I

      Люмин стягивает капюшон с головы, всматриваясь в ряд длинных домов, в которых, очевидно, живёт рабочий класс. Она ёжится во время особо холодного порыва ветра, но упрямо сжимает крепче сумку, последнее, что осталось от её старой жизни. Девушка отсчитывает семь построек, прежде чем поднимается на первую ступень лесенки. Группа мужчин-строителей, занимающихся мостом в квартале отсюда, заинтересованно смотрят в её сторону, а один салютует, присвистывая. Люмин чувствует приступ тошноты и ускоряется, скрываясь в тёмном и влажном коридоре дома.       — Уж простите их, никаких манер, — раздаётся рядом голос, несколько растягивая гласные. Девушка оборачивается, увидев уже не такого и незнакомца. На пароме, забравшем её из Лиссабона вместе с остальными беженцами, Люмин не собиралась разговаривать или уж тем более знакомиться с кем-либо. Четыре года войны, два из которых она провела на Восточном фронте в роли медсестры, без вести пропавший брат, сброс бомб на её деревню — являются достаточными причинами, по которым девушка потеряла доверие к этому миру. Однако именно этот человек смог не только её разговорить, но также и пригласить на ужин, а после и предложить съём квартиры в два раза дешевле из-за чувств сопричастности, по его словам. Люмин тогда хмыкнула, но отказываться не стала. У неё были гроши, чтобы вновь бежать, в случае чего.       — Мистер Альберих, — голубые глаза блестят, и девушка отвечает улыбкой. — Кейа. — Она не может отказать себе провести оценивающим взглядом по чужой выделяющейся внешности: тот явно был восточным полукровкой. Смуглая для загара кожа, раскосые глаза, иссиня-чёрные волосы, а также экзотичная манера одеваться — вот в последнем чувствовалось французское влияние, приправленное свободной американской манерой. Всё таки война затронула всех, только некоторых в хорошем смысле. Люмин не сразу это поняла.       — Для молодой девушки, конечно, маловато, но на первое время — самое то, — Кейа стоит в проходе, пока девушка осматривается. До шестнадцати она жила в небольшой деревушке с братом, дом перешёл по наследству, поэтому, можно сказать, что она привыкла находиться в свободном пространстве. В прошлом она бы недовольно фыркнула, однако два года в бесконечных окопах, а после столько же в скитаниях по Западной Европе снизили уровень её притязательности ко всему. Сейчас небольшая комнатка казалась достаточно уютной, простой в уборке, а если расставить хоть какие-то вещи, то даже приемлемой для гостей, помимо Кейи. — К слову, — Люмин не оборачивается, открыв сумку, чтобы достать несколько купюр для первого взноса, но кивает, мол, слушает. — Нашли, куда хотите устроиться? — Девушка выпрямляется, задумываясь, потому что нет, даже если она что-то и умела, то сейчас в голове только полевая медицина и заштопывание ран с грязью между пальцами. Может быть, ей посчастливиться пристроиться ассистенткой к чьей-нибудь новой медицинской практике. Люмин качает головой, протягивая нужную сумму. — Моя старая знакомая ищет себе работника в кафешке. — Кейа поднимает ладонь, когда девушка хотела возразить. — Сугубо женское общество в персонале, насколько я знаю. Вот. — Он пишет что-то в блокноте, лежащем на тумбочке. — Джинн Гуннхильдр, землячка, сама участвовала в Великой , только на западном, не спрашивай про ногу, и тогда точно сойдетесь.       Так, девушка оказалась перед невзрачным, на первый взгляд, входом в подвальное помещение. «Ордо Фавониус» гласила вывеска, будто бы всеми силами пыталась не привлекать к себе внимание. Люмин, впервые за долгое время стушевавшись, притягивает к себе маленькую сумку, в которой находились документы, но почему-то, смотря на лестницу вниз, она подумала, что эти бумажки ей будут ни к чему. Люмин глубоко вздохнула, поправила убранные в высокий пучок волосы со свободными сбоку прядками и шагнула вниз. Хуже, чем было раньше, уже точно не будет.       Уже вечер, но посетителей ещё нет.       Люмин мягкой поступью подходит к барной стойке. Она старается внешне выглядеть уверенно, хотя внутри, честно, потрясывает. — Так это ты позвонила Джинн? — девушка за барной стойкой обращается слишком неожиданно и фамильярно, и Люмин теряется. Чужие руки тянут её ближе, и уже спустя мгновение сумка падает на пол, а сама девушка оказывается в плену ладоней. Она вспыхивает, когда руки тянутся к рубашке, и успевает перехватить их. — Милашка.       Понадобилось пару минут, чтобы Люмин привела в порядок своё душевное спокойствие, после чего, как оказалось, Лиза завела её внутрь барной стойки, начав обучение. Так, Люмин выяснила, что «Ордо Фавониус» — это подпольный бар, который она, Джинн и Эола организовали после окончания войны при непосредственном участии Дилюка и Кейи, хотя формально их «Расцвет» не связан с ними. Многие имена ей были незнакомы, но её уверили, что это в ближайшем будущем изменится. В общем и целом, Люмин училась быстро: смешивать коктейли из алкоголя было сравнимо с дозировкой лекарств, однако девушка никак не могла понять, как ей запомнить, что когда клиент говорит "газировка с сахаром" — это означает подать двойную порцию рома, а если "просто воду", то русскую водку. К моменту, когда пришли первые посетители, голова Люмин шла кругом. Лиза похихикала с неё, одновременно представляя людям, подходящим к бару.       — Как у вас продвигаются дела? — на стойку, только что отполированную лично Люмин, облокачивается юноша, едва ли не младше самой девушки. Бровь дёргается, пока Лиза называет его Венти, местным музыкантом, почти ежедневно выступающим здесь. — Раз уж новенькая, то, — он щёлкает пальцем, показывая куда-то за спину Люмин. — Яблочный сок, пожалуйста, полную кружку. — Девушка понимает, что тот просит обычного пива, однако сначала обращается в сторону Лизы в поисках немой поддержки, но та лишь пожимает плечами, начиная чистить пепельницу. Глубоко вздохнув, она берёт самую большую кружку и отмеряет на глаз так, чтобы пена достигла верха, а растворившись, напиток доставал до краёв. Венти хлопает в ладоши. — Вот это да, замечательно, даже Лиза не всегда так может. Далеко пойдёшь. — Юноша затягивает в разговор Лизу о каких-то книгах, и Люмин отвлекается на зашедшую группу посетителей. То ли из-за их количества, то ли несколько непривычной для Америки (хотя не ей это говорить) одежды, то ли ещё чего-то взгляд девушки цепляется за них.       — Русские, — раздаётся рядом голос, и Люмин кажется, что скоро она отправится за своим братом, если такие неожиданности будут продолжаться и дальше. Светловолосая женщина, явно старше девушки, облокачивается на стойку, следя взглядом за группой людей, после чего вновь обращается к ней. — Можешь называть меня Джинн. — Она по-мужски протягивает ладонь для рукопожатия, и Люмин не может не восхититься ею, ощущая чужую твёрдость. — Кейа рассказал в двух словах о тебе. — Девушка не может не бросить взгляд на ногу, а точнее на протез, заметить который можно было только из-за походки женщины. — Сама я из "Имперских земель" , там же и пошла сначала в ополчение.       — Румыния, медсестра, — коротко отвечает Люмин. Будь здесь сейчас Итэр, он бы посмеялся с её немногословности, а после пожурил бы, что это можно воспринять за невежливость. Итэра больше нет, а значит и молчание будет спутником Люмин сейчас и в будущем.       — Как вижу, открываете сестринское дело? — рядом с Джинн возникает незнакомец. По акценту и одежде Люмин поняла, что он из той странноватой компании русских. Ей кажется, что с приходом большевиков такие вот компании являются далеко не редкостью в Америке или Франции. Их она правда совсем не понимала: своих земляков девушке не хотелось искать, что уж говорить об объединении.       — Тарталья, — Джинн качает головой. — Без тебя эти несколько дней были прекрасно тихими. — Женщина махает ладонью, и Тарталья беззлобно смеется с интересом оглядывая светловолосую незнакомку.       — Не представишь? — лукаво говорит он, и Джинн несильно стукает его по виску, когда тот слишком низко припадает к стойке.       — Люмин, — девушка коротко кивает, когда владелица представляет её. — Тарталья, Чайльд и ещё с десяток придуманных имён, называй, каким хочешь — не ошибешься. — Люмин неожиданно улыбается на это, и юноша протягивает ладонь, оставляя невесомый поцелуй на тыльной стороне. Девушку на секунду бросает в жар, и хотя она не отдёргивает руку, но понимает, что Тарталья заметил её смущение. Она недовольно хмурится, после чего слышит, как сзади зовут Чайльда. Он вздыхает, бормочет что-то про отсутствие понимания и говорит заказ на всю их группу. Люмин на секунду задумалась, что сухой закон лишь всё испортил: люди и так лгали, а сейчас ещё чаще и лучше делали это. — Люмин. — Джинн оборачивается к ней, пока она разливала по стаканам ром и добавляла фрукты, стараясь не напутать соотношение. — Америка — страна возможностей, в теории, никто не смотрит на твоё прошлое, если ведешь себя соответствующе нормам.       — В теории, — подчёркивает чужие слова Люмин и поднимает взгляд.       — Верно, — кивком головы она указывает на группу русских. Люмин видит среди них и Тарталью, который кажется совсем юношей в сравнении с остальными. Он смеется и приближается к светловолосой женщине, чтобы что-то сказать настолько близко, что это граничит с непотребством. Люмин отворачивается к бутылкам. Это не её дело. — Насколько я знаю, он был с красными где-то под Архангельском. — Девушка замирает с ликёром в руках.       — А что они тогда здесь делают? — выходит несколько громче, чем хотелось бы, и несколько посетителей оборачиваются на них. Джинн пожимает плечами.       — К этому я и говорила — понятия не имею, только если сюда не заслали, — женщина задумчиво смотрит на десяток стаканов перед ней. — Они уже давно ходят сюда, но, в любом случае, будь осторожна.       — В Америке пока нет борьбы против коммунистов, — говорит Люмин уже ей в спину.       — Пока нет, — соглашается она. — Но ты и сама знаешь, какой переменчивый сейчас мир.       Рабочий день Люмин длился до пяти утра, большинство посетителей расходились после четырех. Венти попрощался со всеми ближе к половине пятого, вновь возвращаясь к стойке. — Разбавленный яблочный сок, — юноша устало уперся руками в стойку. Лиза отлучилась, сказав, что вернётся уже после окончания смены проверить запасы, поэтому Люмин потянулась за бутылкой сидра под стойкой. В полу-тёмном помещении почти никого не осталось, не считая той компании русских и каких-то одиночных посетителей, поэтому девушка считала, что с первым днём успешно справилась. — Делай всегда коктейли, глаз у тебя ювелирный. — Бормочет он, едва не засыпая над кружкой. Еще вечером Люмин украдкой спросила, может ли Венти вообще по возрасту пить, когда узнала, что тот на пару лет её старше. Тогда она, честно, удивилась.       Люмин потянулась, осматривая рабочее место, сверкавшее чистотой: даже пепельницы она успела помыть. На часах было без десяти пять, Венти давно ушёл, а в зале остались лишь несколько девушек из персонала, занимающиеся уборкой. Она окликнула одну из них, Ноэль, и та подняла большой палец, когда Люмин сказала, что уходит.       Всё таки Кейа ей сильно подсобил, предложив место у Джинн: жила она всегда в паре кварталов от места работы, хотя относительно её деревни это было огромное расстояние. Чикаго находился в северном районе страны, и Люмин ведёт плечами, чувствуя холодный порыв ветра. Ей даже не верилось, что буквально вчера утром она только ступила с борта на берег. Неожиданно сзади девушка почувствовала толчок: слабый, чтобы толкнуть, но ощутимый, чтобы почувствовать сквозь мех тонкой шубы. Она резко оборачивается, готовясь напасть на противника, однако видит знакомые рыжие волосы, и всё равно замахивается, в последний момент одёрнув руку. Тарталья смеется, поднимая руки в мирном жесте       — Я могла ударить тебя, — говорит Люмин вместо приветствия. Тарталья на секунду замирает, смотря на развевающиеся светлые волосы.       — Хотел бы увидеть в следующий раз. — Люмин про себя отвешивает себе оплеуху. Слишком фамильярно они разговаривают для людей, которые знают лишь имена друг друга.       — Мы не знакомы, чтобы обещать следующий раз, — девушка складывает руки в недовольном жесте. Сейчас пять утра, она стоит на пустой улице с мужчиной — только это уже является поводом для огласки. Люмин надеется, что таких слухов не будет, так как они могут привести непосредственно к подпольному бару в сухой закон. Ей не хотелось бы навредить Джинн после первого же рабочего дня.       — Позволишь проводить? — Тарталья протягивает руку, и Люмин понимает, что она может отступить, сказать "нет" и уйти, однако что-то внутри противится такому сценарию, и девушка отвечает, протягивая ладонь. У неё нет ни единой причины доверять ему, но Джинн говорила, что они постоянные клиенты. Даже если она и новенькая, не стал же бы кто-нибудь из них вредить ей сразу, верно? — В Румынии такие же холодные ночи?       — Не то, что в России, — бормочет в ответ Люмин, вспоминая один случай. Это был первый месяц после курса сестёр милосердия, когда её сразу забросили на передовую в Добруджу. Сентябрь был слишком холодным по меркам их климата, а постоянные нападения болгар лишь усугубляли общую обстановку. Люмин не любила холод, потому что трупы не разлагались, и зачастую их не было видно в земле или траве, и девушка не раз наступала на них по неосторожности, продавливая мягкую плоть бедолаги. Раньше она ощущала страх и отвращение, сейчас же — безразличие. Её это почти не пугает. — Лучше холод, чем постоянная жара.       — Почему же?       — Раны на живых людях не так гниют.       Дальше они шли в тишине, но несмотря на сказанное, не чувствовалось смущения или неловкости. Тарталья и так знал это, просто ему нужно было услышать мнение Люмин.       — Ты сильно отличаешься от здешних светских барышень, — говорит Тарталья, когда они, наконец, достигли уже знакомого дома. Люмин смотрит вопросительно, и он смеется, очаровательно, по мнению девушки, сощурив глаза. Она скрывает появившуюся совсем не из вежливости улыбку, потому что смотря на него хотелось смеяться, и её это на миг пугает. После потери Итэра последнее, что делала Люмин, это радовалась. Может быть, поэтому её и тянет к этому человеку. — Они бы щебетали обо всём, пока шли до дома, после чего осыпали бы благодарностями, или даже, — он подмигнул, — пригласили бы на чай. — Люмин фыркает, не ведясь на провокацию, но не отворачивается. — "Мыльная пена", к счастью, очень популярна.       — Вы тоже отличаетесь от белой интеллигенции, — Люмин мягко улыбается, видя в чужих глаза на секунду промелькнувшее удивление, сменяемое восхищением. Тарталья выпрямляется, смотря на девушку. — Не знаю, почему вы подогреваете слухи о принадлежности к красным, но люди возненавидят коммунистов, вот увидите, лучше скажите всем правду.       — Как же люди любят делить, — рассуждает он. — Белые, красные, интервенты. Можно было бы гораздо проще.       — Вы боролись за Белую гвардию.       — Я боролся против объединившейся неграмотной части населения, — поправляет девушку Тарталья. — И там уже было всем всё равно: белый ты, красный, даже чёрный, уверен, подошёл бы.       — Новое Правительство не оценило такой порыв? — Тарталья неопределенно махнул рукой, и Люмин восприняла это как согласие.       — Умная девчуля, далеко пойдешь, но, — он наклоняется из-за разницы в росте близко-близко и произносит приглушенно. — Будь осторожна, не все такие добрые, как я, когда раскрывают их секреты.       — Ты и не пытался их скрыть, — отвечает Люмин, не отводя взгляда от голубых глаз. Тарталья на секунду наклоняется ближе.       — Понятия не имею, о чём ты, — вмиг он обретает прежнее игривое настроение и отступает на шаг. У Люмин горит лицо, а ещё только сейчас она понимает, что задержала дыхание. Уже давно никто не нарушал её душевного равновесия. — В следующий раз готовь бутылку вина. — Он салютует от виска двумя пальцами и, не дожидаясь ответа, скрывается в темноте улицы.       Люмин стоит в неосвещенном коридоре, сжимая ключи в руках, ещё какое-то время, после чего мотает головой, решая обдумать позже. Сегодня у неё ночная смена, поэтому нужно немного поспать.       Следующие пару дней выдались слишком сумбурными, наполненные неизвестным и оттого интересными. Днём у девушки было достаточно времени, чтобы осмотреть центральную часть города и на часть денег купить себе соответствующую местной моде одежду, сильно отличающуюся от послевоенной французской или немецкой. В сравнении с её деревней, город поражал своими высотками, кучностью людей, несмотря на недавнюю эпидемию, и красотами пейзажа. Рассказать кому в разрушенной Европе — не поверят, что в Америке всё цветет и кругом изобилие. Даже газетчики уже забыли про ужасы испанки.       Иногда Люмин казалось, что она живёт двойной жизнью: днем гуляет, рассматривая широкие улицы, а ночью разливает алкоголь по стаканам. Кейа посмеялся с её утверждения и попросил налить ещё. Раз брат был соучредителем этого бара, то и выпивка давалась бесплатно. Люмин было не жалко, честно. Также Кейа часто составлял компанию, если был не занят, в вечернее время и даже сводил девушку в Грант-парк, который настолько впечатлил её, что всю последующую ночь она едва не роняла стаканы. Это было действительно прекрасное место.       В любом случае, за последующие две недели Люмин полностью освоилась в новом городе и коллективе, который принял её очень тепло, в том числе и те, кто занимался поставкой алкоголя: вечно оптимистичная Эмбер и тихая Барбара, бывшая сестрой милосердия при Больнице. Джинн даже дала ей ключи от дверей на втором этаже и подсобки, чтобы девушка, в случае каких-либо проблем, могла переночевать в одном из свободных помещений. Люмин знала, что Кейа, несмотря на ауру загадочности, очень вряд ли сделает ей сюрприз в виде неожиданного выселения. По крайней мере, если такое произойдет, то Джинн задаст ему знатную трепку. Она-то умеет такое.       Впервые за пару лет Люмин действительно восстановила некое подобие душевного спокойствия, правда с небольшим "но". Этим "но" являлся Тарталья, с которым она, вроде как, сошлась во взглядах. Как думала Люмин, приходил он со своей компанией ежедневно, однако потом Лиза на ушко по секрету сказала, что нет, приходит только в смену Люмин, а работали они два через два. Лиза за выходные впервые за два года едва ли её не на руках носила, поэтому такую информацию говорила без утайки. Люмин лишь пробормотала в ответ, что ей это не сильно интересно под многозначительный кивок Лизы.       Приходила та компания в одном составе где-то в середине ночи, когда музыканты, к которым причислялся и Венти, уже разогрелись, как и большинство посетителей от алкоголя. Люмин следила за ними, как ей казалось, украдкой: в конце концов, она помнила наставления Джинн, и даже если Тарталья раскрыл себя, то это могло не относится к другим. Но платили они честно, добавляя хорошие чаевые, учитывая, что Чайльд почти всегда подходил к ней для разговора отдельно и в карман незаметно клал монеты. Люмин это не особо нравилось, как и тот факт, что он провожал её после смены, но она не противилась: это не обязывало девушку к чему-либо, Тарталья сразу сказал бы такое. Джинн после первой такой прогулки до дома в чужом сопровождении без особой тактичности прямо спросила, что между ними происходит, и Люмин ответила ей честно, что не знает. В ответ ей лишь покачали головой.       Этот вечер не сильно отличался от других, не считая отсутствия большей части главного персонала в виде Лизы, Джинн и Эолы, которая, справедливости ради, вообще не появлялась в баре по причине её работы с полицейскими. Люмин несколько волновалась за сегодняшний вечер, хотя повода не было. Даже Венти отсалютовал ей перед началом, сказав, что за лучшими коктейлями стоит обращаться к девушке за барной стойкой. Неожиданно, но несколько человек из компании русских одобрительно похлопали. — Вот уж не думала, — пробормотала девушка и продолжила начищать стойку. Всё шло спокойно, пока один из новых посетителей, кажется, знакомый у Лизы не начал спор на громких тонах со Скарамуччей. Люмин навострила уши, а как только тот вскочил, то сразу же переметнулась через стойку. У неё не было особой физической подготовки, но военно-полевая жизнь научила многому, хотя сейчас сыграл, скорее, фактор неожиданности. Новенький был мужчиной, выше и шире в плечах Люмин, однако она смогла повалить его, когда он почти ударил кулаком юношу, а после заломить руки так, что тот взмолился остановиться. Музыканты прервались, а приглашенная недавно Синь Янь спрыгнула со сцены и протянула непонятно откуда взявшуюся веревку. Люмин подняла руку к девушке, чтобы взять вещь, и удерживаемый человек успел вскинуть руку, ощутимо угодив в скулу, что на секунду она была оглушена. Затем Люмин напряглась, и хотя человек внизу брыкался, но она ещё помнила, как останавливала военнопленных, поэтому схватилась крепко, чтобы узел получился добротным. — Scuză-mă . — Неосознанно сказала она на родном языке и коротко поклонилась группе русских. Девушка поднялась, чтобы оттащить связанного, однако увидела на себе с десяток взглядов, в которых сквозило уважение. Люмин не знала, как реагировать на такую реакцию, поэтому вновь обратилась к телу, когда чужая ладонь мягко заставила отстраниться. Тарталья, ну, конечно, хотя сейчас Люмин ему сильно благодарна, потому что место удара саднило, а голова продолжала немного кружиться. Не сговариваясь, Тарталья поднял человека, который заметно успокоился в мужских руках, и Люмин отвела их в подсобное помещение, благо Джинн дала ключи. Точно, девушка устало приложила ладонь ко лбу, ей надо будет отчитаться Джинн утром.       — Сильно болит? — перед ней оказался Тарталья, и Люмин заметила, что тот уже сбросил человека на диван, и тот почти сразу задремал. Он взял её осторожно за подбородок, повернув в сторону так, чтобы видеть небольшую ссадину, оставшуюся от кольца на кулаке, и шикнул себе под нос что-то на родном языке. За дверью вновь слышалась музыка, и Люмин была рада, что Венти не стал останавливаться из-за такого пустяка. — Это не пустяки. — Девушка поняла, что последнее сказала вслух, и вспыхнула, отстранившись.       — Я в порядке, — говорит она, и Тарталья качает головой, оглядываясь в поисках чего-то. На столе стоит небольшая аптечка для таких случаев, поэтому он достал маленькую банку карбоновой кислоты и марлю , показав Люмин сесть на противоположный конец дивана от спящего.       — Будет больно.       — Уж я в курсе, спасибо, — не может не съязвить она, получив в ответ плохо скрываемую улыбку. С ней обращался так лишь брат, даже когда они вышли на передовую. На курсах от неё требовали отрешенности, холодного ума, даже когда больно и страшно ставить других выше себя. Тарталья вёл себя странно, обращаясь с ней как с какой-то фарфоровой куклой или глиняной чашкой, Люмин просто не могла не расслабиться рядом с ним. Ссадина получилась неприятная: обеззараживать её оказалось больно, а скрывать даже волосами не получится. Видя, как девушка нахмурилась, Тарталья подул на рану, чтобы не так болело. Люмин не смогла объяснить тёплое чувство от этого небольшого жеста.       — Ты была изумительной, — говорит Тарталья, прикладывая марлю. — Фантастика! Знаешь, Фатуи может никак и не отреагировали, но запомнили тебя точно.       — Не сильно хотелось, — отвечает она, немного смутившись от чужой похвалы. Люмин оборачивается на спящего человека, и Тарталья одобрительно хмыкнул. — Что?       — Узел хороший, даже я бы так не смог. — Люмин вспоминает три месяца курсов сестер милосердия, где, по ощущениям, половину времени отводилось узлам, их завязке и развязке, когда разрезать нет возможности. Тогда девушка впервые мысленно поблагодарила обучавшего её старика, который был вечно недоволен результатами работы.       — А что вы вообще делали на подготовке? — Люмин прикинула, что Тарталье примерно двадцать один, а значит на начало войны ему было лет пятнадцать. Если брать за условие, что его не мобилизовали после Февральской революции, всё равно он участвовал в Гражданской войне, или хотя бы в некотором её отрезке под Архангельском.       — Её и не было, — Тарталья убрал руки в карманы, приподняв полы пиджака. — Семья поддерживала Царский строй, к нам быстро пришли, как понимаешь, вот и взял ружьё, как на охоте.       — Охотятся на животных, — заметила Люмин.       — А чем не умеющие читать крестьяне отличаются от них? - Тарталья фальшиво улыбается, но девушка буквально видит скрытую под ней злость, отчего замирает. Спросить о причине этого она не решается. — Будем честны, большая часть из присоединившихся красных — бывшие крестьяне, которые после освобождения не получили богатства "здесь и сейчас".       — Считаешь, что после окончания борьбы с белыми большевики собьются с курса?       — Умная девчуля, скорее, — он ведёт одной рукой, показывая отрезок времени. — Уже сейчас они действуют в противовес идеологии, а после смерти Ленина, а она не за горами, кто бы ни пришёл, будут большие жертвы.       Люмин не знала, что ответить. В Румынии вслед за РСФСР нарастало недовольство, и можно было сказать, что в ближайшем будущем будет основана своя коммунистическая партия. Она мотает головой: её это больше не касается. Даже если в США пошла волна настроения в сторону "мировой революции", она не продержится долго. Это страна победившего капитализма, Люмин хватило понять это за пару недель. — Ладно, пошли давай. — Тарталья протягивает её пальто. Их руки на секунду касаются.       — Мой рабочий день ещё не закончен, — отвечает она, но берёт пальто.       — Скажи барду, что у тебя уважительная причина, — он показывает пальцем на своё лицо. — А этого, — Тарталья кивает на спящего. — Оставим сейчас здесь, пусть твоя Лиза им и занимается. — Люмин хотела спросить, откуда он знает, что это знакомый главной в баре, но не успела, так как мужчина уже протянул ей ладонь, помогая встать. Она хочет сказать, что не слабая барышня, сама справится, но молчит. Ей давно не делали ничего приятного даже из уважения.       Люмин выглядывает в общий зал, почти сразу пересекаясь взглядом с Венти. Он понимающе кивает, когда девушка показывает сначала на лицо, потом на подсобку и улицу. Тарталья следует за ней тихой тенью, также кивая своей компании. Люмин интересно узнать одну вещь.       — Чайльд. Тарталья? — На первое имя он не сразу обернулся, в отличие от второго. — Я не уверена, могу ли спросить.       — Я всегда отвечу тебе правду, — Тарталья смотрит прямо на неё. — Это мой уровень доверия тебе.       Люмин, честно, хочет спросить с десяток вопросов. Она не понимает, почему они ведут себя, как давно знакомые друзья. Как Тарталья смог сбежать? Что это за Фатуи, и как собралась такая разношерстная компания. Да и в концов его отношение к ней...       — Ты назвал крестьян животными, — говорит Люмин, не отводя взгляд от Тартальи. — Но я ведь тоже одна из них. — Начинает перечислять она. — Росла в деревне, работала, правда, не в поле, а у родителей, окончила восемь классов и пошла на войну. Чем я отличаюсь от тех, кого назвал ты?       — Ничем, — просто отвечает Тарталья, и Люмин теряется на секунду. — Как и я, любой из Фатуи, хоть сам президент. — Мужчина тянет ладонь вперёд и закрывает девушке глаза. — Все мы животные, если не видеть, что каждый делает. Просто к ним. — Он убирает руку. — У меня личная неприязнь по причинам, которые стоит говорить под сильным градусом. — Люмин кивает, понимая, что он имел в виду. — В любом случае прости, — Тарталья треплет девушку по голове, как ребенка, из-за чего она хмурится и пытается отстраниться, что веселит его. — Не хотел всех приравнивать к одним.       — Всё в порядке, — отвечает Люмин и разворачивается, чтобы начать следовать к дому. Сейчас было около двух ночи, это самое раннее время, когда она возвращалась с работы. Несмотря на электрическое освещение было очень непривычно темно, так как на горизонте в конце улицы даже не пробивался расцвет. Тарталья нагнал её спустя пару шагов. Дальше они шли в комфортной тишине, даже когда Люмин случайно коснулась чужой ладони, после соединившись с нею.       По мнению девушки, к дому они пришли слишком быстро, а судя по остановившемуся в проходе Тарталье, тот думал также.       — К слову, — он задумчиво обвёл потолок взглядом. — Можно задать довольно личный вопрос? — Люмин кивает. Она считала, что смущался тот, кто не был честен с самим с собой. Девушка в бесконечные ночи под артиллерийским огнём в окопах стала максимально честной с собой, поэтому уровень стыда у нее сильно упал, и чтобы действительно смутить Люмин нужно иметь очень богатую фантазию. — Это, конечно, не моё дело, но, — Тарталья абстрактно показал на себя. — Скажу прямо — ты не сильно походишь на румынку.       Люмин несколько секунду смотрела на него, пытаясь выявить несерьёзность в его голосе, после чего хихикнула, сдержав смех. Вот уж не думала. — Брат говорил, что я стану украшением любого табора. — Тарталья вопросительно посмотрел на неё, и Люмин спрятала улыбку. — Если серьёзно, то, конечно, я не румынка. Не по крови. Моя мама говорила, что в детстве её родственники по какой-то причине переехали на север Румынии, а отец, — она на секунду задумалась. — Приехал туда после освобождения с Прибалтики. Меня никогда не принимали за свою в Румынии.       — А зря, — Тарталья опять потянулся к её волосам. — Такую красавицу. — И разлохматил и так выбившиеся пряди, из-за чего девушка вцепилась в чужую руку, пытаясь убрать от себя. Когда он отстраняется, то разворачивается, чтобы уйти. Люмин привычно стоит около двери, провожая взглядом. Неожиданно он оборачивается. — Точно. — Девушка думает, что Тарталья подойдёт к ней, но он стоит на месте. — "Следующий раз" будет сегодня днём, ладно? Вино с меня, приготовь лёд, у вас общий на этаже холодильник. — От словосочетания "приготовь лёд" у Люмин дернулся уголок губ. Всё таки у обоих английский был неродным языком, и такие моменты с головой выдают в них иностранцев, не вспоминая восточный акцент.       — Увидимся, — впервые говорит Люмин на прощание, отчего Тарталья улыбается, вскидывает руку и исчезает в темноте. Девушке нужно приготовиться к сегодняшней встрече.       Люмин просыпается в полдень, чуть позже обычного, и хотя она не знает, когда придёт мужчина, всё равно затевает небольшую уборку. Когда девушка говорит, что квартира маленькая, она имеет в виду то, что заставить комнату блестеть, как перед сдачей в наём, нужно чуть больше часа. Да и у Люмин не так много вещей, которыми можно захламлять дом. Она узнала только спустя несколько дней, что на их деревню был совершен налёт: ни один дом не остался цел. Девушке не сразу дали отпускные, потому что таких вот бомбардировок за день было больше десятка, а находиться на фронте кому-нибудь надо. Когда она вернулась, то от родного места действительно ничего не осталось, а соседка, вытирая платком слёзы, сказала, что никто не выжил, и сама вытащила кое-какие мелкие вещи с нижнего этажа. Люмин приехала обратно в штаб совсем другим человеком, без родителей и отчего дома, а также с пониманием, что обратно она никогда уже туда не вернется. Вскоре ей пришло извещение о смерти брата.       Похрипывая, играла пластинка группы Original Dizieland, ставшие недавно в Чикаго настоящими звёздами. Сама Люмин джаз не сразу поняла: до этого на её слуху были лишь народные песни да классические произведения. Джаз поразил девушку своей свободой и новизной исполнения, а когда песни этого жанра постоянно крутятся в баре к ним нельзя не проникнуться симпатией. Люмин крутилась на кухне, иногда начиная двигаться в такт голове. Конфорки было всего две, зато имелась вместительная духовка, благодаря которой девушка окончательно решила, что будет готовить. У себя в деревне она чаще всего работала с отцом, занимаясь небольшой лавкой, где развозила на лошади продукты. Итэр говорил, что она первая девушка в этой деревне, которая сама управляет таким животным. Люмин лишь улыбалась на этом. Из-за постоянной работы лет с восьми она мало что умела делать по дому, и готовка не входила в сферу её умений.       Когда слышится стук в дверь, время перевалило за четыре вечера, а Люмин только убрала небольшие горшочки в духовку. Она спешит открыть дверь, даже не поправив волосы перед зеркалом, и запоздало понимает, насколько, скорее всего, сейчас растрёпано выглядит. Девушка даёт себе мысленно оплеуху. Вдвоём они переглядываются несколько секунд, после чего Люмин слабо улыбается и отступает на шаг, пропуская гостя. Пока Тарталья оглядывал с любопытством помещении, девушка провела взглядом по нему, пытаясь понять, что не так.       — Тарталья, ты... — Люмин честно пытается скрыть смех в голосе, но не может и улыбается, смотря как у того краснеют кончики ушей.       — Просто молчи, — Тарталья машет ладонью, на секунду прикрывая лицо. — Это всё Пьеро, сказал, что перед такой девушкой у меня нет шансов в обычной одежде. — Люмин всё таки прыскает, отворачиваясь. Костюм-тройка, недавно вновь вошедший в моду, действительно смотрелся на Тарталье изумительно. Люмин, скрыв улыбку, повела его в гостиную, решив, что не станет ещё больше смущать комплиментом.       Люмин почти никогда не принимала гостей, а в Америке это и вовсе был первый раз. Кейа был её арендодателем и мог прийти в любой момент на чай. Сначала Люмин думала, что это подобие проверки: в конце концов, они встретились на корабле беженцев, следующем из Лиссабона. Девушка могла оказаться кем угодно, и подозрения Кейи могли быть оправданными, однако тот поспешил успокоить Люмин, сказав, что присматривает в доме поблизости квартиру для покупки, а к ней забегает, так как она составляет приятную компанию. В любом случае, сейчас Люмин несколько потерялась: не из робости, а скорее незнания, но Тарталья лишь продолжал осматриваться. — Знаешь, сравнивая с местом, где живу я, — Девушка неожиданно поняла, что семья мужчины в прошлом была достаточно зажиточной, её же квартира едва ли дотягивала до уровня среднего звена, и в сравнении она могла вызвать смех да и только. — Это действительно можно назвать домом, куда хотелось бы возвращаться.       — Здесь совсем не так, как было у меня раньше, — пробормотала она в ответ, про себя улыбаясь сказанному. Тарталья говорил с ней прямо и правду, насколько Люмин знала, и он лучше бы промолчал, чем солгал. — Много чего утеряно. — Тарталья кивает, и девушка видит, что ему это знакомо.       — Тоня обожает всякие безделушки, комната была ими захламлена, мама постоянно ругалась на неё за это, — говорит он, садясь на диван и облокачиваясь так, будто сидит привычно в баре. — Говорила, что та, как Плюшкин, и никогда мужа не найдёт. — Люмин хмыкнула.       — Прогрессивное время, — ответила ему девушка, садясь рядом. Тарталья про себя подумал, что в приглушённом свете заходящего солнца Люмин выглядит очаровательно. — Сейчас она, наверное, не спешит выдавать твою сестру замуж.       — Она бы и не смогла – её расстреляли, и это ответ на твой вчерашний вопрос, — Люмин выпрямилась, не ожидая сказанного. Она готова повторить и не раз, что Тарталья выглядит человеком если не беззаботным, то, по крайней мере, близким к этому. Даже учитывая, что он был под Архангельском, где не было настоящей мясорубки, как в Петрограде, например, девушка считала, что он не видел всех ужасов войны. Люмин знала, что значит потерять семью, но врагу бы не пожелала увидеть их смерть вживую. — Я не ненавижу всех бывших крестьян, а только красных. — Закончил Тарталья и обернулся на девушку, осматривая её. Он думал об этом уже не раз и подумает снова: Люмин была будто не от мира сего, даже учитывая сегодняшние тенденции в сторону равноправия. Она не стала распинаться, как сильно ей жаль, что представить себе нельзя его муки, что... Да много можно было бы сказать, но та не стала, лишь положила свою ладонь поверх чужой, и Тарталья почувствовал огромный прилив благодарности.       — Дом в деревне подвергся бомбёжке, — вдруг сказала Люмин. — Узнала об этом спустя несколько дней, а когда вернулась – камня на камне не осталось, представляешь? — Перед глазами девушки вновь предстала картина сгоревших досок, запах гари который до того времени продолжал разгонять ветер. — Ничего не осталось. А потом ещё повестка. — Люмин метнула взгляд в сторону тумбочки. Она так и не смогла выбросить её. Тарталья проследил за чужим взглядом, и с немого позволения взял бумажку. Свидетельство о смерти. — Как только всё закончилось почти пешком добралась до Рейна, а там на поезде до Лиссабона.       — Лишь бы не оставаться, — кивнул он, вчитываясь в текст. Люмин заметила, что Тарталья нахмурился, и уже хотела спросить, что случилось, когда он повернулся к ней.       — Очень страшно, если я возьму на время? — Девушка ответила вопросительным взглядом. — Хочу сравнить с кое-кем в Фатуи. — Люмин нахмурилась, но пожала плечами. Возможно, это поможет ей отпустить Итэра. — Ты что-то готовишь?       — О, чёрт, — прошипела она под смех Тартальи.       — Наша школа.       Люмин метнулась на кухню, сразу же открывая духовку. Она не была верующей, но поблагодарила всех Богов, что ничего не сгорело, и сделала потише огонь. Когда Люмин поднялась, то заметила, что Тарталья стоит в проходе, будто не решаясь зайти. Она подняла руку в немом вопросе. — В России кухня — запретное место для мужчин, я не уверен в ваших традициях.       — Это…Очень странно, — честно ответила Люмин. — Всё в порядке, у меня часто готовили отец и брат.       — Пахнет вкусно. Что это? — Тарталья садится за стол, который, в теории, должен стоять в столовой, но из-за малых размеров квартирки, её не было. — Если в горшочках, то похоже на рагу.       — Расол, — Люмин разливала горячую воду по кружкам, добавляя несколько листьев чая из собственной коллекции. В Португалии она впервые встретила китайцев, очень удивляясь разительной перемене во внешности и языке, но в итоге купила несколько видов чая себе на будущее, впервые воспользовавшись долларами, а не марками. Когда Люмин обернулась, то наткнулась на вопросительный взгляд. — Что?       — Ты залила туда воду из-под огурцов? — Девушка остановилась с двумя кружками в руках, не зная что ответить. То, про что он говорит – это saramură. Люмин поставила злосчастные кружки на стол и в двух словах объяснила, что сейчас готовится. Под конец она не могла сдержать улыбки, когда пришло осознании в недопонимании друг друга из-за языкового барьера. — Это рагу, у нас, по крайней мере. — Тарталья положил локти на стол, придвигаясь ближе, и рассказал примерный процесс приготовления. Люмин задумчиво покачала головой.       — Когда вы делаете рагу, то разрезаете овощи, а в расоле – кладете чищенные, целыми кусками, — она абстрактно взмахнула рукой, пытаясь объяснить. Справедливости ради, Люмин не знала тонкости готовки, но всё равно не хотела упасть в грязь лицом. Она сделала глоток чая. Девушка редко с кем-то разговаривала, а если речь заходила о бытовых вещах, то на лице собеседника в короткое время появлялось скучающее выражение лица. Тарталья не выглядел притворно заинтересованным, но и не задумывался о своём. Он хмыкнул, поймав на себе чужой взгляд. — Я почти вижу, как ты хочешь сказать, что мы собрались не чаи гонять. — С самым милым выражением лица сказала Люмин.       — Читаешь мысли, но, — Тарталья кивнул в сторону духовки. — Сначала вкусное, а потом всё остальное.       — Тогда сигареты были бы первыми, — о, сколько же Люмин воевала со штабом, требуя такого же размера пайка, как и у мужчин. И дело было не в отсутствии сигарет, а в урезанном и без того маленьком количестве мяса и овощей. От вида гречки девушку воротило спустя две недели каши с ней. Когда же их женскому отряду, наконец, выдали такой же паёк, что и мужчинам, внутри оказались также и сигареты, к которым Люмин пристрастилась на оставшееся время боевых действий. Для неё они были символом бедствия и смерти, однако одновременно и передышку, и заслуженный отдых: последнюю она выбросила недокуренной с борта корабля в Лиссабоне. Больше к ним не притрагивалась.       — Нам в последние месяцы стали деревянную стружку смешивать, — скривился от воспоминания Тарталья. — Тоже хранишь портсигар?       — Да какое там, — усмехнулась Люмин. — Нам выдавали их поштучно, завернутые в бумагу. Хорошо хоть не промокшие.       — Сохранила несколько? — девушка кивнула. — Потом достанешь – пригодится.       Последующий час вдвоем они разговаривали, в основном рассказывая старые истории.       Так, Люмин узнала, что Тарталья впервые во Франции, откуда эмигрировал из Бреста, попробовал чизкейк и ему настолько не понравилось, что он впервые в жизни отказался платить за то, что «блюдом даже назвать нельзя». Ему не сильно нравилась оперная музыка, но Тоня постоянно водила его на мюзиклы и балеты, что нехотя он знает большую часть репертуаров. Тот же джаз гораздо разнообразнее и интереснее, особенно чикагский. По его словам, в Чикаго джаз буквально играет новыми красками, и даже Новый Орлеан не сравнится с ним. Люмин рассказала про пару наиболее понравившихся исполнителей и даже пообещала позже отдать парочку пластинок.       В свою очередь, Тарталья узнал, что до шестнадцати лет Люмин вообще не выезжала из деревни, поэтому знала лишь музыку их местного оркестра. Она успела окончить в последний момент школу, после чего сразу отправилась на фронт в сестры милосердия. Ей нужно было знать много иностранных терминов, поэтому за короткое время она подтянула свой английский, а после и французский, хотя второй из-за того, что в её отряде было много русских, большинство которых владели им свободно. На немецком говорила её мать, поэтому она переняла и его. На это Тарталья с уважением покачал головой: сам он владел французским, немецким и английским в силу статуса и соответствующего образования. Учитывая происхождение девушки, было удивительно, что она достаточно легко выучила французский и английский, да и в обычном разговоре отличалась остроумием. Если бы не отличительная прямолинейность Люмин, Тарталья бы решил, что она где-то недоговаривает.       Уже позже поужинав, когда Тарталья заставил девушку буквально покраснеть из-за похвалы блюда, они переместились обратно в гостиную, где мужчина достал бутылку с тёмной жидкостью. — Это Иоганнисбергер Кохсберг? — Тарталья обернулся, не скрывая удивление. Он считал себя знатоком вина, однако едва ли не последнее, чего ожидал, так это быстрого его раскрытия.       — Четырнадцатого года, из подвалов Мумма, — Тарталья откупорил бутылку, разливая в заранее заготовленные бокалы вино. Не слишком холодное, но и не теплое. В самый раз. — Мне можно поинтересоваться, откуда тебе оно известно? Скажу честно, ты не выглядишь, как человек, который разбирается в вине.       — Я и не разбираюсь, — соглашается девушка. — Пол года жила в Париже, а два месяца работала, знаешь, в тех самых фешенебельных отелях, где подавали такое вино.       — Получилось забыться от передовой? — Люмин покачала головой.       — Стало только хуже, зато теперь немного разбираюсь в алкоголе и закусках к нему.       — Тогда что подойдет к этому? — он протянул ей бокал, который она задумчиво обвела взглядом.       — Очень хочу икру, но она не подходит к вину, — Люмин на секунду задумалась. — Страсбургская гусиная печёнка с трюфелями. В конце можно добавить голландский сыр. Он подчеркнет букет вина. — Последнюю фразу девушка сказала, манерно выпрямившись и сделав высокомерную гримасу, явно пародируя кого-то. — Марабу, славный малый официант, жаль, что потом уехал в Германию.       — Тогда слава Пьеро, он почти угадал твои слова, — Тарталья достаёт несколько свёртков, и Люмин старается не улыбаться, настолько это по-домашнему выглядит. Да и тот факт, что мужчина готовился, как минимум, порадовал девушку. — Немного остэндской камбалы, получена только утром, салат по-бельгийски и картофель с петрушкой. Ну и, конечно, голландский сыр.       — Вот это да, — Люмин не может сдержать восхищения, смотря на стол, ломящийся с яств. — Ваш глава явно не скупится на советы.       — Первый и последний аттракцион щедрости, — Тарталья откидывается на спинку дивана рядом с Люмин. — Проснулась совесть после того, как гонял нас с подготовкой еще в России.       — Так у вас же не было подготовки, — Девушка повторяет его позу, совсем расслабляясь после первого глотка вина.       — Формально – нет, — Тарталья вскидывает ладонь. — Отец, когда узнал, что я собираюсь выступить за белых отдал на попечение знакомой тебе Синьоре, а она уже находилась под покровительством Пьеро.       — Фатуи создались ещё в России. — Тарталья отрицательно качает головой. — Частично?       — Я был последним из пришедших, однако с большинством встретился спустя год-два официального создания группировки.       — На via dolorosa?       — Иногда мне кажется, ты уже знаешь всю подноготную, — Тарталья улыбается уголком губ и треплет девушку за волосы, и та уже не сопротивляется.       — Все сбежавшие встретили знакомых в Америке на пути из Голландии в португальские порта.       — Верно подметила.       Окна были раскрыты настежь. Люмин помнила, как два месяца жила в Рейнской республике, где у комнаты, которую она снимала, были выбиты стекла. Каждый вечер девушка проверяла, на месте ли чёрная бумага, которой она перетягивала окна, потому что было не редкостью, когда ночные зеваки пытались заглянуть через этот полог. Люмин тошнило от них, но выбора другого у неё не было: её поддельные документы позволяли жить в Рейне эти два месяца.       — Как хорошо, что Джинн даже не посмотрела в документы, — вместе с Тартальей они вдвоём устроились на узком диване. — Была возможность представиться настоящим именем.       — Аякс, — неожиданно сказал он.       — Что?       — Моё настоящее имя, — несколько смущенно пояснил он. — Не знаю, чем оно не понравилось человеку, который оформлял поддельную визу, пришлось сменить.       — Аякс мне нравится больше, — пробормотала в ответ Люмин, повернувшись лицом к мужчине. На секунду боковым зрением она увидела на полу допитую бутылку вина, а также уже пустую из-под коньяка, которую девушка достала из своих запасов. Не то чтобы она собиралась пить это в одиночку. — Насколько безрассудные поступки можно оправдать алкоголем? — Люмин поднялась на локтях, уже давно нарушив все существующие правила приличия. Тарталья поймал её взгляд. — Иди сюда.       Она почти нагая сидела сверху, пытаясь немного контролировать процесс, и Аякс почувствовал её всю. В этот миг они оба лишись своих имён, приобретя все на свете. В них вспыхнул и прожог в груди дыру яркий свет, и они поняли, что разлука и возвращение, обладание и потеря, жизнь и смерть, прошлое и будущее – едины и что всегда и во всем присутствует каменный и неистребимый лик вечности. На секунду Аякс будто потерял землю под ногами, однако руки Люмин, которые он удерживал своими ладонями, вернули его к ней. Прикосновения, кажется, искрились.       — Из Рейна в Северную Францию, там в Париж, оттуда можно было или к Средиземноморью, или через Бордо и Пиренеи в Испанию и Португалию, — Люмин перебирала рыжие волосы, пока Аякс уткнулся куда-то ей в ключицу, изредка оставляя невесомые поцелуи. — Даже не верится, что ты в Бресте смог получить билеты на корабль, ещё и целой группой.       — Помог один богач, не поверишь, из Китая, если когда-нибудь он приедет в Штаты, то познакомлю, — сонно ответил он. — Такие знакомства полезно иметь. Люмин не удержалась от смешка.       — А ты бы не хотел вернуться в Европу? — Тарталья мотнул головой.       — Тебя бы хотел отвезти в Россию, но – сама понимаешь. — Люмин не могла не согласиться. Девушка не знала, насколько сильна большевистская партия и её позиции, но раз она смогла свергнуть императорскую семью, бороться против иностранцев, наверное, они обладали большой мощью. Люмин была далека от политической сферы в силу своего положения, однако, если задуматься, она, скорее, сторонница мягкого метода, реформаторского. — А ты куда хотела бы?       — Финляндия стала независимой, она похожа на Россию?       — Совсем нет, может отдельные традиции, да и только с северной частью до Урала. Они как, — Аякс всплеснул рукой, однако сразу вернул её на плечо девушки. — Ты считаешь Валахию полностью румынской?       — Наверное, всё таки да, — медленно начала Люмин. — Она долго находилась в подчинении османов, однако традиции и язык остались прежними. — Пояснила девушка.       — Финляндия, Польша, Прибалтика — также, находились в подчинении Российской Империи, а после приобретения независимости вновь стали прежними.       — Представляю, сколько бы ругалась мама, узнай, что я веду такие разговоры, — Люмин усмехнулась, оставив поцелуй на макушке, и отстранилась. Теперь они лежали друг напротив друга, и Аякс думает, что Люмин — первая женщина, которая выглядит спокойно в постели с другим человеком. Эта мысль веселит его, и он не удерживается от улыбки. — Что?       — Ещё раз думаю, насколько ты отличаешься от здешних барышень, которые краснеют и ахают, если к ним приблизиться ближе, чем на метр, — он убирает мешающую прядку с лица девушки.       — Только с тобой.       — Что?       — Только с тобой мне было не страшно или стыдно, — Люмин говорит это слишком честно и прямо, с таким выражением лица, будто это очевидная вещь, что Аякс не выдерживает и притягивает её за плечи к себе, коротко целуя в лоб.       — Нет, правда, ты меня погубишь.       После этого жизнь Люмин слишком сильно изменилась.       Для неё было самым странным то, что в баре никто не удивился их неожиданно, по мнению девушки, завязавшимся отношениям. Она вообще не хотела это афишировать, хотя и Аякс ткнул её локтем на эти слова, однако в первую же смену Лиза под утро налила ей и Тарталье по стопке, вскрикнув, что поднимает стакан за подругу, которая, наконец, нашла себе суженного. Аякс, которого Люмин на людях продолжала называть Тартальей, поднял стакан вместе с ней, а девушка устало упала на стойку, потому что все присутствующие загалдели в поздравлении. — Ты не можешь это поддерживать. — Люмин чувствовала, как Аякс перебирает её пальцы в успокаивающем жесте. Взгляд поднимать не хотелось. — Не боишься реакции своих Фатуи? — Люмин всё таки приподнялась, глянув на всё ещё настораживающую компанию в углу, почти сразу пересекаясь взглядом с одним из них в очках. Она задумчиво смотрит на молодого человека с мягкой улыбкой, совсем не проникаясь к нему доверием. — А это кто? — Аякс оборачивается, прослеживая за взглядом Люмин.       —А, — тот человек отворачивается, вовлекая в разговор Синьору. — Наш кошелёк, Богач, но можешь называть его Панталоне.       — Почему у вас у всех имена, как в итальянском квартете масок?       — И ничего от тебя не укроется, — Аякс кладёт голову на ладонь, всё ещё не отпуская Люмин, однако их прерывает один из посетителей, заказав «виноградный сок». По мнению девушки, вино Дилюка по праву считается одним из лучших. Насколько она поняла, Джинн и Дилюк были из Германии, только второй имел винное дело где-то в Пфальце. Люмин не знала, участвовал ли он непосредственно в войне, однако что-то подсказывало, что свою винокурню, дом, тот бы не оставил просто так. Она не знала Дилюка лично, однако при встрече очень бы хотела спросить, почему он не вернулся в Европу с деньгами, заработанными в Америке: там не было сухого закона, а также доллары имели большую цену относительно марок из-за начавшейся инфляции, и винокурню можно было бы восстановить, если она разрушена. Когда Люмин отдаёт заказ, то возвращается к Аяксу. — В венецианский квартет, если быть точным.       — Но ведь, — она прерывает его, чуть сжав ладонь. — Я просто всё объединила: Панталоне относится к Северному квартету, — Люмин загибала пальцы. — Тарталья относится к Южному, а Пьеро — не к какому-то конкретно. — Девушка просто пожала плечами. — Если говорить не про кого-то лично, то проще использовать «итальянский».       — Наша глава просто очень любит Комедии дель Арте, — на удивление, говорит это не Аякс, а мужчина позади него. — Очень тонко подметили, юная леди, Тарталья сразу сказал, что вы умны. — Люмин почти вздрогнула, внешне оставаясь спокойной, лишь на мгновение Тарталья почувствовал еë испуг. Он ни разу не угрожал ей действиями Фатуи, но настоятельно говорил не связываться с ними. «Может, сейчас они не делают ничего, за что полиция может их преследовать, но что будет в будущем — не знаю». Люмин не то чтобы устроил такой ответ, учитывая, что Аякс сам состоял в этой организации.       — Люмин, — мужчина берëт её ладонь, оставляя короткий поцелуй на тыльной стороне. Девушка не была из той местности, где особо сохранялся этикет, и хотя она замечала этот жест за другими людьми в Америке, сейчас он был неожиданным. Она лишь усилием воли прямо смотрела на мужчину, не покосившись на Аякса.       — Пьеро, — представляется он, отступая на шаг. Люмин, теперь уже с интересом, рассматривает наставника Аякса, про которого тот, относительно других Фатуи, довольно часто говорил. Он был чем-то вроде его наставника, хотя и не тем человеком, который привел его в Фатуи. А ещё сильным манипулятором. Из-за работы в сфере услуг Люмин могла, не в совершенстве, конечно, но тем не менее сказать в двух словах о человеке по его внешнему виду: эта способность помогала ей угадать желание клиента или настроить на диалог, хотя Лиза гнала таких людей. Сейчас же Люмин скользнула взглядом по чужому гладковыглаженному костюму-тройке, по серебристым из-за преклонных лет волосам и не могла сказать ничего, кроме хорошей финансовой обеспеченности. Держался он тоже спокойно и статно, Люмин в первое время даже удивлялась, что такой человек может забыть в баре, однако главным его предпочтением было вино, но иногда позволял и австрийскую водку. Неожиданно Люмин замерла, после чего вновь всмотрелась в лицо мужчины. Она не отпрянула, но взгляд ее стал жёстче, и Тарталья рядом напрягся, однако девушка лишь мягко улыбнулась.       — Надеюсь, Брашов порадовал вас своими видами осенью, — за короткое время общения Люмин переняла несколько жестов Аякса, поэтому она была уверена, что Пьеро, как он представился, понял, что её эмоции сейчас — блажь. — Хотя Трансильвания всегда красива.       — Вы могли посетить её после, она перешла вашей стране с окончанием войны, — Пьеро ответил ей таким же спокойствием, про себя на секунду восхитившись девушкой перед ней. — Надеюсь, однажды вы примете моё приглашение и присоединитесь на один ужин к Фатуи.       — Обязательно, — Люмин поклонилась, чуть выше, чем требует того вежливость. Пьеро повторяет её жест и возвращается на место. Люмин устало падает на стойку, как и до этого, мученически простонав, что нужно было двинуться в Новый Орлеан или вообще на западное побережье.       — Ты меня заинтриговала, — рядом всё ещё сидит Аякс и приподнимает её, всматриваясь в лицо. — Когда ты успела познакомится с Пьеро?       — Лучше бы никогда не знакомилась, — пробормотала Люмин, освобождаясь от чужих рук. Неожиданно, огромная усталость свалилась на девушку, говорить ей не хотелось от слова совсем, однако и оставлять Аякса без ответов тоже.       — Если не хочешь - не надо, — останавливает её Тарталья, и Люмин вновь мотает головой.       — Я в порядке, — твёрдо говорит она. — Я сама из жудеца Сучавы, это на границе с Трансильванией. — Люмин схематично пальцем показывает на стоянке территорию Румынии. — Трансильвания принадлежала Австро-Венгрии, поэтому когда началась война, то военные действия напрямую затронули нас, хотя Румыния не объявила войну Австрии. Были редкие набеги, но к нашей деревне в горах они не подходили. — Девушка глубоко вздохнула, стараясь вспомнить не самые приятные детали. — В июне шестнадцатого я пошла на курсы сестёр милосердия, а уже в сентябре меня забросили сначала к болгарам в Добруджу, а в октябре — к границе с Трансильванией, так как, якобы, я хорошо знала регион.       — Наступление на Трансильванию закончилось плохо, — Аякс отпил из стакана раннее налитую девушкой водку.       — Очень, — Люмин задумчиво смотрит вперёд. — Сначала, точнее, всё было удачно: мы взяли Брашов. Я прибыла к месту действий в начале октября, когда было понятно, что румынская армия не выстоит против австро-Венгерской.       — И где ты могла встретить Пьеро?       — Не поверишь, но я просто зашла в фешенебельный дом, — Аякс не удержался от усмешки, пробормотав, что это в его стиле. — Десятого октября официально освободили город, но осталось два района, в которых оставались румыны. И в одном из них была я. Нам повезло, как мы думали с отрядом, засесть в хорошем доме, но, — Люмин мотнула головой в сторону Фатуи. — Твой Пьеро был под командованием Штрауссенбурга, важной шишкой, а из всего всего отряда в десять человек осталась одна я. — Аякс подтолкнул к ней стакан, и она осушила его в один глоток, морщась от привкуса, после чего закрыла руками лицо.       — Он навредил тебе? — Аякс берёт её за запястье, мягко отстраняя руки, одновременно давая ей выбор вернуться в прежнее положение. Люмин краем глаза увидела, как второй рукой тот сжал стакан до побелевших костяшек.       — Не считая того, что приставил к стене нас всех, а перестрелял девять — нет. Сказал что-то вроде, — Она махнула рукой. — Не ожидал встретить здесь девушку. Странно, да? Всегда десять девичьей жизни стоили одну мужскую, а тогда будто бы всё поменялось.       — Он тебя просто отпустил?       — Дал пачку патронов, после чего я сама сбежала через окно, — говорить сейчас Люмин несколько проще. Она выехала из страны сразу после заключения Бухарестского мирного договора, из-за отсутствия денег большую часть пути через города она шла пешком или с попутчиками, не решаясь садиться в какой-либо транспорт. Кобленц тогда уже принадлежал США, и Люмин задержалась в нём на несколько месяцев, чтобы попытаться оформить визу на проживание, а может даже и получить работу, однако ей быстро отказали, сказав, что таких беженцев как она тысячи, и использовать аргумент «моя страна разрушена» — нельзя. Тогда она выехала сначала в Майнц, а после через север Франции в Париж, где снова задержалась на рекордные пол года, оформив поддельный паспорт на некую Мэригольд Веснински, а также визу на пятилетнее проживание. Люмин на то время нашла работу в отеле в хорошем районе Парижа, где смогла накопить деньги на все документы, а позже и на билеты до Лиссабона. Из-за наплыва беженцев билет на корабль до восточного побережья доходил до трёхста долларов для третьего класса, поэтому когда Люмин держала в руках бумажку с номером её места, то едва не упала на землю. Она верила, что сможет начать жить заново. На том корабле же она встретилась с Кейей. Люмин знала, что расскажет Аяксу о своих двухлетних скитаниях по Европе, где встретила не один десяток людей, которые были самыми разными: начитанными и нет, сильные духом и слабые. Просто не сейчас. К счастью, у них было время.       Работа в баре продолжалась, однако теперь именно её часто отправляли в «командировки» к поставщикам алкоголя, например, Дилюку. С ним Люмин, к слову, сошлась почти сразу, даже когда на горизонте появился Кейа, и Дилюк предпочёл игнорировать своего, оказывается, приёмного брата, с которым они в ссоре. Сама винокурня находилась около Техаса, и девушка впервые столкнулась с таким явлением, как расизм к чернокожим. Она прибыла из Старого Света, где к чернокожим людям относились не то чтобы как ко всем, но без видимой неприязни. Хотя у Средиземноморья и Пиренеи, насколько Люмин была осведомлена, к ним относились гораздо лучше, чем, например, в той же Румынии. Сегрегация во всём — первое, что бросило в глаза Люмин, когда они прибыли в Даллас, а после выехали за город на юго-восток. Она не ожидала, что будет сидеть на первом месте в автобусе, и при свободных соседних местах, чернокожие люди стояли рядом. На неё косо смотрели, когда Люмин шла по одну сторону улицы с ними, а после даже вошла в одно кафе, хотя и их отсадили в другой зал. Люмин сталкивалась с дискриминацией в Европе по отношению к евреям или даже румынам, но она исходила от отдельных людей, а не целой страны с её законодательством. Дилюк на вопрос девушки лишь пожал плечами, сказав, что ему всё равно, кто работает, лишь бы он был эффективен. Всей винокурней заправляли девушки, и если бы начальником был не Дилюк, которого, кажется, волновала только его рабочая деятельность, у Люмин возникло бы пару вопросов.       Люмин встретила много интересных личностей, начиная от Дионы, заправлявшей сетью крупнейших нелегальных баров на восточном побережье, Бэй Доу, которая занималась поставками алкоголя из Старого Света и Австралии, заканчивая Янь Фэй, занимавшаяся юридической защитой Джинн. Все они были яркими людьми, с которыми даже относительно тихая Люмин могла действительно повеселиться.       Ездила она в такие «командировки», конечно, с Аяксом, которого, как предполагала Люмин, в строгой форме наставила Джинн спустя пару недель их отношений. Тарталья с рукой у сердца пообещал, что не оставит девушку на обочине одну, а в случае чего отстоит честь (хотя все знали, что Люмин прекрасно отстаивает себя самостоятельно). В любом случае, такие поездки разные концы страны довольно сильно сплотили их. Аякс говорил, что больше всего ему нравился Орегон и Мэн, так как они своим климатом напоминали Россию осенью. В свою очередь, Люмин оценила южные штаты, особенно около Атлантического океана.       Весной они на день остановились в Мэрилэнде, где находилась большая румынская диаспора. Аякс не сильно понимал её отсутствие заинтересованности в поиске земляков в другой стране, однако не настаивал. Он очень часто слышал короткие фразы на чужом языке, поэтому сейчас, когда они зашли в чужой район, ему было интересно, что будет делать девушка. Проходя вглубь, можно было найти много магазинов, мало чем отличающихся от чикагских или бостонских, однако на незнакомом ему языке.       — Scuză-mă, te rog — голос Люмин всегда меняется, когда она переходит родной язык, становится более тонким и звучным, и честно, Аяксу очень нравится это. Они с Люмин подходят к прилавку с фруктами и берут воду, и девушка даёт на несколько монет больше нужного. — Mulţumesc mult .       — Mulţumesc , — благодарит женщина, низко кланяясь.       — Это был обмен благодарностями? — Аякс не часто, но слышал, как в баре или на улице задумавшись Люмин отвечала такой фразой. Девушка кивает. — Мултумеск? — Люмин прыскает от произнесённой фразы. — Я, вообще-то, стараюсь.       — Мулцюмеск, — мягко поправляет она. Аякс повторяет за ней, даже попадая с интонацией. — Ты же говоришь на нескольких языках?       — С чего ты так решила? — Ну, — Люмин неопределённо ведёт плечами, после чего берёт чужую ладонь. Район не самый благополучный, так она себя чувствует более безопасно. — Ты из России, значит, знаешь русский. Ты сам говорил про хорошее образование, а большинство книг в университете на французском и немецком. Просто предположила.       — Вот за это ты мне и нравишься, — Аякс свободной рукой легонько щелкнул её между бровей, разглаживая хмурую складку. — Но ты права: четырьмя языками владею свободно, в эмиграции попробовал китайский.       — Сложно? — Люмин правда было интересно: английский пришёл к ней незаметно во время частых разговорах с русским полком. Она слышала много других языков, когда направлялась во Францию, но кроме нескольких разговорных по типу "je suis etranger aidez-moi, a arriver a l’hotel" французский ей особо не дался, хотя девушка и не приложила особых усилий. Ей пришлось за полгода жизни там подружиться с ним, и хотя она не сказала бы, что владеет французским свободно, но, по крайней мере, на уровне эмигранта.       — Нужна постоянная практика, — ответил ей Аякс. — Или быть мормоном.       —  C'est sûr , — пробормотала Люмин в ответ, вспоминая слова, которые чаще всего говорила во Франции. В начале работала-то она в отеле, где останавливались в основном эмигранты, особенно русские, поэтому поднатаскать французский без восточного акцента не получилось даже спустя два месяца в хорошем заведении.       — Tu connais le français?       — Je sais pas. Je dis que Caya et les clients de l'hôtel se souviennent de Moi .       — Étonnamment , — Аякс притянул девушку ближе за руку. — Tu es infiniment talentueuse, et ne dis même pas qu'il n'y a pas de compétences linguistiques. Vous devriez apprendre, je suis sûr que vous maîtriseriez rapidement l'allemand ou le français. Ils sont simples . — Его голос был спокойным и чётким, а акцент правильным, будто бы французский был его родным языком.        — Je ne comprends pas ce que tu as dit , — она не опустила смущённо голову, но понимала, что не стоит пытаться меряться знаниями с человеком, который свободно владел языком. Но не попытаться она не смогла. Учитывая количество эмигрантов в нынешнее неспокойное время, по мнению Люмин, возможно, стоило бы подтянуть языки для лучшей коммуникации. Да и когда-нибудь она хотела бы, если не навсегда, но вернуться в Европу, даже в тех места, где воспоминания пробирают до слез. Люмин понимала и осознавала: она не американка с их потребительским менталитетом, на периферии сознания теплилась надежда, что когда-нибудь всё закончится, Старый Свет отстроится, а Веймарская республика поддастся послевоенному настроению, когда человек только и наслаждается, что свободной и мирным временем. Одновременно рациональная её часть понимала: она вряд ли вернется в Европу, даже проездом, а если такое и произойдет ей не к чему или не к кому ехать. Веймарская республика, учитывая её унизительное настоящие относительно великого прошлого, не сможет оставаться в таком положение, да и наличие красных соседей в виде РСФСР не сопутствовали миру, особенно с лозунгами о мировой революции последних. Люмин сама не заметила, как погрузилась в мысли, явно поникнув.       — Что случилось, scânteia mea ? — Люмин удивлённо вскинулась. — О нет, я не знаю румынский, прочитал в какой-то книжонке.       — Эминеску или я ошибаюсь?       — Не обижайся, но, — он примирительно положил ладонь ей на плечо. — Но в Румынии не так много хороших и, — дослушай меня, — известных авторов. — На середины фразы Люмин уже хотела недовольно сложить руки на боках, но опустила их. Аякс был прав, и девушка не могла поспорить, что вне страны по пальцам можно пересчитать более-менее известных румынских авторов. — Не хотела бы объяснять мне свой румынский, а я бы попробовал тебе французский с русским?       — Почему нет, — Люмин просто пожала плечами, и они продолжили путь.       Каково же было её удивление, когда спустя пару дней после возвращения, Аякс принёс после очередной её ночной смены несколько книг, со стороны казавшиеся огромными фолиантами. Люмин даже подумала, что это не ей, однако мужчина держал их двумя руками перед собой, продолжая буднично рассказывать о прошедшем дне, провожая её к дому. Книги позже оказались на журнальном столике, и только тогда девушка обратила внимание на обложку. — Аякс, ты же не серьёзно.       — Серьёзней некуда, scânteia mea, — о, а вот с этим обращением он зачастил. Люмин долго считала, что со стороны выглядит слишком эпатажно, однако было приятно, даже когда Лиза завалила вопросами о том, почему тот заладил называть её так. Это было очень личное обращение, и Люмин действительно не знала, что будет делать, если Аякс внезапно пропадёт. Девушка пристально следила за действиями Фатуи, однако те либо никак не выдавали себя, либо действительно их план по возвращению Царской России был отложен на более поздний срок. Джинн, однако, как то обмолвилась, что Фатуи неожиданно активизировались, поэтому они, на пару с Люмин, стали напряжённо ждать развязки. Допрос (возможно, и пристрастием) Аякса закончился неплохо, и тот лишь сказал, что Богач хочет съехать в более хороший район, поэтому достаёт деньги, а пока поселился жить в каком-то отеле в центре Чикаго. Люмин не хотела знать про необходимые цифры, лишь устало легла на чужую грудь. Такое объяснение её успокоило на какое-то время. И видимо, у Аякса много времени, раз уж он с таким рвением отнёсся к, казалось бы, шуточному предложению. — Разбиваешь мне сердце, если думаешь, что я не хочу понимать тебя всегда.       — А как же загадочность, — она с интересом садится на диван и тянется к книгам. Три про русский язык, но две написаны на французском, четвёртая обучала румынскому. — Даже удивительно, что ты нашёл хоть что-то на английском.       — Днём с огнём не сыщешь, — честно признался Аякс. — Зашёл за восьмую авеню, у вас там община, ты бы видела их взгляд.       — Я их понимаю, — негромко пробормотала она, задумавшись к чему это приведёт.       Для Тартальи было великим секретом, как Люмин могла иметь такую хорошую базу во французском языке, с немецким было более-менее понятно: она жила близ границы Австрии. Девушка каждый раз повторяла: работала несколько месяцев в гостинице в Париже, где французы, которых было не так много, разговорят даже мёртвого. И честно, Аякс бы поверил такому объяснению, но она говорила без запинок трудные конструкции. Он вспоминал себя в детстве, и ему было не то чтобы трудно, но довольно часто он засиживался над фолиантом о творчестве какого-нибудь Бодлера на французском. Числительные были отдельной болью. В любом случае, он ведёт к тому, что язык дался ему, если не с огромной трудностью, то десятком бессонных ночей точно. Ещё раз не восхититься Люмин, которая, кажется, не осознавала того, что могла, не получалось. — Ты что делаешь? — Девушка стояла у столика, а позади неё, обернув вокруг руки, стоял Аякс.       — Секундная слабость, — честно признался он, тыкаясь куда-то в шею, слыша мягкую усмешку. — Не расскажешь никому?       — Ни за что.       Люмин не любила сентябрь по многим причинам, одной из которых являлись череда плохих событий ежегодно, а списывать их на совпадение уже стало неудобно.       В сентябре Итэра пару лет назад сбила машина, а сама Люмин угодила под копыта лошади, едва не погибнув, из-за чего у неё, видимо, на всю жизнь остался осадок в виде недоверия и нелюбви к лошадям. Пять лет назад, — как быстро прошёл ещё один год, — она впервые оказалась на фронте после курсов сестёр милосердия, а после потеряла брата. В сентябре семнадцатого она пересекла границу ночью, и её впервые задержали почти сразу на границе с Австрией, по какой-то причине отправив в лагерь в Германии. Ей ещё никогда так настойчиво не говорили, что она абсолютно точно не из Румынии, а пару фраз она выучила или вообще придумала. Ладно, возможно, только эта ситуация была достаточно комичная но последующие пару недель в лагере для беженцев, где кормили раз в день, стал очень травматичным для Люмин. Последствия той и последующих, в следствие отсутствия денег, голодовок проявлялось до сих пор: пару раз в месяц у неё полностью отбивается аппетит на один-два дня, и Аякс едва ли не хватался за голову, настолько безжизненно та выглядела в такие дни.       Когда наступил сентябрь Люмин серьёзно задумалась о том, чтобы поставить свечку в местной церкви за благополучие, и почти ожидает, когда Аякс сидит позади неё на кухне и спокойно говорит: — Я возвращаюсь в Россию.       Люмин честно не знает, как выглядит со стороны: может, ошеломленно или наоборот спокойно: годы выдержки научили её сохранять лицо в любой ситуации. Всё, что выдаёт её состояние, это руки вцепившиеся в кружку, подарок от человека, находившегося позади неё. В своё время, тогда, пять лет назад, Итэр подошёл к ней сзади и сказал так тихо, чтобы родители за столом не услышали. Им едва исполнилось шестнадцать, а добровольцами брали всех. Люмин не представляла, какой удар они нанесли родителям после того, как сбежали спустя день, и не узнала, так как, вернувшись спустя пол года обнаружила полностью выжженную деревню. По случайным людям, старым соседям она узнала, что это произошло ещё в ноябре, спустя пару месяцев после ухода близнецов, когда союзные войска отступали. Вопросом времени было, когда боевые действия достигнут и их глухой деревне. В церквушке, едва ли не последнем месте, которое сохранилось в более-менее узнаваемом виде, пастор узнал девушку, сказав, что её отец числится в погибших, а мать - в пропавших без вести. Женщина перенесла удар после побега детей, а смерть мужа окончательно добила её, и, по словам жителей, её в последний раз видели в дороге в сторону Трансильвании. Что того, что сейчас Люмин не знает, как реагировать. — Когда? — единственное, что срывается.       — Этой ночью. Не провожай меня.       Здесь Люмин не может стоять на месте и оборачивается, не замечая в уголках глаз застывшие слёзы. Аякс вскакивает и подходит к ней в два шага, и девушка не успевает отшатнуться, когда её притягивают к себе две руки. — Я очень хочу тебя видеть, — шепчет он в чужую макушку, и Люмин брыкается. — Моя мама всегда много улыбалась, даже когда я чуть не провалил первый экзамен в Лицей. — Девушка замирает, Аякс очень редко говорил о семье, только если о Тоне или Тевкре. — Но каждый раз, когда я её вспоминаю, перед глазами образ, когда она плакала на полу при большевиках, позже застрелившие её.       Он с детства был привязан к семье, особенно к матери, так как она почти не подпускала гувернанток к старшему сыну, взяв воспитание на себя. Она часто журила его, если он заигрывался с детьми других семей, и даже когда он ошибался в чтении на французском, делала замечание с мягкой улыбкой на губах. Аякс не был уверен, что видел мать хоть раз в раздраженном состоянии, несмотря на вечное его баловство. Ему хотелось вернуться в то время, чтобы дать самому себе оплеуху: так донимать собственную мать было нельзя. Она часто говорила на незнакомых ему языках: финском и латыни, которые выучила от отца, и тогда шестилетний Аякс пообещал себе лучше сидеть над учебниками по французскому и немецкому. Но самым ярким и последним воспоминанием о матери был ноябрь семнадцатого, когда в их родовое поместье пришли большевики. Их семья не скрывала, что не поддерживает новое правительство, но открыто не выступало, но даже так стало вопросом времени, когда придут за ними. В ту ночь отец успел вытолкнуть девочек с Тевкром на улицу, чтобы те укрылись у соседей, однако их успели заметить Красные, из-за чего нацелились в сторону детей из оружия. Аякс навсегда запомнит, как женщина бросилась под ноги одному из мужчин, приготовившемуся стрелять, вскликнув, чтобы оставили детей, а в следующую секунду он выстрелил в неё. Момент, когда голова откидывается назад, а тело со стуком ударяется об пол до сих пор снится Аяксу в кошмарах. Он не хотел, чтобы, возможно, последнее воспоминание с Люмин было омрачено слезами.       — Ești cea mai deșteaptă persoană pe care am întâlnit-o . — Аякс чувствует, как Люмин сжала руки за его спиной и отстраняется. — Am vrut să-ți dau asta de foarte mult timp . — Кольцо блестит в чужой ладони, и Люмин присматривается. Платина. Она сама протягивает руку. — Nu răspunde la nimic acum, spark. Vreau doar să spun că te iubesc, se pare, din prima zi . — Люмин молчит, лишь крепче сжимает его ладонь и одевает кольцо.       — Lumina de pe ele strălucește chiar și în lumina lămpii .       — La fel ca tine .       Тарталья шёл, не оглядываясь. Шёл не слишком медленно и не слишком быстро. Ранец был тяжёлым, а улица - очень длинная. Мгновение он ещё ощущал запах волос Люмин, потом его сменили застарелый запах гари, вечерняя духота, приторная вонь гнили и разложения, которой теперь, кажется, тянуло из воспоминаний.       Он перебрался через насыпь. Одна сторона липовой аллеи была черна от обгоревших стволов, другая зеленела. Тарталья даже не знал, что после Великого пожара в черте города могут вновь вспыхнуть огонь. "Если бы сейчас началось наводнение, мне бы пришлось опоздать на поезд. Что сказала бы Люмин, если бы я вдруг очутился перед ней?" Он задумался. Кто знает? Но всё, что было сейчас хорошего, наверное, обратилось бы в боль. Как на вокзале, когда поезд уходит с опозданием и надо ещё полчаса ждать: выдавливаешь из себя каждое слово, а время тянется без конца. Да и что бы он выиграл? Во время наводнения нет отправления поездов, и нужно всё равно поспеть к отходу.       Тарталья вышел на восточную улицу. Здесь впервые он увидел Люмин вне бара: с собранными светлыми волосами и в невесомом бело-голубом платье, кажется, с вышивкой птицы. В ту встречу он узнал, что девушка любит мятный чай, пробовать странное сочетание продуктов и спокойные места, похожие на её родные виды. Неудивительно, что парк стал для неё едва ли не любимым местом в Чикаго.       Состав был уже подан. На многих вагонах виднелась надпись: "Только для военных". Тарталья, скорее всего, должен был радоваться, что садился не в них, но понимал: едет он с большой вероятностью на верную смерть. Войдя в вагон, Тарталья занял место у окна. Затем вошли ещё трое: Пульчинелла, Капитано и Пьеро — самые старшие Фатуи. За окном повели группу новобранцев. Их пересчитали, и они, стоя в две шеренги со своими картонками и чемоданами, не отрывали глаза от котла с кофе. Откуда-то вынырнуло несколько офицеров в щегольских сапогах и галифе. Несколько человек с музыкальными инструментами в руках выстроились в центре перрона.       — Всё чинно, благородно, — сказал Пьеро. — Свежее пушечное мясо для будущей войны отправляется с музыкой. Нас так не провожали. — Оркестр, очевидно, приготовился исполнять гимн или что-то в этом духе. "Как хорошо, что Люмин здесь нет", — подумал Аякс, смотря как новобранцы размещались по вагонам. На платформе кто-то вскрикнул, и казалось, что поезд только этого и ждал. Он медленно тронулся.       Тарталья видел с десяток удрученных лиц оставшихся за окном женщин. Некоторые из них шли за составом, как будто видеть своих избранников было для них вопросом жизни и смерти. И тут он увидел Люмин. Она стояла за станционными складами. Тарталья сомневался только мгновение, потом разглядел её лицо, и только благодаря невероятной удачи из-за открытого окна они пересеклись взглядами. На лице девушки была написана такая растерянность, что оно казалось почти безжизненным. — Аякс! — Она подбежала к перилам, едва ли не наполовину перевесившись через них. Подол голубого платья, уже слишком холодного для сентября, развевался на ветру. — Sunt de acord! Te rog, întoarce-te! I... — Голос Люмин потонул в общем гуле и скрипе колес поезда.       Аякс не знал, сколько смотрел на раскрытую ладонь, на безымянном пальце которой виднелось кольцо. Оно было его единственной связью с Люмин сейчас: все вещи, которые дарила Люмин или были связаны с нею, он отдал Джинн, зная, что, в случае чего, та передаст их девушке. И сейчас он понял, что даже если благополучно вернется со своей семьёй в Чикаго, то часть него навсегда осталась на этом вокзале рядом со сдерживающей слезы Люмин.       Люмин потянулась, вдыхая тёплый июньский воздух. Кейа вынудил её уехать за город, где у него имелась территория с домом и даже небольшой конюшней рядом. И хотя Люмин не любила лошадей по многим причинам, спустя неделю, когда к ней приехали Джинн с Дилюком, она показала им, что умеет обращаться с животными.       — Почему ты так их не любишь? — прямо спрашивает мужчина, когда Люмин спрыгивает с лошади.       Девушка жила в деревне, и понятно, что с такими животными в Румынии все умеют обращаться с малых лет, и Люмин не стала исключением. Когда ей было двенадцать лошадь сбросила её, встав на дыбы, после чего едва не затоптала, сломав девушке руку в нескольких местах. Местная старуха сказала не вставать с кровати и молиться Яломиште, почитаемой в Валахии, и девочка провела следующие несколько дней в агонии, так как почти не отходила от алтаря, стоя там на коленях на каменном полу по несколько часов. Последний раз она залезала на лошадь в семнадцатом году, когда бежала через границу. До этого ей приходилось постоянно передвигаться только на ней, хотя страх перед чужой силой никогда не утихал. Лошадь пришлось оставить на границе Австрии, чтобы не привлекать к себе лишнее внимание. Она объяснила всё это Дилюку, и тот понимающе покачал головой.       Жизнь за городом Люмин нравилась: здесь было тихо, спокойно и очень похоже на её родные земли, только менее холмистые. В доме она жила не одна, а с супружеской парой в возрасте, которые очень тепло её приняли, поэтому домашнее хозяйство не сильно висело на ней. Здесь Люмин, кажется, впервые свободно вздохнула после восьми месяцев полного безразличия. Она понимала, что Кейа использовал резню в Талсе и начавшиеся беспорядки и столкновения в Чикаго как предлог, чтобы девушка развеялась, отошла от городской жизни. В баре было спокойно, не считая частых облав в соседних заведениях, а места отсутствующих Фатуи вскоре заняла компания не менее странных японцев с девушкой по имени Аяка во главе, с которой Люмин, на удивление, быстро подружилась. Они часто виделись вне бара, а сейчас пообещали встретиться, как только девушка решит вернуться в город. Люмин посмотрела на кольцо, блеснувшее в заходящем солнце.       Раньше она искренне любила Чикаго с его высокими домами, большими магазинами и шумными улицами, но вот уже восемь месяцев её маршрут ограничивался лишь баром и домом, а также библиотекой, где Люмин, как бы ей не хотелось признавать, скрылась ото всех. Книги не то чтобы были её страстью, но сейчас ей хотелось подтянуть язык, не только английский, а когда нашла переводы классиков на румынский, даже обрадовалась. Около дома находилась уютная библиотека, и смотритель, мужчина в возрасте смотрел на неё с явным недовольством, то потом уже начал сам разговаривать с ней о том или ином авторе, а также об учебниках французского, которые, по его мнению, не содержали и десятой части настоящего говора парижанина. Девушка про себя улыбнулась, подумав тогда, что он всё таки прав: французы говорили зачастую сбивчиво, из-за чего временами вся речь превращалась для Люмин в кашу. С немецким всё оказалось проще: знала она его с детства как второй язык, поэтому разговоров с Джинн хватало, чтобы наверстать забытое. Учебники русского, купленные Аяксом, всё ещё стояли у неё дома на тех же закладках, что и в прошлом сентябре, так как притронуться к книгам она не смогла. Кольца было вполне достаточно, чтобы внутренне сжиматься от горького вкуса воспоминаний.       В первый день, когда Люмин осталась одна, никто кроме Джинн, судя по всему, не знал, что Фатуи больше не придут. В бар тогда она пришла полностью разбитой и рано, более-менее собравшись с мыслями, когда началась смена. Эмбер, завсегдатая их бара, смеялась в разговоре с Дионой, которая приехала по каким-то делам логистики в Чикаго, не заметив удрученности Люмин, а после ей на глаза попалось кольцо. Она едва ли не свалила девушку своим напором и нареканием на то, что сейчас выходить замуж спустя пару месяцев после знакомства совсем не обязательно. Люмин смогла лишь натянуто улыбнуться. Спустя неделю Эмбер вытащила её в выходной день к себе домой, на Вторую авеню, открыла в квартире бутылку скотча и поставила перед Люмин. В тот день они действительно выпили очень много, но девушка смогла рассказать, что произошло, потому что Джинн не спешила поделиться новостью с остальными. Эмбер ходила по комнате, злилась на Фатуи на чём свет стоит, и Люмин умилила такая реакция, не сразу заметив скатившуюся слезу. Тогда она поняла, что сделать ничего нельзя.       Люмин сама по себе была достаточно закрытым человеком, и даже до всего произошедшего держалась особняком, ведя в основном деловые беседы, то сейчас и вовсе стала избегать вне работы любых людей. Она оправдывалась, что ей просто нужно побыть одной, не понимая собственного состояния. Люмин не плакала, не злилась, а кажется, просто перестала чувствовать что-то кроме редкого оттенка грусти, появляющегося каждый раз, когда она вспоминала Аякса. Уже позже из этой меланхолии её вытащили Кейа с Эмбер, которые показали ей Чикаго с новой ночной стороны, когда молодёжь выходила в кино, рестораны и набережной. Зимой она подружилась с Аякой, неизвестной японкой, говорящей смущенно-тихо и с сильным акцентом, однако заказавшая три двойных шота водки с соком. Уже позже Люмин узнала, что Аяка была представительницей набирающих популярность "Модан гару", однако после переезда в США вернулась к японскому стилю, начав удачно сочетать две культуры в одежде, чем потрясла Кейю в их первую встречу. Прелестное хаори, в которое одела её Аяка, часто использовалось на вечерних встречах, несмотря на вновь обострившееся антияпонские настроения.       Люмин была бесконечно благодарна окружающим её друзьям за поддержку, результат которой сейчас пожинала: она наконец смогла вздохнуть свободно. Не только после отъезда Аякса, но ещё и побега из Старого Света. Вместе с Аяксом, испытывавшим по отношению к войне те же эмоции, что Люмин, они вдвоём могли закрывать глаза на неприятные воспоминания, поддерживая в трудную минуту. Оставшись одна, Люмин сначала было сложнее всего именно из-за того, что она лишилась постоянной поддержки. Стоило благодарить всех богов, если таковые имелись, что вокруг были люди, понимающие её: Кейя с участвовал в Восточноафриканской компании, Джинн и Дилюк - на Западном фронте, Бэй Доу с Нин Гуан (замечательной женщиной, которая разбиралась в винах) на стороне Китая. Люмин не была открытым человеком, однако их доброта по отношению к ней не могли не заставить её сделать шаг им навстречу.       Июнь заканчивался, когда Люмин оповещает Кейю, что собирается возвращаться в Чикаго: её денежные запасы не были настолько большими, чтобы забыть об арендной плате, а также о наплыве посетителей и туристов в летнее время. Лиза, наверное, ждёт её как манну небесную. Кейа посмеялся с этого сравнения, сказав, что она описала точнее некуда.       Девушка искренне рада видеть знакомые лица и слушает последние новости с удовольствием. Она понимала, что Лиза и Венти умалчивают о многочисленных погромах в чёрных районах, а также об ужесточении сухого закона и последовавшем за этим череды арестов подпольных баров, но была даже благодарна за такую заботу. В конце концов, плохих новостей она уже начиталась, пока ехала в поезде. — Ты сама в порядке? — Лиза кладёт ладонь поверх её, внимательно всматриваясь в чужое лицо. Девушка кивает.       — Сейчас — да, — честно отвечает Люмин, и они вдвоём приступают к уже знакомой работе за барной стойкой. Люмин скучала по этой рутине и знакомым лицам в баре.       Она знала, что сейчас было затишье перед каким-то событием, и оказалась права.       В тот день Люмин задержалась в баре, читая газету из местной румынской общины, где главным событием стал закон об аграрной реформе на территориях Валахии и Западной Молдавии. Она не была родом ни из одной из этих земель, поэтому её не особо волновали такие изменения. Стойка была полностью очищена после ночной смены, а большая часть персонала либо ушла, либо разместилась на диванах с чайником кофе для всех. Свою долю кофе Люмин держала в руках. Время, кажется перевалило за десять, когда дверь ключами отворила Джинн. Она удовлетворенно посмотрела на общий зал, после чего увидела Люмин и озадаченно нахмурилась. — Что ты здесь делаешь?       — В Пуэбло забастовка, не хотела быть случайно задержанной сигуранцами , — ответила она, не отрываясь от газеты, одновременно держа чашку с кофе в руках. Тут началась сводка о волнениях социалистических групп.       — Кли тебе не передала письмо? — Люмин поворачивается к Джинн, смотрящей на нее как-то напряженно, и отрицательно качает головой. — Аякс отправил телеграмму, что возвращается сегодня на поезде в полдень.       Стекло разбивается в дребезги слишком громко, но Люмин не слышит, вскакивая. Она не знает, как выглядит со стороны, но, наверное, взбалмошно, так как Джинн кивает в сторону двери, пропуская её. — Сейчас десять двадцать, не опоздай. — В голове Люмин проносится план города, когда она выскакивает на улицу. Сейчас половина города перекрыто, на такси до вечера будет объезжать улицы, а идти сквозь толпу с риском быть пойманной жандармами девушка не рискнула. Люмин напряжённо думала, как добраться, неожиданно вспомнив румынское гетто. Сейчас все полицейские задействованы в северной и центральной части города, да, придётся идти в обход, но в полудню, если она поспешит, то будет на месте. Хорошо, что появлялась там, думается ей. Не то чтобы район был сильно опасен: для своих нет, но белые, особенно местная аристократия, почти всегда подвергалась грабежу, несмотря на усиленное внимание полиции после националистических бунтов.       —Cum să ajungi mai repede la gară? — спрашивает она, когда несколько людей с подозрением смотрят на неё у румынской вывески. Услышав знакомую речь, они махнули в сторону третьей улицы, и Люмин сорвалась с места. Ох и ругала бы её мама, увидь, что она бегает вот так по подворотням, но сейчас девушка решает, что это не стоит внимания. Люмин уже достаточно ждала.       Вокзал днём всегда заполнен людьми, снующими туда-сюда. Здесь и новоприбывшие эмигранты, и люди, предлагающие жильё, и таксисты, и бог ещё знает кто, так как сегодня внимание полиции было ослаблено. На больших часах показывает почти двенадцать, когда Люмин забегает на платформу. Помимо неё, кажется, с сотню людей, а она даже не знает вагона, поэтому на миг теряется, оглядываясь по сторонам. Поезд только подъезжал, а из многочисленных окон виднелись руки, машущие в приветствии, и даже дети, сумевшие пролезть сквозь узкое пространство. Сердце Люмин бешено стучалось, она не до конца верила, что сегодня встретит кого-либо.       Люмин внимательно всматривалась в выходящих из вагона людей: кто-то плакал и смеялся, кто-то сразу спешил уйти, кто-то обнимал встречающего. Только девушка не могла найти знакомую рыжую макушку. — Здесь столько людей, будто опять в Петрограде, — внезапно слышится русская речь откуда-то спереди, и Люмин юркает перед тучным мужчиной, обгоняя его.       Рыжие-рыжие волосы, голубые глаза — девушка тащит за собой сумку, явно не предназначенную по весу для неё, и почти сразу её выхватывает из рук человек. Люмин останавливается, кажется, задержав дыхание, задаваясь вопросом, по-настоящему ли это.       — Аякс, — срывается тихо с губ, и в этот момент они пересекаются взглядом. Оба двинулись навстречу друг другу, почти сразу побежав.       Им потребовалось семь месяцев, чтобы разбежаться.       А сейчас всего лишь мгновение, чтобы упасть в объятия друг друга. — Am promis, scânteia mea .