Часть 3

Этим утром ей принесли ромашки. Горничная, Эви, поставив их на подоконник, улыбнулась, сама не зная, чему. Китнисс никогда сразу не смотрела на эти букеты. Она всегда изучала реакцию служанки. Та что-то залепетала о том, как её мать учила гадать на любовь, но свою любовь Эви давно прогадала. Она тут же взгрустнула и махнула рукой на свои речи. Не дождавшись никакого ответа Китнисс, Эви тихо зашагала прочь, оставляя её наедине с собой. Китнисс ненавидела утро. Она ненавидела эти букеты. И в то же время ждала их. Никогда ещё Сноу не забывал о них. Или же за него не забывали подчинённые, которым он приказал доставлять эти букеты… Она ждала их, потому что искала в этом тайное послание, скрытые смыслы. Почему сегодня именно ромашки? Намёк ли это на что-то? Впрочем, никогда цветы не были связаны с каким-либо разговором за ужином или завтраком, если Сноу не был занят с раннего утра. Эти встречи она теперь ждала гораздо больше, чем когда-либо. Её не привлекала еда или сухие диалоги с президентом. Это стало её единственным окном во внешний мир. — Президент зовёт вас на завтрак, мисс Эвердин, — Эви вернулась и с сочувствием в голосе пригласила её в столовую. Китнисс оделась наспех в платье, которое он предоставил на выбор. В этот раз она взяла бледно-голубое, с цветами, с ромашками, и безо всяких возражений отправилась к ожидавшему её Сноу. На пороге она про себя отметила, что заходить сюда с каждым днём становилось всё легче… неужели притупилось её сознание? Вместо приветствия она лишь холодно кивнула. В этот раз она принялась есть с аппетитом: сэндвичи, кофе со сливками, ягоды, торт с воздушным кремом… Сноу смотрел на неё с нескрываемым любопытством. Они обменялись почти ритуальными, ничего не значащими фразами, и вдруг он отложил столовые приборы и жестом приказал дворецкому принести портативный проектор. — Думаю, вас это заинтересует больше, чем любые мои слова, — произнёс он будничным тоном. — Наивность, мисс Эвердин, это непозволительная роскошь. Она строго посмотрела в его глаза. Это она-то наивная? Будь она наивной, давно бы повелась на его слова. На стене, украшенной гобеленом, вспыхнули кадры. Сначала мелькали сухие сводки: повстанцы захватили склады в Седьмом, произошла диверсия на энергосетях в Третьем. Но дальше изображения ожили, лишились парадности. Кадры с камер видеонаблюдений или заснятые дрожащими руками очевидцев. Люди в поношенной единообразной форме с нашивкой-фениксом врывались в дома. Она видела панику на лицах — не политиков, которые виноваты во всём этом, а простых людей, чья вина была лишь в том, в какой семье они родились. Выстрелы звучали оглушительно в просторной комнате. Эхо стрельбы резало по ушам. Она видела, как женщина в шёлковом халате прикрывала детей, а повстанец отщвырнул её прикладом автомата, чтобы обыскать сейф. Китнисс не отрывалась от зрелища. Она видела периферийным зрением, что Сноу спокойно продолжил завтракать. В то время как она сама уже чувствовала напряжение в левой руке, обхватившей подлокотник стула. — Это пропаганда, — Китнисс сглотнула и, сделав над собой усилие, промолвила ровным голосом, в котором никто не различил бы потерю её уверенности. После она расхрабрилась и добавила: — Вы монтируете кадры. — Сейчас я не трачу время на монтаж, — в голосе Сноу не было никаких эмоций. Он лишь несколько устало вздохнул. — Я стараюсь удержать власть. И повстанцы в этот раз предоставили мне больше времени на это. Истина — эффективный инструмент. Он выключил проектор, и сквозь эхо пальбы и криков Китнисс снова услышала шарканье вилкой по тарелке. Перед её глазами ещё стояли кадры с мест событий. Не триумфальное шествие восстания, а его изнанка. Хаос. Жестокость, порождённая жестокостью, отчаянием, годами унижением. Месть была страшна, она не разбирала, кто прав, а кто виноват. Сноу не прокомментировал ничего. За него всё рассказали репортажи. Китнисс чувствовала, как земля уходит из-под ног. — Они не остановятся на мне, — голос Кориолана разбил тишину — впервые с него слетел лоск пафоса. — Этот дворец станет лишь началом. Но больше всего Китнисс волновало не это. Люди, которых она увидела в кадрах, воевали далеко не столовыми ножами и вилами. У них было профессиональное оружие. — Кто их лидер? — выпалила она. В глазах Сноу промелькнула искра. — Не здесь, — он отложил вилку, внезапно быстро встал и кивнул на дверь. Китнисс отправилась вслед за ним. Он привёл её в мрачное, затянутое шторами, не пропускающими свет, помещение, где располагалось два кресла, стоящие очень близко друг к другу, а перед ними журнальный столик с мини-проектором. Она нерешительно подошла к мягкому квадратному креслу и присела. Сноу нажал на кнопку пульта, лежавшего на подлокотнике рядом с ним. — Они вам хорошо известны. Изображение мелькнуло среди технических помех, а затем, сменив зернистую рябь, появилась чёткая картинка. Не из официальной студии. Комната с голыми бетонными стенами, освещённая лампами тёплого света. Видимо, некий штаб. Но где? Она не знала, что это за место. На экране возник Пит. Но это был не Пит Мелларк, которого Китнисс знала. Его лицо, всегда такое открытое, осунулось, под глазами залегли тёмные провалы, но в самих глазах горел непривычный, стальной огонь. Он говорил прямо в камеру, его голос, обычно мягкий, звучал хрипло и неровно от напряжения и недосыпа: — Президент Сноу считает, что может украсть наш голос. Забрать нашу Сойку. Но каждое её молчание — это крик! Крик, который слышно повсюду! Он пытает её, а возможно и убил, думая, что мы забудем. Но мы не забудем. Никогда. Она — не просто девушка. Она — обещание. Обещание того, что его тирания не вечна. Я надеюсь, что она жива. Ради памяти о ней, я сдержу своё слово — тирания Сноу рухнет с последним камнем Капитолия. Подле него стоял Гейл. Он молчал, но его присутствие было красноречивее любых слов. В руке он держал грубо сшитое из обрезков ткани полотнище, на котором углём изобразили силуэт птицы, взмывающей над перечёркнутой петлёй. Он сжимал древко так, что казалось, это единственное, что удерживает его от того, чтобы выстрелить через объектив камер в голову Сноу. Затем кадр сменился. В центре его появилась седоволосая сухая женщина лет пятидесяти. Лицо у неё было жёсткой маской. Она говорила чётко, отрывисто, будто отдавала приказ: — Китнисс Эвердин — наш символ. Но символы не воюют. Воюем мы. И наша война не только за неё одну, она за все те жизни, что президент Сноу сжёг на алтаре своей власти. Каждый миротворец, каждый чиновник, каждый, кто хоть как-то поддерживал этот режим — соучастник. Никакой пощады не будет. Как не было её нашим детям на арене. Видео резко остановилось. — Президент Тринадцатого дистрикта. Альма Коин. Она эффективный и безжалостный лидер. И она знает, как распорядиться вашей пропажей. Однако бунты вспыхнули ещё до вашего исчезновения с арены после Игр. Но именно это Альма Коин превратила в пороховой погреб. Весь Панем убеждён: я украл надежду. И самые лояльные зашевелились. — Тринадцатый? — смутилась Китнисс. — Но ведь он уничтожен. Стёрт с лица земли. Нам это каждый год показывали в назидание. Она посмотрела на президента с немым укором в глазах. — Да, вы правы, так и было задумано, — будничным тоном отозвался Кориолан. — У Капитолия и Дистрикта Тринадцать действовал пакт о ненападении. Теперь… как видите… — Вспыхнуло пламя, — Китнисс стала серьёзнее, чем раньше. — Но спичку зажгли вы, а не я. Прервав её слова, ожили кадры. Теперь он показывал ей служебные записи, добытые, как пояснил ей президент, хакерами Плутарха Хевенсби. Погромы склады продовольствия, взрывы казарм миротворцев. И сухие цифры: погибшие, раненые, арестованные. — Плутарх Хевенсби, — продолжал Сноу, переключая кадр, — обеспечивает им информационное прикрытие. Его люди взламывают наши частоты, монтируют ролики, создают героические нарративы. Они продают народу красивую историю о восстании. Но за каждой красивой историей… — он жестом показал на экран, где вновь появилось искажённое болью лицо Пита, — стоит вот это. Боль. Ярость. И счёт, который предъявят повстанцы не мне, а всему миру, когда победят. Китнисс не могла отвести взгляд. Её горло что-то сковало, не давая ей ответить. Внутри росло леденящее до тошноты понимание, что всё это закономерность. Она выпустила стрелу, и теперь машина революции набирала обороты, но уже не медленно катилась, а неслась, будто та самая стрела, сметая всё на своём пути. Свергнуть тирана — благородная цель. Но она не подозревала, что на место этой благородной цели придёт безжалостный механизм мести. Где нет разбора, кто прав, кто виноват. Люди страдают везде: в Дистриктах, на фронтах, в Капитолии. Её личная месть обернулась всеобщей трагедией. — Вы довольны? — из пучины мыслей её выдернул спокойный голос президента. — Теперь нет разницы, от чего страдают люди. От Игр или от… хаоса восстания. Но если Игры были предсказуемым ужасом, узаконенным, то это дикий пожар, который невозможно остановить, нажав на кнопку. Он сожжёт мятежников, обратит в прах лоялистов, уничтожит тех, кто хочет, чтобы его оставили в покое. Безопасного места нет нигде и ни для кого. Он точно прицелился и выстрелил в самую суть её сознания. Китнисс медленно впилась пальцами в мягкую бархатную обивку подлокотников. Она словно пыталась собрать весь этот водоворот событий и остановить происходящее. Сноу повернулся к ней. Его рука, холодная, жилистая и сухая, как пергамент, легла поверх её сжатой в тугой кулак ладони. Китнисс вздрогнула всем телом, будто он приставил в её шее лезвие ножа. Однако руку она не отдёрнула. Она замерла, наблюдая за тем, как его бледные пальцы с неожиданной нежностью начали разжимать её пальцы. Он водил вдоль её костяшек, ощупывали каждый сустав, каждую косточку. Не в качестве утешения. Он изучал свой трофей. Демонстрировал то, что даже в её отчаянии, в её сжатых пальцах он имеет власть. Полную и безраздельную. Проектор выключился. В комнате снова пахло розой из петлицы Сноу. От этого запаха кружилась голова. Враги становились зеркальными отражениями друг друга. Где заканчивалась справедливая борьба и начиналась безжалостная бойня? Китнисс представила Амелию. Не внучку тирана, а просто девочку, которая училась плести косу и боялась грозы. Она представила её перед лицом одного из повстанцев или взбешённой толпы, требующей возмездия. Месть обернулась в её сознании чудовищем с детским лицом, которое теперь нужно было защитить не от Сноу, а от тех, кого она считала союзниками. Она больше не видела в нём лишь монстра. Он был системой. Главным инженером машины насилия, но далеко не единственным. Убей его, и кто придёт ему на смену? Коин? Или Плутарх с его холодными расчётами? Круг насилия замкнётся снова, сменится лишь краска на флагах. Да, убить его — легко. Снять с себя ответственность, отомстить за себя, за Двенадцатый. Но это ничего не изменит. Мятеж не остановится на смерти Сноу. Пойдут в расход, Китнисс было страшно это признать, даже дети. — Вы хотите, чтобы я помогла вам их остановить? — Я хочу, чтобы вы поняли, наконец, что остановить нужно не конкретного человека, а лавину. И для этого вам потребуется легитимность и рычаги воздействия. У меня есть и то, и другое, но я могу великодушно отдать вам первое, при условии, что вы гарантируете мне достойный уход. — Вы просто струсили, увидев масштаб происходящего, — Китнисс порывисто встала. — Я стараюсь не для себя, — просто ответил он. — Ваша внучка, — догадалась Китнисс. — Она ничем не лучше детей из Двенадцатого. Её захотят убить и будут по-своему правы. Вы просто используете это… Она бы никогда не решила, что президент способен быть сентиментальным по отношению к кому-либо. — Когда вокруг смерть, начинает тянуть к свету, — он мягко сжал её запястье, вынуждая сесть в кресло. — Неужели в это так сложно поверить? — До этого ничьи смерти вас не смущали. Вы упивались ими. А теперь, когда час расплаты так близок… Она вздохнула и села. Вдруг её осенило. Сноу незачем лгать или притворяться. Он смертельно болен и сентиментален к внучке. Возможно, ей следовало использовать его предложение, ведь это был единственный инструмент. Шанс спасти тысячи жизней. Не оправдать его. Не прощать. Использовать. — Ты грёбаный манипулятор, — она забрала свою руку, чувствуя, как его прикосновение уже ожогом запечатляется на коже. — С чего мне верить человеку, который пытался меня убить? — Потому что в случае вашего отказа у меня не останется выбора. Через час группа «Бета» получит приказ взять центральный госпиталь Дистрикта Восемь. Там находятся раненые, ждущие поддержки союзников, и погибшие, чьи тела не могут перенести в морг, потому что небо под контролем Капитолия. Мои люди выполнят приказ без лишней сентиментальности. Или не выполнят. Сейчас это зависит от вас. Вы можете удержать мою руку от нажатия на кнопку. Он смотрел точно ей в глаза. И впервые за всё время она не увидела и тени блефа, игры, двойного дна. Только холодную, неумолимую готовность сделать именно так, как он обещает. Цена названа. — Ты права, я манипулятор. И я сделаю так, как привык делать. Убивать и убивать. — Я должна отправиться туда, увидеть всё своими глазами, — она сглотнула. — Иначе я не смогу… вам верить. — Бред, там тебя могут убить. — Тогда вы мало что потеряете, — она пожала плечами. — Главный символ революции. По лицу Сноу пробежала мелкая дрожь. Он вдруг поднялся сам, позвонил кому-то, и в течение пяти минут к ним проследовали люди в форме. — Возьмите её с собой в Дистрикт Восемь. Покажите ей госпиталь и погромы, — велел Сноу, когда те подхватили Китнисс под руки. — И доставьте её сюда невредимой.