Часть 1

Она очнулась медленно, будто нехотя, как со дна реки всплывает утопленник. Сначала она ничего не чувствовала. Её окружал мягкий тёплый свет, и казалось, что она парит в невесомости. Не лёгкость, какая бывает от счастья, а пугающая бесплотная реальность. Но затем к ней постепенно вернулись слух, осязание. Она лежала на чём-то непривычно мягком, обволакивающим тело, как согретая весенним солнцем трава. По вискам ударили воспоминания, и уши загудели ультразвуком. Стрела, натянутая тетива, купол арены, треснувший, как гром, а затем — ничего. Пит… Где Пит? Острая паника врезалась в рёбра. Китнисс широко распахнула глаза. Её взор уткнулся в высокий сводчатый белый потолок, украшенный замысловатой лепниной в виде виноградной лозы и диковинных птиц. Не серый бетон бункера, не дощатый потолок дома. Запах… странный и пугающий: не то сладковатой пыли, не то воска, какой-то чуждый цветочный аромат и… чистоты. Абсолютной, стерильной чистоты, которой не было даже в госпитале Двенадцатого. Ни знакомых запахов дыма, хвои, мокрой шерсти… Китнисс вскочила. Её голова мгновенно закружилась. Она обнаружила, что была в чужой ночнушке из тончайшего шёлка, холодного и скользкого на ощупь. И это место тоже было чужим. Эта комната. Она осмотрела комнату. Хотя это слово казалось недостойным, слишком убогим и простым для того пространства, что окружало её. Это, скорее, покои. Апартаменты. Огромные, залитые утренним светом из высоких панорамных окон. Стены обтянуты тканью сливочного цвета, на полу — ковёр с таким сложным узором, что на него больно смотреть. Всё блестит, переливается, говорит о немыслимом богатстве. Она подобралась к окно, едва чувствуя собственные ноги. Тогда её взору предстали они. За окном простирался сад. Искусственный, идеальный, слишком зелёный, чтобы быть настоящим. И в нём цветут розы. Сотни, тысячи белых роз. Их бутоны повёрнуты к солнцу, а лепестки бархатные, безупречно белые. Лёд сковал её жилы. Это президентский дворец. Это его розы. Сноу. Дверь в помещение отворилась без стука. Китнисс вздрогнула и посмотрела на вошедшего человека глазами запуганного оленя. Вошла женщина в строгом тёмном платье и белоснежном фартуке. Её лицо напоминало аккуратно застёгнутую молнию: ни эмоций, ни намёка на мысль. — Вы уже проснулись, мисс Эвердин? — с тонкой улыбкой проговорила она. — Доброе утро. — Где я? — дрожащим голосом оборвала её Китнисс. — Что я здесь делаю? Почему я в таком виде? И где Пит?! — она выступила вперёд по мягкому ворсу ковра, но эти ворсинки показались Китнисс наконечниками стрел. — У вас много вопросов, я понимаю, — горничная склонила голову. — Но не мне на них отвечать. Вы сможете задать их на званом ужине самому президенту Сноу. — Что?.. — не верилось в то, что говорила эта женщина. — Я не пойду ни на какой ужин, пусть подавится… — Мисс Эвердин, — служанка выглянула за дверь, будто ища кого-то. — Где мои друзья? Что с ними? — Мне не дозволено отвечать на ваши вопросы, — служанка склонила голову. — Ужин состоится в восемь часов вечера. Я помогу вам с гардеробом. — Это что… шутка… Китнисс сжала кулаки, чувствуя, как ногти до боли впиваются в ладони, оставляя борозды на коже. Это не сон. Всё реально. Она ждала чего угодно: криков, угроз, наручников. Ждала, что сейчас сюда ворвутся охранники и потащат её в подвалы. Но женщина лишь поклонилась и вышла, оставив её в ошеломляющей тишине, нарушаемой лишь биением её сердца и пульса. За служанкой вошли другие слуги: с подносом, полным разных блюд. Китнисс отказывалась от еды, но всё же схватила пирожные с нежным кремом, и её живот благодарно заурчал. Она знала, что Сноу нельзя доверять, и всё же ела. Ела, потому что была голодна. И даже если он подсыпал яд, лучше уж съесть и умереть ещё до ужина, чем встречаться с ним лицом к лицу. Но слуги не отходили от неё. Они предложили ей пенную ванну, пахнущую странными благовониями — от этого запаха аж нос чесался. А затем, ближе к восьми часам принесли платья. Она удивилась, что это не кричащие наряды Капитолия, а простые, даже скромные, но безумно дорогие на вид платья из натуральных тканей. Китнисс избрала самое тёмное и отказалась от украшений. Пока это был единственный протест, который она могла и была в силах выразить. Часы летели незаметно, даже в ожидании. Ровно в восемь часов к ней вошёл дворецкий: мужчина, который выглядел старше Сноу — лет семидесяти. Не высокий и не низкий, не толстый и не худой. Его костюм был опрятным, идеально выглаженным. Он проводил Китнисс в столовую. Не огромный банкетный зал, а камерный кабинет с дубовым столом и резными стульями из красного дерева. Во главе этого стола сидел Кориолан Сноу. Его взгляд миновал Китнисс и остановился на дворецком. Слуга подошёл ближе, Кориолан шепнул ему что-то на ухо, и тот с изумлением отодвинулся: — Вы уверены? — Абсолютно, — сухо бросил президент и кивнул дворецкому на дверь. Когда слуга ушёл, Китнисс почувствовала, как её пульс взлетает вверх. Она сжала одной рукой ткань юбки, не зная, что сказать и как. Хотелось выплеснуть на него всю ярость, накопленную за всю её жизнь и за чужие жизни, поломанные его руками, но она… не стала. Сейчас он выглядел как-то слишком по-домашнему. Лоск в его одежде, причёске и движениях неизменно следовал за ним, но теперь она видела его не в безупречном костюме, а в чём-то, больше напоминающем халат, наброшенный на белоснежную водолазку. Но даже в петлице этого подобия халата сидела белая роза. Он улыбнулся ей почти по-отечески тепло, и от этого мелкая дрожь пробежалась по рукам Китнисс. — С пробуждением, мисс Эвердин, — Кориолан жестом пригласил её к столу, указав на место, противоположное ему. — Я рад, что вы пришли в себя. — Я не разделяю вашей радости, — она отодвинула стул и, поправив платье, села. — Я знал, что вы выберете это платье, — он вскинул подбородок и прищурил глаза, оценивая её вид. — Оно вам идёт. Она не знала, что ему ответить. Сказать «спасибо»? За то, что пока не убил? Это смешно. — Наверно, у вас много вопросов ко мне, — он снова мягко улыбнулся, чуть наклонив голову вбок, будто рассматривая её под разными ракурсами. — Например, почему вы остались живы, хотя уже много раз нарушали мои правила. Почему вы здесь, где ваши друзья. Прежде чем вы начнёте полемику, я скажу, что ваши друзья живы. Я дал им возможность уйти, пока мы перехватывали вас. И ваши родные тоже живы. — Придумали более изощрённый способ убить меня? — она сжала пальцы правой руки в кулак на столе. — Ведь простого убийства вам уже недостаточно. Хотите выставить меня на всеобщее обозрение, показать, что вы схватили зачинщицу восстания, и казнить также на глазах у всех. — И сделать из вас мученицу? — он отпил из своего бокала красное вино. — Как тривиально. — Если вы не заметили, мне абсолютно не хочется играть в ваши игры. У нас в Двенадцатом все говорят прямо, чего они хотят. — Я понимаю ваше смятение, — он отрезал кусок мяса, прожевал, — вы ждали поле боя, а вам подают дворец, шёлк. Это сбивает с толку. Я внесу ясность: вы здесь не пленница, а гость. Вы человек, чьё понимание ситуации в данный момент бесценно. — Какой ситуации? — Китнисс поёрзала на стуле. От вида еды у неё в горле сворачивался ком, но она приняла твёрдое решение — не брать ничего со стола. — Дистрикты ненавидят Капитолий, а Капитолий — Дистрикты. Круг ненависти, круг насилия, который рано или поздно погубит всю страну, — проговорил Сноу, глядя на неё пристально. — И во всём этом круге появилась точка опоры. Вы. От его слов у неё желудок сжался. — Я? — собственный голос прозвучал неестественно хрипло. — Вы, — подтвердил президент. — Символ выживания, символ мятежа… но что если вы станете символом чего-то третьего? Единства. Не того, что навязано грубой силой, а рождённого из понимания. Она нервно прыснула смехом. — Хотите изменить отношение к вам? Уже поздно. Вы пролили столько крови, вы загубили столько семей. Вам не оправдаться и не исправить сделанного. Тем более — не с моей помощью. — Взамен, — продолжал он мягко, — безопасность. Для вас, для вашей матери, для Примроуз, для… того пекаря. В любви к нему вы меня так и не убедили. Вечная жизнь в тепле. В достатке. Без страха завтрашнего дня. Вам не придётся больше охотиться. Ни на животных, ни на людей. Он предложил ей предать всё, за что она боролась. Облекая предательство в одежды миротворчества и высшей мудрости. Китнисс подняла на него глаза. Взгляд её был пустым, как у птицы в клетке, которая ещё не поняла, что петь её заставят силой. — Нет, — произнесла она тихо, но чётко. Напряжённая тишина повисла между ними. Китнисс ждала, что его глаза зажгутся знакомым холодом, что он прикажет увести её в подземелья. Она ждала, что войдут миротворцы, схватят её за руки и унизят на его глазах. Это было бы понятно. Сноу рискнул упустить множество мятежников, чтобы вытащить её с арены и привезти в свой дом. Но Сноу лишь медленно кивнул, словно не ждал от неё согласия. — Жаль, впрочем я не тороплюсь. Времени у нас достаточно. Возможно, дело решится привычным мне методом, как всегда. Возможно, вы передумаете. Кстати, ужин превосходен. Попробуйте хотя бы десерт, — он снова улыбнулся. — Нет, — она встала из-за стола, не желая быть пешкой в его руках. Кориолан нажал на какую-то кнопку в столе, и тут же на пороге появилась та самая служанка. — Эви, проводите мисс Эвердин в её комнату. И убедитесь, что ей ничего не нужно. Китнисс кивнула ему головой и вышла вслед за женщиной. Ноги несли её сами по мягким ковровым дорожкам, обратно в её позолоченную клетку. Дверь в её апартаменты закрылась беззвучно. Не с щелчком замка, а с тихим, вежливым шорохом. Она осталась стоять посреди комнаты, в сердце роскоши, и впервые за долгое время почувствовала, как по щеке скатывается слеза. Не от страха или боли. От полной, обескураживающей беспомощности. Они не били её. Не пытали. Они были добры. И эта доброта была страшнее и подозрительнее любого оружия. Она лишала почвы под ногами, крала у неё даже право на яростное, чистое сопротивление. Она была в клетке. Но прутья были не из железа, а из бархата и шёлка, и тюремщик угощал её конфетами и сладкоголосо пел о мире. Китнисс подошла к окну. Белые розы сияли в свете прожекторов, неестественные, прекрасные, ядовитые. Она прижала лоб к холодному стеклу и закрыла глаза, пытаясь вспомнить запах сосен и дождей. Но в памяти всплывал лишь сладкий, удушливый аромат, который теперь, она знала, будет преследовать её везде. Даже во сне.