Часть 1. Экскурс

Сперва начинают дрожать руки. Тревожная догадка, пришедшая на ум, сеет навязчивый страх за исход вечера: меня отравили. Я не нахожу другого объяснения горькому привкусу на языке, заставляющего рецепторы онеметь. Резной бокал выскальзывает из подрагивающих пальцев, но я успеваю обхватить его в последний момент, оставив в вертикальном положении на столе с угощениями. Дыхание ускоряется в тандеме с учащённым пульсом, но я активно пытаюсь объяснить исходный путь и причины своих шоковых реакций. Не могу придумать логичного обоснования, кроме сомнительного предположения, что меня отравил Маклагген! Рождественская вечеринка шестого курса превращается во внезапную беду под градусом случайного коктейля. Кажется, ты сама виновата, раз доверилась чаше с незнакомой выпивкой! Какого чёрта происходит в Хогвартсе? Такого! Грядущие времена темнеют, как твои глаза вследствие отравляющего вещества! Подлый Маклагген подмешал! Сто процентов! Опять-таки ты сама виновата, если решила призвать ревность Рона и пригласить Маклаггена на вечеринку профессора Слагхорна! Ладно, я! Рона как не было, так и нет в пределах ответной симпатии с его стороны, а Маклагген повсюду! Только в данный момент куда-то делся… и слава богу! Делать нечего! Я слышу своё имя, которое через заложенные уши звучит как «смутись, рейнджер». — Мисс Грейнджер, сюда, пожалуйста! — голос профессора Слагхорна раздаётся через слуховое эхо будто бы издалека. — Я хочу представить свою лучшую ученицу норвежским зельеварам! Странно, но зрение не ухудшается, лишь замедляется моргание. Приоткрыв рот, я опираюсь на стол и медленно дышу, молясь, чтобы Гарри или Невилл заметили меня и помогли… а помогать есть чему, например, ногам, дабы выйти из тёмного закутка на голос профессора Слагхорна. Ранее я специально выбрала самую дальнюю стойку с закусками, чтобы в очередной раз сбежать от Кормака, но сейчас понимаю роковую ошибку… все ошибки, включая потворствование его вольному поведению и собственное решение о посещении вечеринки в качестве пары с ним. И почему под Рождество постоянно что-то случается?! Праздник, организованный профессором Слагхорном, должен помочь Гарри в его задании по поиску нужной информации про Того-Кого-Нельзя-Называть, которую болтливый зельевар может выдать при хорошем расположении духа. Поэтому я весь вечер наблюдаю за происходящим, чтобы, в случае чего, помочь Гарри, но… Помогать нужно мне, желательно поскорее! Резко кружится голова, отдалив мои мысли от важного задания. Пальцы до побеления сжимаются, но я не чувствую остроту ногтей на коже, словно яд намеренно блокирует органы чувств. — Мисс Грейнджер! Мисс Грейнджер! — наконец, заалевший профессор приближается ко мне и, склонившись, говорит шутливым тоном. — Всегда надо учиться у лучших и быть лучшей! — он подмигивает мне по виду потенциального заговорщика и указывает на группу иностранных магов. — Вы моя лучшая ученица, — он смеётся и поправляет праздничный колпак, — после мистера Поттера, разумеется! Он обладает особым талантом в зельеварении. Гарри, помоги! Но я не знаю, где сейчас Гарри. Заметив Малфоя возле парадного входа, Гарри рванул за ним, но налетел на профессора Снейпа. — Д-да, — сглотнув, я пытаюсь сохранить здравый рассудок, хотя по спине бегают табунки мурашек от дотошной мысли про скорый обморок, — профессор! После слов на языке появляется имбирный привкус с примесью тимьяна, и я с ужасом понимаю, что могло быть подмешано в напиток… только не это! Если профессор поймёт, что я не в себе, то план Гарри потерпит неудачу. Нужно просто уйти отсюда, добраться до гостиной Гриффиндора и по возможности не попасться Маклаггену. Тревожные мысли путаются в череде ярких воспоминаний, когда в начале четвёртого курса Фред и Джордж продавали первокурсникам растворимый мармелад собственного изготовления, заставляющий отвечать противоположно желанному выражению. Иначе говоря, если человек хочет сказать «нет», то, вместо этого, он отвечает «да». Та самая смесь из имбиря и тимьяна… — Ну же! — мягко подтолкнув, профессор Слагхорн улыбается и тащит меня через весь зал, обходя учеников и учтиво кивая другим гостям. — Если захотите посетить академию в Норвегии, то мой друг безусловно проведёт вам экскурсию. Неожиданно перед глазами появляется мутная пелена, и я спотыкаюсь, влетев в проходившего мимо Дина Томаса. — Гермиона! — восклицает Дин, облив меня из своего бокала. — Мисс Грейнджер! — изгибает брови удивлённый Слагхорн. В нос ударяет запах вишнёвого пунша из бокала Дина, который ухудшает моё состояние и отправляет голову на новый гоночный трек. Я раскрываю глаза и фокусируюсь прежде, чем вложить предельное спокойствие в голос: — Я в порядке, профессор! Прошу прощения! — повернувшись к Дину, начинаю извиняться перед ним тоже, но, к сожалению, наше столкновение привлекает внимание лишнего зрителя. — Вот и ты! — нараспев зовёт Кормак воодушевлённым голосом, от которого я вздрагиваю. Он обходит толпу, держа в руке прозрачный бокал со светлой жидкостью, и торопится ко мне, вытянув шею, как вертишейка во время змеиной имитации. Активно соображаю, борясь с наплывшим дурманом. Профессор Слагхорн не должен догадаться, что со мной происходит, хотя, может, и к лучшему, пусть поймёт… нет… да… нет, не знаю. Треклятый мармелад режет кончик языка, запрещая концентрироваться на окружающей действительности. На бежевом платье темнеет бордовое пятно от пунша, волосы липнут к шее из-за новоявленной паники, которую я с трудом пытаюсь преодолеть. Послушав тонкую интуицию, я решаю, что с Кормаком разобраться легче, чем жаловаться профессору на своё положение. В конце концов, я и вправду сама виновата, что взяла бокал, явно не предназначенный для учеников. Слабая вера в тактичность Маклаггена по-прежнему остаётся, ведь я не знаю наверняка, добавил ли он растворимый мармелад в чашу или это сделал кто-то другой. Кормак спешит ко мне с довольной физиономией. Проклятие! Свистящий вдох… подходящий для роли больного под лёгочной эмболией. Я морщусь от недомогания, пытаясь глубже дышать. — Кормак, — не узнав свой упавший голос, натянуто улыбаюсь, вызвав всеобщее удивление. Дин почему-то сильно хмурится, внимательно осмотрев моё лицо, а через несколько секунд удивлённо вздыхает и резко исчезает в толпе, подхватив по пути Симуса. Профессор Слагхорн придерживает меня за локоть и комично хлопает ресницами, а Маклагген сразу же тянет широкую улыбку, будто другого приветствия, кроме счастливого возгласа, я вовсе не могу ему озвучить. Непредсказуемая судьба вмешивается в неловкую ситуацию со всех сторон: в зал быстрым шагом влетает Гарри и находит меня взглядом, потом раздаётся окрик со стороны иностранных магов. Один из них подзывает профессора Слагхорна, указав кивком на моего друга. Типичный восточно-норвежский диалект запрещает понять смысл сказанного, но в ответ профессор расправляет плечи и, будто мгновенно про меня забыв, подлетает к Гарри и голосит: — Мистер Поттер, среди гостей присутствуют самые лучшие зельевары мира, — я не успеваю переглянуться с Гарри и предупредить его о своём состоянии, поскольку его обступают иностранные маги и протягивают ладони для рукопожатий. Профессор начинает переводить их речь, но… Дальше я ничего не вижу, кроме подбородка Маклаггена. Он встаёт передо мной с той же нелепой улыбкой. — Гермиона, ты постоянно где-то пропадаешь, — чуть склонив голову к плечу, он сводит брови в намёке на показное сожаление. Почему показное? Потому что, по моему мнению, у него не хватает интеллекта, дабы понять, как отвратительно он себя ведёт в общении с девушками. У него всё показное, начиная от внешности и заканчивая жизненными принципами. — Испытываешь рубеж моих намерений? — вроде бы в шутку предполагает он. Сделав шаг назад, я ударяюсь бедром о край стола и сипло отвечаю: — Да. И омываюсь ужасом с ног до головы, поскольку действие мармелада достигает предельного воздействия на мою речь, вынуждая говорить противоположно нужному ответу. Я замираю, Маклагген тоже. Едва заметно выгнув бровь, он улыбается ещё шире, а я хочу треснуть ему по челюсти, чтобы стереть довольство и вспыхнувший глянец в глазах. Качаю головой и начинаю махать руками, чтобы безмолвно исправить ответ, но Кормак словно не замечает. Издав тихий смешок, он вздёргивает подбородок. — Я понимаю ход твоих мыслей, — самодовольно объявляет он, — но тебе не нужно беспокоиться и привлекать моё внимание подобными приёмами. Ты мне и так достаточно нравишься. Пожалуй, последние слова являются единственными за сегодняшний вечер, когда он не добавляет восхваление в свой адрес… — Я тоже тебе нравлюсь… Нет, всё-таки последняя мысль ошибочна. Маклагген всегда восхваляет себя, вне зависимости от темы разговора. Я прикрываю глаза, вцепившись в стол. За короткие мгновения вокруг меня пролетают воспоминания… За последнее время в гриффиндорской гостиной только самый ленивый не ловит слухи о влюблённости Маклаггена, хотя я всячески опровергаю вздорные сплетни, прекрасно понимая, что его интерес строится не на чувствах ко мне, а на собственном тщеславии. Я уверена в этом, ведь другой причины для его ухаживаний просто не может быть. Маклагген не обделён женским вниманием, невзирая на излишнее самолюбие, доведённое до абсурда. Я не знаю степени его образованности и магических способностей, поскольку он учится курсом старше, но одной, максимум двух бесед мне достаточно, чтобы понять ограниченность его ума и переизбыток высокой самооценки. Его поведение часто переходит грань дозволенного, создавая противоречивое впечатление о его навыках и личных качествах. В любой ситуации он говорит только о себе, оценивает других без чуткой эмпатии и не понимает значения слова «деликатность». Иронично, но вместе с тем он чересчур прямолинеен и амбициозен, выставляя напоказ лидерские качества по поводу и без. С одной стороны, прямота полезна в формировании моего суждения об отсутствии подлости характера, но, вспомнив его поведение во время игры в квиддич, я вполне могу предположить, что он далёк от чистой совести и открытой честности, когда заходит речь про получение желаемого. Именно по этой причине я не верю в его симпатию по отношению ко мне. Моё расположение — желанная победа в игре, которую он сам для себя придумал. Я жалею, что привлекла его внимание. Физическая форма достойна нормальной оценки, как и принадлежность к факультету Гриффиндора, но больше он ничем не цепляет сердце и мысли. Маклагген не прислушивается к окружающим, будучи уверенный в единственном правильном мнении. Собственном мнении, разумеется. Взять бы его амбиции под влиянием целеустремлённости, да направить по другому пути… Когда Маклагген впервые подошёл ко мне, я подумала, что такой человек, как он, способен добиться абсолютно всего, чего пожелает, поскольку он обладает своеобразной аурой внушительного первого впечатления, оказываемого на людей, но… Глубже он не умеет. Если выразить точнее, он думает, что умеет, но в реальности просто не обладает приятными качествами, способными затронуть собеседника глубже до интереса и искренней приязни. Скорее он наоборот вызывает неприязнь, чем что-то другое. Мало того, в нём самом нет глубины: ни возвышенной души, ни нравственных чувств. Как вывод, такой человек не способен посвятить себя или свою жизнь кому-то ещё… ни при каких обстоятельствах он не станет обещать и клясться, не будет принуждать себя постоянно думать о другом человеке, ибо ему это просто не нужно. Кормак вовсе не способен возвысить чужую жизнь над своей. А если сможет? Если сможет, то научится глубже… «Глубже» — понятие относительное во всех смыслах. Смысл один, если не обременён влиянием избитой непристойности. Верно. Кстати, вульгарности в нём тоже достаточно. Как ни посмотри, Маклагген — весьма отталкивающая личность. Что ж, кровь приливает к лицу, кожа становится более чувствительной, дыхание учащается, а мышцы напрягаются. Физиологические и психологические реакции воспринимают присутствие Кормака в качестве угрозы, от которой нужно бежать, ведь он неожиданно спрашивает: — Здесь слишком шумно, ты согласна? — и только я начинаю отрицательно качать головой, как он сам и отвечает: — Конечно, согласна, пойдём, — допив до дна одним большим глотком, он ставит бокал на стол и берёт меня за руку. — Н-н… Да. Проклятие! Я крепче цепляюсь за край стола, пытаясь заставить себя отвечать отрицательно, но мармелад… имбирь высушивает мозг. В панике кричу: — Гарри! — но не заглушаю громкие разговоры и праздничную музыку патефона. Меня ведёт в сторону, и только крепкая мужская ладонь удерживает от падения. Проморгавшись, я чувствую как Маклагген придерживает меня… о нет, нет… Однако, к моему удивлению, Кормак вытягивает шею, чтобы посмотреть через толпу в сторону Гарри, и громким голосом обращается к нему: — Гарри, я ухожу вместе с Гермионой. — Н-н… — я мотаю головой и встаю на мыски, чтобы Гарри меня заметил. — Да! Пробуй по-другому, идиотка! Повторяю слова про себя, желая сказать, что останусь здесь, но… — Я не останусь здесь! — выходит громко. Гарри слышит меня и поворачивается, но между нами проходит пара гостей, и я теряю зрительную связь. — Ты уверена? — спрашивает Гарри. Господи, нет! — Да! — я кричу, не сумев бороться с мармеладом. Спокойно, ладно, хорошо, используй заклинание… Реакция замедленная, я слышу, как Маклагген что-то ещё говорит Гарри, но у меня кружится голова, уши закладывает. Использую последнюю возможность и повышаю голос: — Меня не отравили! — хватаюсь за локоть Кормака и кивками пытаюсь ему сказать про отравленный пунш. Выгнув брови, Кормак на секундочку застывает столбом, только привычная улыбка начинает подрагивать, словно он обдумывает, зачем и почему я это говорю. Потом он смеётся, кидает взгляд на бокалы с пуншем и, поиграв бровями в намёке на понимание, обнимает меня за плечи. Короче говоря, терпение заканчивается, когда он разворачивается и тянет меня за собой к выходу. Споткнувшись, я выворачиваю руку и кричу: — Удержи! — вместо «отпусти». Это невыносимо! Зрение окончательно затуманивается, а в ушах звенит слитный гул. Вроде Маклагген что-то спрашивает, но я не вижу его лица. Ноги ватные, в горле сухо. — Гермиона, ты в порядке? — где-то далеко я слышу голос Джинни. — Да! — я не могу поднять руку и повернуться к ней. Лучше бы молчала! Конечности не слушаются. Я трогаю талию и плечо… где-то была цепочка… цепочка, сумка на длинной цепочке, в сумке лежит волшебная палочка… о нет, где же она?! — Кормак, — я врезаюсь в него, — мне не нужна волшебная палочка! Я не выпила яд! Не ищи мою сумку! Я должна уходить! Не бросай меня! Держи меня! Я не нужна Гарри! Ни одно предложение не получается произнести. Проклиная весь сегодняшний вечер, я всё-таки фокусирую свой взгляд на Маклаггене и замечаю сияющее недоумение… какой же он глупый! — Ты слишком много выпила, — заключает он, избавив лицо от признаков озадаченности. Подтянув меня к себе, он проводит рукой от моего плеча до запястья. Открывает дверь, через которую веет прохладным сквозняком. Свежесть немного приводит меня в чувство, текстуры возвращаются в привычное состояние, а встревоженное сознание отматывает минуты назад и кричит в оба уха, что сумбурное восприятие не позволяет оценить обстановку с правильной стороны. Оценивает так, словно я и вправду пьяна, а мармелад лишь усиливает мигрень и занижает реакции. Перед глазами больше не плывёт, но я не чувствую рук и ног. В очередной раз подбираю слова, навалившись на Маклаггена: — Я могу говорить правду! Я не выпила мармелад близнецов Уизли. Твою же… если Кормак действительно не причастен к неприятному конфузу, мне станет очень стыдно. Конечно, он тот ещё глупец, но смущение всё равно окрашивает мои щёки в алый цвет. Я не понимаю, куда он меня ведёт… напрягаю руку. У него влажная ладонь, но мои пальцы не выскальзывают из-за его крепкой хватки. Голова вновь летает, и я протяжно всхлипываю: — Кормак, мне… — никак не получается сказать «плохо». К счастью, подступающие слёзы влияют на него лучше, чем бред, вылетающий с моих уст. Маклагген тормозит в коридоре возле средневековых гобеленов и осторожно прижимает меня спиной к прохладной стене. — Так лучше? — к моему изумлению, в его голосе звучит мягкая участливость без тени усмешки. Не отвечаю, вжимаю голову в плечи, желая, чтобы он ушёл восвояси. Пытаюсь проверить, могу ли написать словами правду, но, поводив пальцем по руке, понимаю, что мармелад не позволяет обмануть себя через письмо. В следующий раз при встрече с близнецами Уизли, обязательно скажу им про чудовищные последствия их разработок. Больше чем своё бедственное положение, меня беспокоит Маклагген… Однако он неожиданно даёт мне пространство для свободного дыхания. Отойдя на пару шагов, он просто рассматривает меня и поджимает губы, а я не могу понять, действительно ли он волнуется обо мне или просто забавляется. Чуть ослабив галстук, он тихо спрашивает: — Хочешь вернуться в гриффиндорскую гостиную? Боже, да! Спасибо! Да, да, да, но… — Н-н… — резко дёргаюсь, закрыв руками рот, и смотрю на него испуганным взглядом. К сожалению, он понимает всё по-своему. Улыбка возвращается на лицо, показав ряд зубов. — Я тоже не хочу, — посмотрев в сторону, откуда мы пришли, Кормак слегка морщит нос. — Среди гостей не так уж много знаменитостей, как говорил нам Слагхорн, — в голосе заметно сожаление. Закатив глаза, я дышу через рот. Прислушиваюсь к себе, пытаясь успокоиться. Всё хорошо! Действие мармелада скоро пройдёт, а Маклагген, возможно, не так плох, как я думала сначала. Он не делает никаких резких движений… да и мне становится лучше от прохлады в коридоре. Застываю задумчивым взглядом на настенных свечах и немного успокаиваюсь. На всякий случай благодарю его за учтивость: — Спасибо, — хватаюсь за правду, слетевшую с губ, и обдумываю, при каких обстоятельствах мармелад меняет значение слов в пользу антонимов. Сейчас выходит правильно, хочу попробовать ещё, но Кормак вставляет слово: — Не благодари, — усмехнувшись, он прикасается спиной к стене напротив меня, вложив руки в карманы брюк. — Тебе ведь плохо, да? О нет! Нет! Не задавай вопросы! К горлу подступает тошнота. Я вновь хочу закрыть руками рот, но мармелад отвечает за меня: — Нет! — Правда? — с недоверием смеётся он. Нет! Нет! — Да! Не хватает терпения! Я поворачиваюсь в сторону выхода из коридора, но, как только отталкиваюсь от стены, перед глазами появляется мутная пелена. Жуткое головокружение тянет меня к полу навстречу перелому руки или шеи, однако… — Гермиона, — Маклагген подхватывает меня, — ты не дойдёшь! — веселится он. — Не дойду, — вновь приваливаюсь плечом к стене, проклиная и себя, и близнецов, и Маклаггена. А Маклаггена почему? Вроде он помогает… И только я думаю об этом, как ситуация принимает совершенно отвратительный поворот. Уже после, через много лет я оцениваю данную минуту, как роковую в моей жизни… Всё начинается неплохо. Кормак обхватывает меня за талию и закидывает мою руку вокруг своей шеи. — Я помогу, — почти мило тянет он, — держись. Ладно, отлично. Он ведёт меня к лестницам в гриффиндорскую гостиную. Я опираюсь на него и смотрю под ноги, но… Лучше бы он молчал и ничего не спрашивал. — Или… — он делает паузу, когда мы заворачиваем за угол, и вроде бы в его интонации мелькает осторожность, словно он не уверен, надо ли задавать вопрос, — ты хочешь остаться сегодня со мной? Я хочу сбежать или отобрать у него волшебную палочку. Изо всех сил сжимаю губы до скрипения зубов, но всё равно мычу: — Д-да. Будь проклят сегодняшний вечер и несчастливое Рождество! Я чувствую мгновенное напряжение в его теле. Краем глаза замечаю, как он изгибает брови. На лице отсутствует улыбка, и смотрит он исключительно в пол, а не на меня. — Хочешь? — с ноткой удивления переспрашивает он. Кроме как притвориться, что я падаю в обморок, больше ничего на ум не приходит. Я просто повисаю на нём и выпускаю на волю слёзы: — Волшебная палочка! — из-за моего веса и возни Маклагген едва не оступается. — Вода! Сознание! Чтобы меня не уронить, он вынужденно останавливается. Сначала я предполагаю, что Кормак возьмёт меня на руки… кажется, что так и есть, но я всё порчу, припав к стене из-за очередного полёта головы. Скатываюсь и сижу на корточках, зажав подол платья между коленями. — Волшебная палочка! — я повторяю, и, спасибо, Мерлин, он достаёт древко из заднего кармана брюк. Выхватив её, я отчаянно вскрикиваю: — Фините, — прижимаю кончик палочки к виску, но заклинание не помогает избавиться от жуткой отравы. — Фините Инкантатем. Пробую остальные заклинания, снимающие проклятые чары, но быстро понимаю, что только противоядие способно очистить тело и мысли от пагубного влияния мармелада. — Агуаменти! — набираю воду в ладонь и пью большими глотками. Как вдруг чувствую почти невесомое прикосновение к волосам, удивляющее меня аккуратной нежностью. По телу пробегает необычная волна мурашек, но причина их появления далека от реакции на физический контакт. Прежде всего меня поражает, что Маклагген способен вызвать во мне хотя бы минимальный сердечный отклик. Удивляет сам факт моего положительного восприятия, а не прикосновение к волосам. Лицо краснеет. Я сжимаю рукоять волшебной палочки из светлой древесины и на секундочку задерживаю дыхание, заметив сходство со своей виноградной лозой. Древко более короткое, чем моё, но пальцы обхватывают рукоять с тёплым покалыванием, словно палочка принимает меня как родную. Смутившись, я медленно запрокидываю голову и краснею ещё больше… Маклагген стоит сбоку от меня, опираясь плечом на стену. Одна рука по-прежнему вложена в карман, а второй он ещё раз поглаживает по моим волосам. К счастью, его снисходительный взгляд направлен в сторону. Он медленно пожёвывает губы, один уголок рта слегка приподнят. Мои уставшие глаза подмечают детали через туманность зрения: Маклагген выше Рона, но ниже Виктора, у него широкие плечи, но тонкая шея, широкие крылья носа, но тонкая переносица. По моему мнению, он весь состоит из несуразности от широкого до тонкого. Сплошная дисгармония. Короткие кудрявые волосы при плохом освещении выглядят как тусклая наваленная солома, но при свете дня блестят золотистым оттенком. Глаза то ли серые, то ли голубые, с редкими выцветшими ресницами, которые практически незаметны под светом от настенных свечей. Пухлые губы, но узкий рот. И как с таким ртом он умудряется болтать без умолку и растягивать столь беспечную улыбку?! Кормак никогда не сутулится, часто задирает нос и использует своеобразную манеру речи, периодически переходя на шотландский акцент с вибрирующими согласными и долгими гласными. Однажды Парвати назвала Маклаггена привлекательным, но я не разделяю её восторг. Да боже мой, мне даже его имя не нравится! Смотря на него снизу вверх, у меня создаётся впечатление, что у Кормака заострённые уши как у мифического эльфа, хотя с наибольшей вероятностью это обман зрения. Он поправляет парадную чёрную мантию в области груди, встречается со мной красноречивым взглядом и снова гладит по волосам. Всем своим видом показывает, что не бросит меня в беде… В беде? Читай по глазам! Кормак думает, что ты пьяна, и исполняет роль рыцаря, помогающего несчастной девушке. Какой позор! Да, а ещё не забывай, что у него болтливый язык. Завтра весь Хогвартс узнает про твоё унижение. Кошмар! Вот именно! Странным образом его прикосновение успокаивает, но в реальности мне не хочется, чтобы он дотрагивался до меня, поэтому я склоняю голову и немного отодвигаюсь. Видимо, совершаю ошибку, потому что через несколько мгновений Маклагген опускается рядом, и между нами остаётся минимальное расстояние. — Акцио, моя палочка, — тихо шепчу, надеясь на чары призыва, но, скорее всего, сумка, оставленная в кабинете профессора Слагхорна, так и остаётся лежать рядом с отравленным пуншем. — Где твоя палочка? — Кормак спрашивает со смешливой интонацией. Лучше не открывать рот лишний раз. Я кратко киваю на соседний коридор, из которого мы вышли, а Кормак с мягким осуждением цокает языком. — Хочешь, я принесу её? По вискам ударяет молот, я умудряюсь согласиться, двинув головой, но язык сам по себе отвечает: — Нет. У Маклаггена есть эксцентричная черта хорошо скрывать непонимание. Даже сейчас он хлопает ресницами, смотрит на меня, но не переспрашивает. По всей видимости, думает, что я совсем потеряла голову и не отвечаю за свои действия. Внезапно мне в голову приходит идея. Сглотнув, я хватаюсь за его предплечье и с мольбой в глазах говорю: — Помфри! — теперь он хмурится, а я кратко без подробностей требую: — Больничное крыло! — и крепче сжимаю его руку, подзывая отвести меня к целительнице. В первые секунды радуюсь, когда Маклагген вздыхает и поднимает меня на руки, но затем он снова задаёт вопрос: — Тебя отнести в больничное крыло? Подавляю стон от нового головокружения, оказавшись на его руках. Он берёт меня как принцессу из поэтических сказок, держа за туловище и под коленками. Всё бы ничего, мы направляемся к лестницам, но я вновь сгораю от стыда, выдавив ненужный ответ: — Нет. Мимолётно удивляюсь двум наблюдениям: Кормак свободно удерживает меня, словно ему абсолютно не тяжело, а также у него хватает терпения, чтобы не сбросить меня с лестницы за услышанную противоречивость моей речи и мимики. — Гермиона, ты снова привлекаешь моё внимание? — из всех предположений он выбирает самое неправильное. Прячу губы во рту, ощутив металлический привкус крови от чрезмерного давления зубов. Только не это! Маклагген делает глубокий вздох и, к моему ужасу, останавливается. Опустив меня на пол возле колонны, он вытягивает древко из моей ладони, но я крепче цепляюсь за рукоять и повторяю: — Больничное крыло! — я прижимаюсь боком к колонне, дабы не упасть. Затем совершаю ошибку, подумав, что Кормак хочет наколдовать заклинание левитации, чтобы доставить меня в больничное крыло. Разжимаю пальцы, позволив забрать палочку, но Маклагген использует совершенно другое заклинание. Дезиллюминационные чары скрывают нас в тени. Дыхание сбивается, и я издаю испуганный возглас, будучи прижатой спиной к колонне. Ощущение чужих горячих рук на плечах навевает ассоциации с тяжестью дублёного голья. Зажмурившись, я хватаюсь за его мантию и надавливаю кулаками на грудину. — Гермиона, я спрашиваю в последний раз, — Кормак проводит большими пальцами по моим плечам, — тебя проводить в больничное крыло? Идиот! Идиот! — Н-нет. Идиотка! Идиотка! Паника накрывает с головой. У меня немеют веки… я… я… будто я вовсе не могу раскрыть глаза. По виску бьёт нервный тик, и мне ничего другого не остаётся кроме как держать их закрытыми. Из пищевода подступает тошнота, когда Маклагген ведёт ладонь по горлу, а потом слегка зажимает подбородок, приподняв моё лицо. Я чувствую его дыхание на переносице и молюсь всем богам, чтобы ко мне вернулись силы и адекватное сознание… но я по-прежнему нахожусь в помрачении рассудка и даже не могу нормально попросить помощи. — Ты уверена? — в его голосе появляются приглушённые ноты. Контакт становится интимным, когда он сокращает расстояние… мгновенно чувствую наплыв духоты от вторжения в личное пространство. — Да, — глаза слезятся, мышцы шеи расслабляются, и я невольно склоняю голову, случайно коснувшись носом его подбородка. — Грейнджер, — выдыхает он, впервые обратившись ко мне по фамилии, — не играй со мной, как ты играла с Крамом. Что? — Я… — меня тошнит, ноги подгибаются, язык немеет вслед за веками. — Ты мне и так нравишься, — он шепчет фразу, которую я уже от него слышала и хотела бы стереть из памяти. В мыслях я уже давно кричу и зову Гарри на помощь. Клянусь, что прощу Рона за его отношения с Лавандой, только бы он появился сейчас рядом со мной. Кто угодно! Пусть даже профессор Снейп! Я не могу… не могу… Падай! Что? Просто падай и притворись мёртвой! В любой сложной ситуации всегда можно притвориться мёртвой. Но… Или плюнь ему в лицо. Ущипни, укуси! Делай! Но я не могу! Во рту сухо, ладони не разжимаются, сроднившись с его мантией. И при чём здесь Крам? — К-кормак… — еле слышно хнычу я, — м-мне… мне… Замолчи! Ни слова! Внутренне напрягаюсь, умоляя магию помочь и наколдовать невербальное заклинание без палочки, но всё равно договариваю: — Мне хорошо. Плохо! Плохо! Он ведь видит, что тебе плохо! Видит? Вряд ли! Маклагген резко выдыхает и смещает ладони. Одну заводит в мои волосы на затылке, а другую прижимает к талии. — Будет ещё лучше, — с восторгом тянет он и неожиданно спрашивает, — Крам был первым, да? Чего? Если бы Маклагген меня не придерживал, я давно бы упала ничком. Морщусь в страдании, издав тихий стон. — Не смущайся. Обещаю, ты меня не расстроишь, — будто бы он и правда говорит искренне и подбадривает меня. — Крам был первым? — он прижимается вплотную и проводит носом по моему виску. Идиот! Он идиот! А я… ладно, я не идиотка, и понимаю, что он имеет в виду. Мармелад сбивает мысли. Можно порадоваться, что вопрос не призывает комментарий отравы, но я не радуюсь, потому что молчание вынуждает Кормака снова задать вопрос: — Он целовал тебя? Под закрытыми веками появляются яркие точки. Я как и прежде не могу открыть глаза и отцепить окаменевшие руки от Маклаггена. Стараюсь плотно свести губы, но ответ всё равно звучит: — Да. Это катастрофа! Несправедливое обстоятельство и горькое унижение. Разумеется, Виктор меня не целовал, никто другой тоже не целовал, и пусть я лучше проглочу собственный язык, но Маклагген целовать меня не будет. Открываю рот, чтобы сделать глубокий вдох и опровергнуть, но… — Я целуюсь лучше, — тянет он. Его хватка усиливается, и через мгновение я каменею всем телом и перестаю дышать, поскольку его губы накрывают мои в притязательном, глубоком поцелуе… И почему ты не проглотила язык? Не успела! Вот и первый поцелуй… с идиотом. Молодец, продолжай в том же духе, скоро он спросит что-нибудь ещё, а ты разделишь первую близость в алкогольном опьянении без права отказа. И кто здесь настоящий идиот?! Уместно посочувствовать Маклаггену, что он зажимает тебя вместо какой-нибудь умницы Кэти Белл. Я стараюсь не чувствовать и не двигаться. Ищу спасение в хаотичных мыслях, но восприятие прощупывает момент в качестве уже сложившегося воспоминания, которое я не смогу забыть, как бы ни старалась, ведь… Да, ведь его невозможно не чувствовать. Его левая ладонь проскальзывает от затылка к плечу, он поглаживает большим пальцем под нижней челюстью, а указательным щекочет кожу за ухом по линии роста волос. Настойчиво, но без сильного давления. Правая рука такими же осторожными поглаживаниями остаётся на талии, обжигая меня даже через ткань платья. Но больше всего меня удивляет поцелуй… в первые секунды, когда он прижался ко рту и с силой прикусил верхнюю губу, я испугалась, ожидая примитивной непристойности вроде большого количества слюны, активных движений губ, мокрых звуков, резкого вторжения языка и прочего… Но затем он начинает медленно ослаблять контакт, лишь слегка присасываясь к верхней губе. Несколько раз нежно касается середины и только потом чуть поворачивает голову и углубляет поцелуй, скользнув губами к более полной нижней. Делает всасывающее движение и расслабляет губы, из уголка его рта я чувствую тёплое дыхание, тающее на моей коже. Он не торопится, ласкает аккуратно и… да, я думаю, что он ласкает умело, хотя мне не с кем сравнивать. Не оценивай! Помни, кто тебя целует. По-видимому, Маклагген помешан на соревнованиях, раз старается понравиться тебе больше, чем Виктор. Неспроста ведь спрашивал про поцелуй и сказал, что умеет лучше… Обидно, ведь он вполне способен быть… ну, я не знаю, приятным, возможно. Я не чувствую ожидаемого отвращения… но невольно ощущаю жар на щеках… Страх возвращается тогда, когда он усиливает хватку на боковой части моей шеи. Большим пальцем надавливает под подбородком, вынудив запрокинуть голову, и плотнее сжимает губами мою нижнюю, всасывает глубже и отпускает, а потом… Странное ощущение, щекотное, невесомое. Кончик языка кратко касается, мажет наискось, но не надавливает, чтобы попасть в рот. Кормак слегка всасывает губу и тем же коротким касанием водит по ней языком. Я вздрагиваю с желанием дотронуться ногтем до рта и почесать губы. Теперь покалывает, теплеет, набухает… Набухает? Не знаю. Будто бы губа увеличивается. Почему? Не знаю! Ничего сложного. Просто приток крови от трения, полученного от раздражителя. Выводы спасают и отвлекают. Никаких возвышенных чувств, вроде восторга от первого интимного опыта. Обычное механическое воздействие. Умение целоваться не делает Маклаггена… эм, ну, не делает его «глубоким», наверное. Будто услышав мои мысли, он берёт глубже. Твою ж… Прижавшись ртом, он водит языком по серединке и проникает внутрь… Тогда я шумно выдыхаю и кусаю его за язык. И всё заканчивается. Так я думаю, когда он вздрагивает и отстраняется с хриплым стоном. Вяло поднимаю веки, но зрачки не могут сфокусироваться на раздражителе. Да, теперь Кормак — олицетворение раздражения. Собственно говоря, ничего не заканчивается, поскольку Кормак не отходит от меня из-за укуса, а наоборот растягивает широкую улыбку и облизывает нижнюю губу. — Хочешь по-другому, бри? — вдруг спрашивает он. Я отворачиваюсь от него, опустив голову. Что такое для него бри, я тоже не понимаю, явно не сыр. Надеюсь, что свойства мармелада потеряли силу и хочу ответить правду: — Да, — но правда не вылетает. К чёрту! Делаю рывок в сторону, двинувшись подальше от колонны. — Я… я… не… я… — не могу подобрать слов и вскрикиваю, когда он ловит меня на полпути из круга дезиллюминационных чар. — Кормак! — оступившись, я рефлекторно хватаюсь за его запястье, но сразу же отпускаю, под принуждением вернувшись к колонне. — Я понял, — объявляет он, ничего не поняв. — Тебе нравится более активная инициатива с моей стороны, — говорит с долей снисхождения и усмешки. Меня пугает алеющий румянец на его щеках, мелкая испарина на лбу и порывистое дыхание. Маклагген оттягивает галстук от горла и обхватывает меня вокруг талии, прижав в себе. Только бы он больше не задавал вопросы. Я закрываю глаза и тяжело дышу, чувствуя приступ наступившей мрачной апатии. Беспорядочные минуты последнего часа стираются из воспоминаний, оставив пустые провалы. Мышление изменяется под вид искажённой реальности, где взаимодействие с Маклаггеном предстаёт абстрактным контактом в плохо прописанном кошмаре. На секундочку я взаправду надеюсь, что потеряла сознание на вечеринке и сплю на диване гриффиндорской гостиной, куда меня принёс дорогой Гарри. Действительность жестока, я ощущаю жар чужого нежеланного тела, начинаю сильнее паниковать, потому что не помню, каким образом здесь оказалась и что вообще говорил мне Маклагген. Где моя волшебная палочка? Что-то было… вроде бы… сумка пропала… Что делает Маклагген? Это точно Маклагген? Я не могу открыть глаза и задыхаюсь в диком смятении. Но приятно… Что приятно? Щекотно на груди… бретель соскальзывает с плеча… Хвала богам, а то слишком жарко… Нет! Я мотаю головой, отстраняясь от… от… нагретого мокрого полотенца? Шарфа? Насекомого? Нет, это его губы, всасывающие кожу на горле. Кормак закидывает мои руки на свои плечи и плотнее прижимает к колонне, заставив встать на мыски. Крестец и лопатки срастаются с тёмным гранитом. Ладони безвольно свисают вдоль его спины. Я слышу томный голос где-то под подбородком: — Ты не ответила, Гермиона, — его руки тискают меня везде, одна соскальзывает вниз и забирается под подол платья, коснувшись внешней стороны бедра, вторая приподнимается по спине и останавливается на затылке, зарывшись в волосы. — Крам был твоим первым? Мозг понимает, но отрава точно нет, ибо не может определить, в чём именно Виктор был первым по отношению ко мне. Я неопределённо качаю головой, уткнувшись лбом чуть выше его виска. Жёсткие волосы задевают нос, хочется чихнуть от колючей щекотки. Неосознанно я трусь по Маклаггену, стирая пот со своего лба. — Ты спала с Крамом? — конкретизирует он. Пролетает незатейливое наблюдение, что Кормак всегда сначала спрашивает прежде, чем что-то сделать. Я не знаю, как в своём состоянии оценивать подобный домысел, но чувствую, что упускаю важную деталь в манере его поведения. Обдумывание не спасает от слетевшего ответа: — Д-да. Навязчивое, нежелательное внимание с его стороны вызывает различный спектр эмоций, включая стихийное возмущение и откровенный страх. Он осаждает меня в отвратительном дуэте с мармеладом, не давая спокойно дышать и двигаться, но самое ужасное в данной ситуации — это последствия произнесённой лжи. Я ощущаю на коже, где Маклагген целует меня, краткий кивок, а потом он поднимает голову и прижимается лбом к моему лбу. — Хорошо, — отрезает он, то ли просто подтверждая, что услышал мой тихий голос, то ли озвучивая нотку облегчения через одно слово. И в следующие мгновения из моего горла раздаётся сдавленный стон, когда он цепляет пальцем ткань нижнего белья и слегка оттягивает его вниз. — Кормак, — я запрокидываю голову и давлю руками на его плечи, отталкивая от себя, но его ладонь накрывает влагалище, а средний палец надавливает на щель между половыми губами. — Н-н… надо! Не надо! Не трогай, отпусти! — Трогай, — голос хрипит, я выгибаю спину, пытаясь найти силы, дабы увеличить сопротивление. Удивительно, что он сейчас не так многословен, как при обычных разговорах. Я напрягаю бёдра, но тем самым делаю только хуже, прижимаясь к его ладони. Завываю с желанием позвать на помощь, но он заглушает мой вой своими губами. Сумма ощущений складывается в противный целостный образ, который Маклагген воплощает в моих глазах в виде новоиспечённого личного врага. Поцелуй больше не кажется приятным, а присутствие Кормака становится пагубным для всей моей жизни, поскольку он начинает поглаживать меня пальцем сверху вниз и обратно. Я мычу под нос, мотая головой, и снова кусаю его, но на этот раз он не отстраняется… прижимает меня к колонне до предельного натиска, сгибает два пальца, давит и… Я ударяюсь затылком по граниту, резко задрав голову, и кричу… не так громко, как хотелось бы, но болезненное звучание однозначно отвечает гулким эхом во мрак коридора Хогвартса. Никакой романтики, никакой нежности и долгой прелюдии. Ни эластичности, ни тонкости… мне больно, когда он вторгается в меня, а кровь мелкими каплями стекает по промежности. Удушливыми волнами меня накрывают драматическое напряжение, нервозность и эмоциональный ужас. Во рту появляется привкус горечи, тело содрогается от жгучей паники, а головокружение отправляет меня в полёт к потере сознания. Я теряю опору, когда озадаченный Кормак с удивлённой физиономией резко отодвигается, сделав два шага назад. Я сползаю вниз по колонне, опустив голову, и обхватываю колени предплечьями. Обнимаю себя, пытаясь хоть как-то прикрыться, но чувствую ноющую боль и тянусь к гениталиям, зажав бёдрами свою ладонь. Хнычу, уткнувшись лбом в колени, и ругаю себя, мысленно не стесняясь в выражениях, но решаю показать ему хотя бы долю достоинства и исподлобья смотрю вверх. Маклагген, главная причина моего унижения, в роли пассивного зрителя выглядел бы весьма комично, если бы у меня было желание улыбнуться: возвышаясь надо мной во весь свой высокий рост, он с приоткрытым ртом и какими-то застывшими глазами смотрит на свои окровавленные пальцы, потом бросает косой взгляд на меня и поджимает губы, прикусив край нижней. Ну надо же, теперь ему и сказать нечего. — П-почему… — плачу я, — ты… Но он начинает говорить вместе со мной: — Почему ты солгала? Надо бы мне провалиться сквозь землю, но пусть лучше провалится Маклагген, поскольку в его голосе я отчётливо слышу смесь потрясения, осуждения и, как ни странно, долю сконфуженности. Как только я открываю рот, мы оба вздрагиваем от грохота открывшейся двери из соседнего коридора. — Это недоразумение! — узнаю голос Дина Томаса, которого, судя по всему, ведёт куда-то профессор Снейп. — Я отнимаю от вашего факультета двадцать очков, мистер Томас! — голос профессора сквозит недовольством. — Я хотел лишь пошутить над Симусом! — оправдывается Дин. — Вы отравили пять учеников и будете соответствующе наказаны! — шипит профессор Снейп, продолжая тянуть его за собой. — Они не отравлены! — пререкается Дин. — Я добавил в пунш растворимый мармелад «Скажи наоборот», меняющий речь на согласие вместе отказа! — Минус десять очков Гриффиндору! — их торопливые шаги затихают. — За что ещё? — но голос Дина долетает до меня через призму шокового состояния. — За скупое воображение! — последнее, что я слышу перед тем, как их голоса исчезают за громко хлопнувшей дверью. О нет… как же мне плохо… оказывается, Маклагген меня не травил. Дин, ну как же так? Почему?! По щеке течёт слезинка, и я интуитивно тянусь к лицу двумя руками, но замираю, увидев кровь на пальце. Будь проклят… кто? Я не знаю. Пусть Кормак не виноват в отравлении, но он… он… я всё равно пылаю от брезгливой неприязни к нему. Посмотрев на Маклаггена, я замечаю взгляд, направленный за угол, ведущий к соседнему коридору. Он явно сложил общий пазл, услышав объяснение Дина. — Грейнджер, — прочистив горло, он хрипловато обращается ко мне, не смотря в глаза, — Томас прав, это недоразумение. Я начинаю чаще дышать от злости. Прищуриваюсь, испепеляя его запальчивым взглядом. Остаточная ноющая боль от дефлорации затмевается эмоциональным кризисом. Такое ощущение, что своим пренебрежением Маклагген заваливает меня топкой грязью с головы до ног. — Недоразумение? — я шиплю сквозь зубы. Кормак вздрагивает от услышанного тона, решив вступить со мной в зрительный контакт. — Ну… — он быстро сглатывает, пытаясь скрыть тревогу, и немного нервно издаёт пару смешков, — да, случайное недоразумение, — он достаёт из нагрудного кармана мантии серый платок. — Никому не рассказывай, хорошо?! Давай всё забудем. Я теряю дар речи от его непринуждённости и округляю глаза, смотря на него с изумлением. — Забудем?! — глухо переспрашиваю я. — Да-да, — спешно кивает он, — ты ведь сама виновата, что не нашла способ меня остановить, — он тщательно и торопливо стирает платком кровь с пальцев. — Сама?! — как дура снова переспрашиваю я. — Да-да, — как дурак снова кивает он, — я же не знал, что ты не можешь разумно соображать. Здесь нет моей вины, но ты не переживай, я тоже никому ничего не расскажу. В конце концов, у тебя сложилась определённая репутация самой умной ученицы Гриффиндора. Если узнают, что ты не смогла найти способ обмануть воздействие обычных конфет, то над тобой будут смеяться. Я всё понимаю и даю обещание, — стерев кровь и опустив руку с платком, он прижимает другую ладонь к груди, как герой из дешёвого романа, произносящий клятву в присутствии дамы сердца, — я буду молчать. Он выгибает брови и хлопает ресницами, якобы подзывая меня испытать облегчение и согласиться с его словами. Смотрю я на него, смотрю, и сердце начинает страдать от несправедливости… от несправедливости не за его отношение ко мне, а от всеобщей несправедливости перед целым миром за то, что существуют такие люди, как Кормак Маклагген. Его вызывающая интонация, снисходительный тон, самоуверенная речь, циничное выражение лица и вера в собственную правоту подтверждают печальный факт, что он не понимает чужие чувства и оценивает их только по своим стандартам. Он мерзкий, отвратительный, лицемерный и пустой в душе, но что наиболее важно: он глуп настолько, что его слабый интеллект превращается для мира в угрозу. Если бы подобных людей стало больше, то в жизни вообще исчезли бы такие важные человеческие черты, как истинное благородство, сердечная доброта и настоящая смелость. У меня даже пропадает желание объяснять ему, почему я чувствую себя осквернённой и подавленной. Обидно и горько, он думает, что из всего произошедшего меня больше всего печалит ухудшение репутации?! Какая вообще репутация?! Он лишил меня невинности у колонны в полубессознательном состоянии! А потом не сказал ни одного утешительного слова. Вместо того, чтобы успокоить и принести извинения, он прямым текстом обвиняет меня в случившемся, практически намекая, что я должна извиняться перед ним, а не наоборот. Я задыхаюсь в его присутствии. Настолько он мне противен! Актуально упрекать себя, что первый поцелуй ранее призвал возвышенные чувства, сейчас меня тошнит от воспоминаний его бледных губ. — Мы договорились, бри? — вернув себе прежний беспечный тон, он натянуто улыбается. У меня не остаётся сил. Прижимая колени к груди, я смотрю на него с ненавистью и делаю глубокий вздох. Бессмысленно объяснять и отвечать, я лишь потрачу время… Вкладываю в интонацию достаточно гнева и омерзения, заставив его понять, что действие мармелада до сих пор течёт по отравленным венам: — Я люблю тебя. Пожалуй, с таким агрессивным тоном никто не говорит эту фразу. На короткие мгновения глаза Кормака расширяются, но затем, вспомнив про мармелад, он спешно начинает жевать губы и прочищать горло, отведя от меня придирчивый взгляд. Его щёки краснеют, а крылья носа раздуваются от участившегося дыхания, доказав появление злости. Уж какие именно он подбирает антонимы: «ненавижу», «презираю» или что похуже, я не знаю, но я рада свершённому признанию. Закрыв глаза, я прислоняюсь затылком к колонне и жду возвращения физических сил. Перед тем, как пойти в больничное крыло, я должна попасть в ванную для старост и смыть все следы. Забыть и жить дальше. К чёрту Маклаггена! Пусть нарушает обещание, если хочет, пусть болтает, мне абсолютно всё равно. Я просто хочу избавиться от памяти его прикосновений. Мне нужно найти сумку с волшебной палочкой. Открываю глаза, когда слышу шелест мантии. Раздражитель во плоти морщит лицо и, небрежно проведя ладонью по волосам, поворачивается ко мне спиной. Да, уходи! Уходи в пекло! Подальше от меня! Но сделав пару шагов, Маклагген неожиданно останавливается. Я слышу, как он тянет во рту тихий раздумывающий звук, а потом он достаёт волшебное древко и оглядывается через плечо. Я плотнее прижимаю колени к груди и ужесточаю острый взгляд, неосознанно предупреждая, чтобы он даже не задумывался использовать на мне заклинания… мало ли… Прикусив нижнюю губу, он не вступает в зрительный контакт, а кратко смотрит на мои напряжённые ноги. К моему удивлению, он как-то тягостно вздыхает и, отвернувшись, касается древком платка, по-прежнему зажатого в руке. — Экскуро, — еле слышно произносит он, удаляя пятна крови с платка. Я хмуро ожидаю, когда он уйдёт, но затем брови сами по себе изгибаются от замешательства, потому что Кормак делает несколько шагов в сторону настенного канделябра и вешает чистый платок на железную перекладину. И всё, быстрым шагом он покидает коридор, так и не взглянув на моё лицо, а я в одиночестве остаюсь смотреть на платок с вышитой чёрной надписью… *** — Дуальность — воззрение совершенства, — читаю и провожу пальцем по подписи на платке, — Тиверий Маклагген. Смяв платок и убрав его в карман школьной мантии, я отодвигаю от себя тарелку и осматриваю Большой зал. События месячной давности я почти не вспоминаю. К счастью, Маклагген избегает попадаться мне на глаза. Не прошло и двух недель после Рождества, как он начал встречаться с гриффиндоркой Демельзой Робинс, а теперь я слышу его весёлый голос за завтраком, привычно нахваливающий себя за успешную игру в последнем матче по квиддичу рядом с сидящей Викки Фробишер. Сделав глоток тыквенного сока, я мельком кидаю взгляд на другую часть стола, где завтракает Демельза, и замечаю грустные заплаканные глаза, направленные на Кормака и Викки. Устало проведя руками по лицу, я сердито вздыхаю, проклиная Маклаггена. Сколько женских слёз ему нужно прежде, чем изменить своё поведение?! Видимо, мне нужно меньше, потому что терпение заканчивается через две недели, когда с заплаканным лицом ходит уже Викки Фробишер. *** Ни одна из моих жизненных ошибок не соразмерна той, которую я совершаю сейчас… но я об этом ещё не догадываюсь… Поздним воскресным вечером в гостиной Гриффиндора очень многолюдно. Большинство учеников делают уроки в последний момент, а я вместе с Невиллом занимаюсь зельеварением. Вдоль стены у окна расположены небольшие котелки для выполнения домашних заданий. Невилл с моей помощью практически заканчивает варить гербицид, а я кидаю в свой медный котёл последний ингредиент для зелья отторжения. Перечитав всевозможные книги по зельям, я нахожу нужный рецепт и решаю немного проучить Маклаггена. Варю, помешивая три раза, соответствующие количеству дней, в течение которых у Кормака будет появляться покалывание на правой ладони при прикосновении к девушкам. Ему полезно! Подумаешь, покалывание! Подумаешь, три дня побудет один! К чёрту! Закрыв котёл для настаивания, я оглядываюсь и вижу его, сидящего в кресле среди гриффиндорцев. На короткий момент мы встречаемся взглядами, но я угрюмо отворачиваюсь. — Гермиона! — ко мне подбегает Джинни. — Ты закончила? Вместе с ней я выхожу из гостиной и возвращаюсь к котлу только через тридцать минут. Зелье готово. *** Скрыв улыбку за чайной чашкой, я замечаю смятение Маклаггена, когда он рефлекторно отдёргивает руку от Парвати. Встряхнув ладонь, он хмурится и делает шаг назад, а я почти с огорчением ожидаю, когда действие зелья закончится. Изменится ли Кормак хотя бы немного?! Может, потеряет долю самоуверенности?! Ему не помешает слегка умерить свой пыл… *** Зелье перестаёт воздействовать на четвёртый день моих наблюдений, и я со спокойной душой делаю вывод: Маклагген и вправду стал более спокойным и вежливым. С тех пор я прощаюсь с прошлым, забываю о нём и живу своей жизнью… Кормак заканчивает седьмой курс и исчезает в неизвестном направлении, а я помогаю Гарри и Рону спасать магический мир. *** — Ты чувствуешь, что теперь нам легче дышать? — спрашивает Гарри, обнимая перед разлукой. Вместо меня, отвечает Рон, держащий Лаванду за руку: — Мы победили, Гарри, — улыбается он. — Волдеморт мёртв, мы стали аврорами, а Гермиона отправляется в Норвегию. Лаванда смеётся и толкает Рона в бок: — А я скоро стану миссис Уизли. Да, так и есть. Война — избыток воспоминаний, состоящих из риска и опасностей, которые остаются в прошлом. Теперь меня ждёт новое будущее. Я рада счастью Гарри и Джинни, Рона и Лаванды, и теперь отправляюсь искать собственное. Мы долго прощаемся на вокзале Кингс-Кросс. Я сдерживаю слёзы и смотрю на друзей до тех пор, пока поезд не уносит меня в долгий путь. Поступив в магическую академию Норвегии, я продолжу обучение, пока не добьюсь большого успеха в области чар и трансфигурации. С трепетом ожидаю пересадки с поезда на паром и запоминаю чувство предвкушения. Жизнь окрашивается в яркие краски, награждая меня гармонией и благополучием. Заняв свободное купе, я с улыбкой смотрю в окно на бегущие пейзажи. Ближе к ночи передо мной открывается чарующий вид на шотландские береговые линии, где вдалеке расположена одинокая хижина, украшенная жёлтыми софитами. Отмечаю свой восторг от увиденного в качестве таинственного предзнаменования: теперь я безусловно найду душевный покой, прежде нарушенный битвой с тёмными магами… *** В полночь софиты мерцают и гаснут после щелчка аппарации с уличной стороны. Целительница Пейгизис, давно ушедшая на покой, прихрамывает и открывает дверь своей хижины. — Умоляю, — на крыльце перед ней падает на колени бледная рыдающая женщина, — помогите моему сыну! Пейгизис переводит взгляд на её спутников. Один из них, высокий седовласый мужчина, с измученным видом придерживает чарами левитации худого окровавленного юношу. — Помогите, — надрывается женщина, — он умирает! В тон с ней юноша дрожит в конвульсиях и кричит: — Б-больно! — свободная длинная туника пропитывается кровью, — я… я… не могу дышать и двигаться! Мне очень больно! Круговым движением кисти старица Пейгизис призывает из хижины волшебное древко и направляет на юношу заклинание, очищающее дыхательные пути: — Анапнео, — её воспалённые глаза расширяются от удивления, потому что чары не срабатывают. — Ферула! Вулнера Санентур! — ничего не происходит, а юноша давится кровью и стонет от боли. — Самые лучшие целители мира не смогли ему помочь! Вы — наша последняя надежда! — его мать плачет и смотрит на Пейгизис умоляющим взглядом. — Пожалуйста! — Прошу, — встревает мужчина, — помогите ему! Меня зовут Данмориус Маклагген, я заплачу вам сколько угодно, только спасите ему жизнь! Пейгизис подходит к его сыну, но в то же мгновение по округе раздаётся мучительный крик. — Не подходи! — юноша обхватывает себя за бока и оседает, припав лбом к земле. — Н-нельзя прикасаться! Пейгизис принимает решение и велит: — Войдите в хижину. Пока мистер Маклагген левитирует сына внутрь, женщина начинает спешно рассказывать: — Ему становилось хуже на протяжении двух лет, — мистер Маклагген укладывает сына на тахту. — Целители не смогли избавить Кормака от проклятия. Пейгизис колдует над ним и читает появившиеся руны, описывающие его состояние. — Как проявляется действие проклятия? — спрашивает она. Мистер Маклагген отходит подальше и взволнованно отвечает: — Он не может прикасаться к людям. Любой контакт приносит физическую боль. Чем дальше он находится от людей, тем лучше, но проклятие усиливается с каждым месяцем, — его отец говорит совсем сипло, — сейчас для него болезненно не только прикасаться к людям, но и ко всему остальному тоже, включая еду, одежду и мебель. Пейгизис использует малоизвестные целительные чары, но Кормак продолжает кричать от боли и крутиться на тахте. — Я хочу умереть! — он стягивает тунику, обнажив спину, и Пейгизис едва не отшатывается из-за увиденных ранений. На теле практически не остаётся свободного места, которое не пересекалось бы глубокими рваными ранами и гематомами, возникшими будто от мощных ударов кнутом с острой окантовкой. Пейгизис накладывает на раны охлаждающие чары, подходит ближе и из-за этого на его спине появляется новый рубец. Края раны раскрываются. Под оглушительный крик плоть разрезается глубже… — М-мама! — Кормак стонет, взглянув на мать красными глазами. — Лучше меня убить! Пейгизис сама чуть не плачет, потому что заклинания не влияют на исцеление. Ей до трепета жалко семью, обратившуюся к ней за помощью. Миссис Маклагген рыдает, но даже не может подойти и обнять родного сына. Мистер Маклагген, бледный как призрак, стоит в углу, закрыв лицо руками, а Кормак… Пейгизис обещает себе, что найдёт решение, как облегчить его боль… День за днём она пробует разные чары, но его мучения не прекращаются. Он практически не спит, не может есть в достаточном количестве для нормальной работы внутренних органов. Хижина Пейгизис обзаводится очертанием дома мучений из-за часто повторяемой мольбы Кормака и слёз его родителей. Проходит много времени прежде, чем Пейгизис с грустью сообщает: — Остаётся последний способ, чтобы понять природу проклятия и создать антидот. — П-пожалуйста! Всё что угодно! — Кормак в лихорадке, у него не хватает сил на громкость речи. — Мы должны найти заклинателя, — объявляет старица. — Но как мы его найдём? — спрашивает миссис Маклагген. Пейгизис измождённо вздыхает и предупреждает Маклаггенов, что впереди их ждёт долгий процесс поиска. — Будь внимательным, — целительница направляет палочку на Кормака. — Легилименс! Воспоминание за воспоминанием… любые полезные наблюдения, разные зацепки. Кормак заново проживает последние годы своей жизни, просматривая воспоминания вместе с целительницей. Боль не утихает, с губ срываются злосчастные обещания: — Я отомщу! — сквозь череду конвульсивных метаний он повторяет одно и то же, а Пейгизис внимательно отслеживает встречи, контакты, разговоры и все остальные воспоминания. — Клянусь, что не успокоюсь, пока тебя не найду! — ненависть пылает, разрастаясь вокруг невидимого врага. Кормак проведёт в хижине больше двух месяцев до момента, пока Пейгизис неожиданно не воскликнет: — Клещевина и белладонна, — она замирает и прокручивает палочку, внимательнее просматривая воспоминание. Её подопечный задерживает дыхание и наблюдает… Хогвартс, гостиная Гриффиндора, проходящие ученики, котлы, Грейнджер, Лонгботтом, Уизли… столкновение и причитания Патил… упавшая в котёл полынь… не в тот котёл… Пейгизис успевает понять, какое зелье способствует болезни, какой ингредиент является роковым и кто заклинатель, но спустя пару секунд теряет связь с памятью Маклаггена. Отстранив палочку, старица подавляет мелькнувший испуг от его стального взгляда. Кормак смотрит в потолок и с придыханием отрешённо шепчет: — Бри.