Часть 2

Сны стали её врагами. Как только Китнисс закрывала глаза и чувствовала, что теряет контроль, её настигали кошмары. Разнообразные в своей жестокости. Грозы, запах горелой плоти, искажённое болью лицо Пита и его хрипы. Она вновь и вновь пыталась заставить биться его сердце, и во снах у неё это не получалось. Затем она убегала по тёмному лесу, а за ней неотступно следовал огонь, но дым нёс за собой не запах гари, а сладкий, удушливый аромат белых роз, от которого ей переставало хватать дыхания. Китнисс просыпалась каждый раз ровно в три часа ночи с одним и тем же ощущением — липкого ужаса и полной беспомощности. В тишине. Тишина здесь была громче любого её вскрика. Она обнаруживала, что цепляется пальцами в скользкий шёлк простыней, и пару минут просто лежала, приходя в себя. По её лицу стекали капли холодного пота, а стук сердца был настолько частым, что казалось, будто сейчас оно выпорхнет из её груди, как птица из клетки. В эту ночь, когда в её глазах, вновь увидевших смерть Руты, стояли слёзы, Китнисс повернулась туда, где стоял по обыкновению включённый ночник. Её рука беспомощно шарила в поисках кого-то рядом. Пит всегда помогал ей справиться с кошмарами. Но вдруг она застыла, не успев глубоко вздохнуть, и закрыла рот ладонью. Она была не одна. У огромного окна, спиной к ней, абсолютно неподвижно возвышался узнаваемый силуэт. Его очерчивал холодный свет луны и приглушённый огонь Капитолия. Он не смотрел на неё. Его взгляд был обращён куда-то вдаль, на спящий, сияющий огнями город. Сноу. Сердце, не успев замедлить свой бег, тут же заколотилось так, что эхо его стуков отдавалось в рёбрах. Рефлекс вскричал: Опасность! Здесь враг. Но её тело, привыкшее к опасности, среагировало иначе. Она обмякла и прикрыла веки до щёлочки. Дыхание она постепенно выровняла. Неизвестно, сколько он простоял так. Десять минут, полчаса… час. Не шелохнувшись. Словно бы его тоже одолевали подобные чувства. Только вряд ли он что-то знал об арене. Потом он беззвучно повернулся и вышел. Дверь закрылась без щелчка. Утром во время завтрака он был прежним — вежливым и слегка отстранённым, будто это не он ночью следил за ней. — Мисс Эвердин, вы плохо спали? — поинтересовался Сноу, намазывая масло на тост. — Вас что-то беспокоит? Ни намёка иронии в его голосе. Лишь дежурная учтивость. Китнисс медленно жевала рассыпанные по тарелке горошинки, накалывая по одной. Она заметила, что Сноу никогда не доедает до конца. Но почему? — Нет, — пробурчала она, опуская взгляд в тарелку и пытаясь тем самым скрыть свою тревогу. — Всё нормально. С этого момента началась её охота. Сноу отказывался быть открытым врагом, и она решила найти его слабости. Но теперь её оружием был не лук, а внимание и усердие. Горничная, Эви, была из Пятого дистрикта. Её сын работал на гидроэлектростанции. Однажды, когда Китнисс «случайно» уронила шкатулку, а Эви молча подняла рассыпавшиеся заколки, их взгляды встретились. Во взгляде женщины не было ни капитолийского подобострастия, ни открытой вражды. Там была усталая, закалённая годами ненависть. Тихая, как пепел. — Он не всегда жил в этом месте, — Эви поправляла подушки на диване, и её голос звучал так буднично, словно она комментировала погоду. — Говорят, в детстве он потерял всё. Из родных у него осталась лишь кузина да бабушка. Дворецкий же был иным. Он служил в этом доме ещё при старом президенте, и при этом хорошо знал молодого Кориолана. И его было легко провести, чтобы выудить информацию. — Он всегда был серьёзным, целеустремлённым, — воспоминания дворецкого были окрашены тоном ностальгии. — Голод выучил его одному: выживать любой ценой, — он вздохнул, полируя до блеска стеклянный поднос. — Когда-то в его жизни была и любовь. Яркая, как всполох. Она ему улыбалась. А потом… как мне сказали, исчезла. И с ней исчезли последние его улыбки. Кусочки паззла складывались в портрет, который Китнисс предпочла бы не видеть. Она знала и чувствовала — никто здесь не хочет оправдать его, слуги лишь объясняли самим себе, почему этот человек имеет столько власти. Нищета. Потери. Предательства. Никто не рождается монстром. Сноу им стал. Но где-то в его прогнившей душе затерялся испуганный и голодный мальчик, похожий на испуганных и голодных мальчиков в Дистрикте Двенадцать. Лишь одну слабость Сноу не удалось скрыть. Это Амелия. Двенадцатилетняя девочка с каштановыми кудрями и слишком взрослыми, не по возрасту для ребёнка Капитолия, серьёзными глазами. Лишь ей он дарил улыбку. Его взгляд, всегда сдержанный и контролируемый, смягчался. В уголках его глаз появлялись морщинки от некой затаённой глубокой нежности. При этом Сноу никогда не обнимал её при посторонних, но его рука то поправляла банты на её платье, то аккуратно касалась детского плеча, то мягко подавала ей конфеты в блестящих обёртках. Вот оно, — решила Китнисс. Его слабость. Его последняя живая часть. Мишень, в которую легко попасть. Он забрал у неё дом, семью, любовь, друзей, свободу. Она украдёт у него самое ценное — сердце его внучки. Она сделает Амелию своей. Всё началось с нарочитой встречи в библиотеке. Китнисс делала вид, что рассматривает коллекцию книг, и Амелия осторожно приблизилась. — Это сойка? — спросила девочка. — Нет, — отозвалась Китнисс. — Это зяблик. Сойка серая и невзрачная. Так и зародилась их связь. Китнисс гуляла с девчонкой вдоль сада и около маленького искусственного пруда. Она научила Амелию плести косу, рассказывала о ягодах, которые можно собирать в лесу, о том, как по полёту птиц можно угадать погоду. Амелии нравились её рассказы — она всегда слушала, раскрыв рот, а её глаза загорались пламенем азарта. Она улыбалась теперь не только деду, но и его странной гостье. Китнисс знала, что Сноу наблюдал. Всегда на расстоянии — из окон кабинетов, с другой стороны сада. Его взор был нечитаемым. И когда однажды после очередного ужина Китнисс на выходе бросила ему вызов взглядом, чуть наклонив голову, он сухо и чётко произнёс: — Благодарю вас за доброту к моей Амелии. Она… ценит ваше общество. Когда закончится очередной семестр её обучения, девочка снова прибудет сюда на каникулы. Он не гневался, не признавала поражения. От его слов у Китнисс по спине пробежали мурашки. Видимо, Сноу разгадал правила её игры, но не принимал их. В его благодарности сквозило некое… удовлетворение. И она догадалась — это она приняла правила его игры. Китнисс вернулась в свою спальню разъярённая. Она металась по комнате, как загнанный в угол зверь. Её пальцы в воздухе натягивали невидимую тетиву. Мысленно она целилась в лоб Сноу. Но вокруг не было ничего похожего на оружие и на мишень. Она встала на то место, где стоял он, и сжала кулаки. Хорошо. Если для Сноу это игра, то она научится играть. В её руках уже было несколько осколков его прошлого. Осталось сложить их в оружие. И ударить в самое сердце. На пораженье.

***

Ужины со Сноу стали своеобразным ритуалом. Для Китнисс это был тихий поединок на фоне звона хрустальных бокалов и манящего аромата изысканных блюд. Китнисс ела столько, чтобы не вызывать вопросов и не терять контроля над собой. Каждый раз она брала с собой лишь одно оружие — молчание. Но сегодня вдруг решила сменить тактику. Подали десерт. Воздушное безе, украшенное ягодами, похожими на капли крови. Сноу отчего-то сморщился, посмотрев на это, и сделал глоток вина. Он задумчиво посмотрел в окно, в сумерки сада. — Вы были в моей комнате, — её голос прозвучал непривычно смело, будто свист воздуха вокруг пущенной стрелы. Китнисс не спрашивала. Она сухо констатировала. Сноу безэмоционально перевёл на неё взгляд. — Вам, наверное, приснился кошмар, дорогая Китнисс, — чуть заметная улыбка тронула его губы. — У меня есть множество важных дел, и подглядывание за вами не входит в этот длинный список. Он самодовольно поднёс к губам бокал, опустошённый до середины. И в этот миг его тело дрогнуло. Так, словно изнутри он был поражён судорогой. Бокал дрогнул в руке и упал на стол. Вино расплескалось на белоснежную скатерть. Сноу резко отвернулся, поднёс к губам плотный льняной платок, который всегда носил при себе в кармане. Его плечи дёрнулись от беззвучного удушающего спазма. Раздался приглушённый мокрый кашель. И Китнисс замерла. Кориолан сидел, сгорбившись. Он трясся в немом усилии подавить приступ. Пото он медленно выпрямился, убрал платок. Но Китнисс успела заметить. Кровь… рядом с винным пятном. Свежая кровь. Его кровь. И даже роза в петлице его костюма не могла заглушить железистый запах. Затем кашель одолел его вновь. Китнисс не шелохнулась. Она наблюдала, как человек, загубивший тысячи жизней, борется за каждый вздох. Пусть подавится. Пусть сдохнет. Сейчас… на её глазах. Это справедливо. Это легко. Но за этим льдом ненависти внезапно и нелепо всплыл образ девочки с большими серьёзными глазами и каштановыми кудрями. Амелия. Девочка, которая завтра утром может приехать к дедушке и найти вместо него лишь тело и окровавленный платок, а вместо своей новой подруги труп. Прежде чем эту мысль Китнисс успела обдумать, она подбежала к Сноу и нажала на кнопку под столешницей. Чисто, чётко, без эмоций. Всего через секунду распахнулась дверь, и в комнату вбежало несколько людей в белых халатах. Они склонились над Сноу и помогали ему вернуть дыхание. Китнисс открыла окно, и те одобрительно посмотрели на него. Президент быстро пришёл в себя. Но выглядел смертельно бледным, как восковая свеча. — Да хватит, — он грубо оттолкнул врача, зачем-то измерявшего ему давление. — Видишь, пульс как у подростка. Ничего серьёзного. Просто неловкость… Врачи тут же собрали свои вещи и удалились. Китнисс осталась сидеть за столом, перед нетронутым десертом и пятном вина с кровью. Её пальцы всё ещё чувствовали холодный отпор кнопки. Зачем? — стучало в висках. Ради девочки. Только ради девочки. Следующим утром Китнисс пробудил знакомый запах. Она открыла глаза и впервые проснулась без участия горничной. Слуги оставили вместе с едой глиняный кувшин, совершенно не похожий на хрустальные вазы президентского дворца. А в нём пестрел пучок полевых цветов. Васильки, ромашки, колокольчики, веточки дикого чабреца. Немного помятые, будто их сорвали наспех. Но этот тонкий, пыльный аромат лугов у окраины Дистрикта Двенадцать, аромат дома, вскружил ей голову. У неё перехватило дыхание. Что это? Уж точно не жест благодарности, а очередная атака. Расчётливая, безжалостная. Сноу видел, что она хотела его смерти. Эти цветы, брошенные в позолоченную клетку, напоминали с немым криком о том, что он отобрал у неё. Она не притронулась к букету, хотя и не выбросила, не сказала о нём за очередным ужином. Он просто увял, наполняя комнату призрачным запахом свободы. Однако на следующее утро прибыл новый букет. Только с другими цветами. И на следующее. И после. Независимо от того, встречались ли они за ужином, говорили ли они, виделись ли в течение дня. Цветы приходили. Как будто назойливая выплата долга. Это было его оружием, против которого не было защиты, потому что било оно не по её телу, а по её душе, заставляя ненавидеть и тосковать одновременно.