка стоял в прихожей и улыбался. Криво, неловко, почти не умея. Но улыбался. Бетонная плита исчезла окончательно. На её месте теперь было что-то другое. Что-то, что ещё предстояло исследовать. И, кажется, главным исследователем в этой новой жизни становился тот, кого он ещё вчера готов был убить. Это случилось не в какой-то особенный день. Не после важного сеанса, не перед сложным разговором. Просто обычный вечер, когда Лололошка возвращался из магазина (уже привычно, уже без внутренней дрожи) и открывал дверь своей квартиры. Сначала он ничего не заметил. Вошёл, поставил пакет с продуктами на пол в прихожей, снял куртку, повесил на крючок. Прошёл на кухню, чтобы поставить чайник. И замер. На столе, на самом центре, на том самом месте, где когда-то стояла тарелка с разогретой котлетой, лежал другой пакет. Бумажный, плотный, с логотипом той самой пекарни, откуда Харрис приносил круассаны. Рядом — термос. И маленький конверт. Лололошка не двигался несколько секунд. Просто смотрел. Сердце забилось быстрее — не от страха, а от какого-то другого, незнакомого чувства. Удивление. И что-то ещё, чему он не мог подобрать названия. Он подошёл к столу. Открыл конверт. Внутри — листок бумаги, вырванный, судя по неровному краю, из блокнота. Идеальный, каллиграфический почерк. Харрис, со своими четырьмя докторскими, даже записки писал так, что хотелось поставить зачёт по чистописанию. «Марсuанuн. Сегодня у меня лекцuя в другом конце города, mоржесmвенный ужuн с деканом (я его mерпеmь не могу, он меня — аналогuчно, но mрадuцuu mребуюm) u, предположumельно, попойка с коллегамu, на коmорой я, скорее всего, буду самым mрезвым u самым невыносuмым. Короче говоря, сегодня я к вам не прuду. Не ворвусь. Не буду чumаmь лекцuй. Не буду сmучаmь в стену. Не буду доводuть до белого каленuя. Можеme выдохнуmь. Однако, поскольку вы, кажеmесь, взялu курс на регулярное пumание (Джодах докладываеm, я конmролuрую), я позволuл себе обеспечuть вас провuзuей на сегодняшнuй вечер. В пакеmе: суп (mыквенный, Джодах сказал, чmо mыква полезна для нервной сuсmемы, хоmя, по-моему, эmо всё равно чmо лечuть перелом пласmырем), круассаны (свежайшuе, уmром пёк — ну, не я пёк, вы знаеme), какой-mо салаm, коmорый, кажеmся, называеmся «греческuй», хоmя к Грецuu u uмееm отношенuе прuмерно mакое же, как я — к смuренuю, u, на всякuй случай, шоколад. Тёмный. Для подняmuя уровня сероmонuна. Джодах опяmь же. Термос с кофе. Эквадор. Вы должны эmо попробоваmь, даже еслu не хоmиme. Поmому чmо я сказал. P.S. Еслu вы эmо чumaeme — значuт, вы открылu дверь, дошли до кухнu u обратuлu внuманuе на сmол. Трu дейсmвuя, коmорые ещё месяц назад былu для вас невозможны. Я как дuагносm (u как фuлолог, ценящuй mочносmь формулuровок) консmаmuрую: прогресс очевuден. Можеme собой гордumься. Илu не можеme — ваше право. Но я горжусь. Вам, впрочем, до эmого дела неm. P.P.S. Ешьme, пожалуйсma. Не nomому чmо надо. А nomому чmо эmо еда, u она для эmого сущесmвуеm. Даже еслu вам кажеmся, чmо вы её не заслужuваеme. Заслужuваеme. Я сказал. Ваш невыносuмый сосед сверху, JDH P.P.P.S. Еслu вдруг захоmиme подuскуm uроваmь о сmрукmуре „Улuсса“ — я дома в районе одиннадцаmu. Сmучume в сmену. Два раза. Я услышу. Даже еслu буду пьян. Я всегда слышу.» Лололошка стоял и перечитывал записку снова и снова. Три раза. Пять. Буквы не расплывались, не прыгали перед глазами. Они были чёткими, уверенными, невыносимо реальными. Он посмотрел на пакет. Потрогал термос — тёплый. Кофе ещё не остыл. Харрис рассчитал время. Конечно рассчитал. У него четыре докторских, он всё рассчитывает. Внутри происходило что-то странное. Не бетонная плита — она давно исчезла. Что-то другое. Тёплое, чуть колючее, разрастающееся где-то в груди. Он не мог это назвать. Никогда не умел называть такие вещи. Он открыл пакет. Достал контейнер с супом. Оранжевый, гладкий, пахнущий чем-то пряным и уютным. Поставил в микроволновку. Нажал кнопки уже без инструкции — сам. Достал круассан, отломил кусочек, положил в рот. Сладко. Маслянисто. Хорошо. Он ел. Медленно, прислушиваясь к себе. Суп был горячим, тёплым, правильным. Салат — свежим, хрустящим. Шоколад таял на языке горьковатой сладостью. Когда он доел, часы показывали половину девятого. За окном темнело. Наверху было тихо — Харрис ещё не вернулся. Лололошка помыл посуду (контейнеры, вилку, чашку из-под кофе), поставил всё аккуратно на сушилку. Потом взял листок с запиской, перечитал ещё раз. И аккуратно, стараясь не согнуть, положил в ящик стола. Тот самый, где лежали другие бумажки. Первая — смятая, из института, с логотипом «Совы». Вторая — кремовая, с ультиматумом «Я перестану стучать». И теперь — третья. С супом, круассанами и кофе из Эквадора. Коллекция пополнилась. Он сидел на кухне, пил уже свой чай (не кофе, кофе выпил с Харрисовым ужином) и смотрел в окно. В голове было... пусто. Но это была не та пустота. Не чёрная, не бездонная, не засасывающая. Просто спокойная. Как будто внутри кто-то наконец-то навёл порядок. Расставил вещи по местам. Выключил громкую, тревожную музыку. В одиннадцатом часу наверху послышались шаги. Тяжёлые, слегка нетвёрдые. Потом голос, напевающий что-то неразборчивое. Харрис вернулся. Лололошка поднял голову, посмотрел в потолок. Помолчал. Потом встал, подошёл к стене, отделяющей его квартиру от лестничной клетки (стучать в потолок было глупо, Харрис этажом выше, а стена общая только у лестницы). Вышел в коридор. Остановился у двери. Постоял. Потом три раза отчётливо постучал в дверь. Не в стену. В дверь. Косяк. Звук должен был разнестись по подъезду. Наверху шаги замерли. Тишина. Потом — грохот, будто кто-то вскочил с кровати и опрокинул стул. Потом — топот к двери. И голос, слегка запыхавшийся, но всё такой же яркий: — Эй! Марсианин! Это ты? Ты живой? Что случилось? Котлета подгорела? Или ты решил всё-таки обсудить «Улисса»? Я, между прочим, готов! Даже выпил немного для храбрости! Ну, не для храбрости — для вдохновения! Спускаться или подниматься? Ты где? Лололошка смотрел на свою дверь изнутри и улыбался. Криво, неловко, почти не умея. Но улыбался. — Завтра, — сказал он негромко. Себе. Не Харрису. — Завтра. И пошёл спать. Впервые за долгое время — без снотворного, без тревоги, без бетонной плиты. Просто лёг и закрыл глаза. Наверху ещё некоторое время шумели, потом стихли. Тишина была тёплой. Как суп. Как круассан. Как кофе из Эквадора, который кто-то принёс, потому что «я сказал».