Часть 3.

Иронично, что один из самых простых способов отвлечься от боли вынуждает намеренно выстраивать цепочку мыслей в сложные и временами непонятные предложения. Чем сложнее внутренний словесный каскад, тем легче подавлять физическое недомогание. Смысловая конструкция должна быть понятна только обладателю массивного фундамента, и так уж выходит, что надёжным спасителем от изнеможения является беспорядок в голове, который никто не поймёт кроме хозяина мыслей. Посему, добро пожаловать анархичности, рождённой из тяжести назойливых раздумий… Извечное желание в совершенстве овладеть окклюменционным блоком непосредственно связано с необходимостью ослабить мощь деструктивных эмоций, но в обучении столь высокому контролю нужно в первую очередь оценить длительность явления, которое старица Пейгизиз называла умеренным безразличием во благо здравомыслию. Явление достигает критической точки, когда волшебник пренебрегает временем, воспринимая базовую меру окклюменции как защитный модуль против всех психофизиологических процессов на протяжении длительного периода. Целительница Пейгизис по привычке любила меру, баланс и стабильность, но в полном объёме понимала состояние человека, измеряющего свою жизнь не годами, а минутами, где каждый тяжёлый вдох в беспрерывной боли соизмерим секундам страданий. Умерла она тоже по стабильности… в окружении сытых кошек, с чистой душой и спокойным сердцем, хотя едва ли поделилась духовной силой с окружающими, которым повезло намного меньше. Во внутреннем мире, где нет затишья, безмятежности и смысла, душа, избитая через тело и разум, превращается в грудную полость из гнойников и свищей, сдавив сердце до остатков человечности. Природа не обделена ограниченным мышлением, где добровольный уход из жизни предстаёт единственным способом спасения от страданий, но в том всемогущество окклюменции, что абсолютный стазис эмоций лишает человека условных границ мышления. Однако, лишившись границ, разум вольно-невольно нуждается в определённом векторе, который направляет мысли к… вроде бы так объясняла мудрая Пейгизис, наращивая сухожильные волокна под треск импровизированного кляпа… направляет мысли к источнику хаоса. У источника есть имя, зудящее по длине языка в тон крикам и стонам от хаоса разрушений. Получается почти комично, что, спасая заблудших душ, Пейгизис больше всего ценила природную стабильность, а заблудшая душа в результате её заботы нынче отвергает покой и находит спасение в существовании одного лишь вектора, ведущего напрямую к хаосу, без которого осознанный стазис эмоций просто не способен функционировать. Если он не будет функционировать, то и мышление вновь закроет границы, вынудив скоропостижно сдохнуть по собственной воле. Конечно, сдохнуть легко, когда потерян смысл существования и кожа содрана до костей, но ещё проще, как оказывается, использовать желанный уход с пользой… утопиться или повеситься пред оком хаоса, дабы навсегда остаться в его памяти с ропотом совести. Аутоагрессивные поступки, по словам Пейгизис, свидетельствуют о работе механизмов психологической защиты, но… Противнее набора букв, как в слове «защита», не существует. В опасности все, защита не спасёт. Не повесится первый, повесится второй, а третий повесит первого, абсолютно всё равно, умрёт каждый. С недавнего времени любое проявление сохранности и безопасности инстинктивно отвергается на подсознательном уровне вне зависимости от окружения… спасибо хаосу за бесценный жизненный урок, который никто не просил! «Механизм» звучит лучше, приятнее и логичнее, когда эмоции далеки от влияния морали и нравственности. Вместо души, тела и разума беспристрастно скрипит единый механизм на ржавых петлях. Подкрутить здесь, смазать там, разобрать тут… без боли и терзаний. Вопреки всему, можно научиться тайно использовать жестокость по примеру источника хаоса и превзойти его разрушения… которые никто не просил! Чтобы жить, нужно думать, и думать долго, на постоянстве в угоду замедлению скорой смерти от воспалённых артерий и вен. Так вот, под тенью долгих бессонных ночей в пылу мучительной агонии и позора мыслительный вектор обретает название под горькими слезами близких, объясняя жизненную трагедию в конкретной судьбе, насильно лишённой очарования. Никто не хотел жестокости, никто не просил разрушений, никто не преуменьшал значение любви для человеческой души, никто не желал страдать, никто не терял веру в превосходство морали, но хаос пришёл откуда не звали и наделил физическим уродством, а также патологическими отклонениями. Трагедия заключается в том, что следом злобно оскалилось сердце, увлекая в слепые сети праведной мести… которую тоже никто не просил, но нуждался. Слабей, бри, слабей, слабей, слабей до изнеможения… *** Я не верю своим глазам… Кормак Маклигген является последним человеком, которого я ожидаю увидеть в невзрачной мастерской. За ничтожные мгновения в голове проносится множество мыслей, особо не задерживаясь для детального изучения. Я не задумываюсь, почему человек из обеспеченной семьи, привыкший даже вне учебных дней в Хогвартсе носить строгую деловую одежду, предстаёт в пыльной форме ассистента, а также почему он вообще работает в мастерской, когда с его амбициями вполне можно занять должность повыше где-нибудь в торговых или в государственных структурах. Я просто застываю каменным изваянием, с трудом сдерживая удивление и недовольство от неприятной встречи. Зрение фиксирует минимальные отличия его лица от прежнего, которое в прошлом я могла рассмотреть в непозволительной близи, к сожалению. В его внешности меня всегда раздражала асимметричность, которую многие гриффиндорки восхищённо называли миловидностью, когда на фоне очевидных очертаний широкого носа и квадратного подбородка алогично выделяются ярче всего именно небольшие глаза с выразительным взглядом и узкий рот с приметными губами. Тем не менее сегодня зримые черты в совокупности кажутся грубее и… не знаю, ровнее, наверное, без намёка на дисгармонию. Честно говоря, в отличие от Гарри, Маклигген выглядит немного старше своего возраста, поскольку я не могу найти ни одну черту от юношеской смазливости, свойственной его облику во время обучения в Хогвартсе. Пожалуй, только чересчур гладкая кожа на лице странно портит штрихи уместной жёсткости, которую в отношении Маклиггена я специально не называю мужественностью. «Чересчур» — подходящее слово, навевающее мысли о том, что самовлюблённый идиот пользуется косметическим кремом или чем-то магически питательным, поскольку я точно помню наличие родинок и редких бледных веснушек, которые в данный момент будто бы смазаны с лица, оставив за собой только едва заметные следы их прежнего присутствия. Хотя, как знать, может, мастер по мётлам, то есть здешний подмастерье пыли, должен пользоваться средствами для защиты кожи от высоких температур при создании изделий… Мастер по изготовлению мётел и мячей для квиддича… кто бы сказал мне раньше, что Маклигген найдёт себя в подобном ремесле, я бы скептически закатила бы глаза от сего абсурда. Собственно, кудрявый объект стремительных мыслей абсолютно не выказывает внимания в мою сторону. Смотрит на Гарри и тем же приглушённым голосом произносит: — Хороший выбор, Гарри, — и кивает на свёрток с купленной метлой в его руках. Одновременно с ним восклицает Брулавиус Раст, обратившись ко мне: — Гермиона Грейнджер?! — он округляет глаза, вскинув руки и тем самым разлив остатки чернил. — Как же, как же, — взволнованно причитает он, — как же я вас не узнал?! — Раст ставит чернильницу на стол и торопливо вытирает фартуком испачканные пальцы. — Не представляете, как я рад знакомству! Получается так, что перекрёстное взаимодействие происходит синхронно. Раст протягивает мне руку для запоздалого знакомства, а Гарри, такой же удивлённый появлению Маклиггена, неспешно тянется к нему для рукопожатия со словами: — Кормак?! Ты ассистент мистера Раста? — Да. Но ладони Гарри и Брулавиуса случайно сталкиваются в воздухе, и последний рефлекторно сжимает руку моего друга и трясёт, будто боясь, что ударил его своим манёвром. — Простите, мистер Поттер, простите, — смеётся покрасневший Раст. Откровенно говоря, я с трудом сдерживаю улыбку от неуклюжести владельца мастерской. Стою спокойно с ровной спиной, скрестив перед собой руки в замок. Смотрю на покрасневшую ладонь Гарри, а потом перевожу взгляд на стоящего справа от меня Маклиггена… который так же, как и я, не делает ни одного движения в сторону излишних сантиментов и рукопожатий. Он по-прежнему опирается локтями на стойку, немного согнув спину, и смотрит на Раста и Гарри. Мой взгляд цепляет галлеон, который Маклигген придерживает между кончиками указательного и среднего пальцев. Кратко прослеживаю, как он почти невесомо постукивает ребром монеты по столу, и подавляю желание хмыкнуть от иронии, что именно ему достаётся галлеон, который могла забрать Мейгизис. Уж лучше бы она! Подняв глаза на его лицо, не встречаю зрительной связи и в некоторой степени радуюсь нашему взаимному игнорированию. — Что ж, — говорит Гарри, — спасибо за работу, — поджав губы, он кивает Расту и Маклиггену, кладёт ладонь на моё предплечье и мягко подталкивает к выходу. Но Раст торопливо обходит стойку, схватив магическую камеру, и одаривает меня просящим взглядом. — Мисс Грейнджер, позволите одну колдографию? — клянчит он. — Только одну! Или вы тоже аврор, как и мистер Поттер? Владелец отступает к месту с наилучшим освещением, а за его плечом в моё поле зрения попадает явно скучающий Маклигген, застывший отстранённым взглядом на своих очках и маске, лежащих перед ним на стойке. Галлеон так и стучит по древесине… я не знаю, почему меня волнует этот галлеон, просто есть желание забрать его обратно. — Нет, мистер Раст, я не работаю в аврорате, — ответив с лёгкой улыбкой, я не собираюсь позировать перед камерой, но в то же время не хочу обижать простодушного владельца, поэтому говорю уклончиво: — В другой раз я обязательно соглашусь сделать колдографию, но не сегодня. Сникнув, Раст чешет себя по затылку и возвращает камеру на стол. — Ловлю вас на слове, — владелец выдаёт грустный взгляд, но всё-таки растягивает губы в рассеянной улыбке и тихо под нос лопочет: — Возможно, мистер Поттер тоже сделает исключение. Слышу как рядом со мной вздыхает Гарри, вновь посмотревший на часы. Чувствую я, что он больше никогда не согласится добровольно сюда приходить за новыми мётлами. Невзирая на привычные встречи с поклонниками, Гарри по-прежнему смущается повышенному вниманию к своей персоне. Раст продолжает приговаривать: — Не могу поверить, что за один вечер я познакомился с двумя героями войны, — и только мы собираемся окончательно попрощаться и уйти восвояси, как Раст повышает голос и с широкой улыбкой поворачивается к Маклиггену. — Кормак, проводи наших гостей до выхода, пожалуйста! Столь короткое расстояние до выхода не подразумевает сопровождающего, однако, к моему удивлению, Маклигген не выказывает ровным счётом ни одной эмоции, которая отличалась бы от полнейшего равнодушия к окружающей обстановке. Даже не посмотрев на нас, он неторопливо отталкивается локтями от стойки и выпрямляет спину, намереваясь без реплик выполнить поручение Раста. Невольно отмечаю, как он вытянулся за прошедшие пять лет. Если раньше Маклигген был выше Рона, но ниже Виктора, то теперь он перерос обоих. Покачивая в расслабленном кулаке явно проклятый прорицательницей галлеон, Кормак подходит ближе. К счастью, Гарри тактично качает головой и вежливо произносит: — В этом нет необходимости, мистер Раст, — он переводит взгляд на ассистента, — спасибо, Кормак! — в этот момент я смотрю на галлеон, мелькающий между пальцами, и мысленно благодарю Гарри, ведь последнее, чего мне хочется, так это задержаться в компании Маклиггена, чьё присутствие я не переношу на интуитивном уровне. И вот надо же такому случиться, что Раст абсолютно без такта, но наивно по простоте душевной смеётся и выдаёт фразу: — Я читал вашу биографию, мистер Поттер, где вы виртуозно, как и подобает опытному капитану, собрали лучшую команду по квиддичу за всю историю Хогвартса! — почти мечтательно Раст тянет восхваления и, глянув на Кормака, возвращает взгляд Гарри. — Разве вы не были друзьями? М-да, очередная лживая биография знаменитого Гарри Поттера, написанная непонятно кем и когда. Перед глазами сразу появляется образ заносчивой Риты Скитер, а ещё мелькают неприятные сцены тренировок по квиддичу и последующего поражения Гриффиндора по вине безрассудного Маклиггена. Друзьями? С ним? Едва ли. Бедный Гарри с трудом отвязался от него, когда Рон, хвала богам, начал лучше играть и с почётом занял позицию вратаря. Меня настолько возмущает предположение сей абсурдной дружбы, что я не сдерживаю придирчивого взгляда, посмотрев на Кормака исподлобья. С мутным подозрением, что он сам наболтал Расту про свою великую дружбу с Гарри, я ожидаю усмешек, слов или… не знаю, вскинутого гордого подбородка, любых комментариев, которые он раньше озвучивал всем вокруг, не следя за языком, ради довольства личного эго. На удивление, сегодня он тихий и скупой на слова. Продолжает медленно вертеть галлеон и смотрит перед собой далёким отсутствующим взглядом, а я опережаю ответ Гарри и практически безэмоционально, но с ноткой стали говорю Расту: — Мы не были близкими друзьями с Маклиггеном. Всего лишь учились на одном факультете, — не ожидая от себя радости за вскинутое высказывание, я всё равно чувствую удовлетворение от того, что не прячу пренебрежительного отношения к нему. Скорее всего, цепляться за прошлое, значит, следовать незрелому капризу, но я не собираюсь делать вид, что мне приятна встреча с человеком, который насильно зажимал меня в коридоре Хогвартса… хоть и с оговоркой, что он не знал про отравленный мармелад. Ещё пусть отчасти и несправедливо так думать про Маклиггена, у которого за пять лет в семье могло произойти всё, что угодно, но я даже рада, что вместо дорогого костюма и вальяжного вида передо мной стоит лишь пыльная копия прежнего лоска. Такие беспечные люди, как он, сами виноваты в своих бедах, и мне нет никакого дела до его бестолковой жизни. К окончанию своей фразы я ловлю быструю мысль, что на этот раз он точно посмотрит на меня и что-нибудь скажет, но… Рядом Гарри прикрывает рот и совершенно фальшиво покашливает, тихо пытаясь что-то сказать лишь мне одной, а Кормак, не меняясь в лице, так и не поднимает на меня глаза. Смотря в пустоту или на мою коленку, только разок натягивает языком кожу на щеке, держа рот закрытым, будто находится в своих недосягаемых мыслях. — Простите, мисс Грейнджер, простите за мой ранний неуместный вопрос, — я вздрагиваю от возгласа и смеха Раста, — видимо, биография имеет неточности, или я всё перепутал. Вижу, вы давно не виделись, что даже забыли фамилию моего бесценного ассистента, — в его словах нет злой насмешки, он говорит вроде бы искренне, а я ощущаю лёгкое замешательство, когда Раст исправляет мою оплошность: — Надеюсь, мастер Маклагген не будет обижаться на свою дорогую мириан?! — шутливо говорит он, повернув голову к Кормаку. Мириан? Я не знаю, что имеет в виду Раст. Маклагген?! Ну ладно, Маклагген, значит, Маклагген. Мастер? Тоже ладно, однако быть подмастерьем ему больше к лицу, труд всегда помогает дисциплине, или дисциплина — труду, не так уж важно. Маклаггену полезно работать. Кормак тем временем впервые за сегодняшний вечер реагирует на слова Раста намёком на едва различимую скупую усмешку, которую я кратко замечаю на холсте отстранённого выражения лица, хотя его взгляд по-прежнему направлен в никуда, а изо рта не звучит ответ на веселье Раста. — Нам пора, Гермиона, — у Гарри заканчивается терпение, и, чтобы побыстрее вернуться домой, он вновь протягивает руку владельцу мастерской, а тот улыбается от уха до уха, отвечая на прощальное рукопожатие. Я хочу закатить глаза, устав от вечера. Поскольку мой взгляд остаётся на Маклаггене, то я вижу, как он сдержанно вздыхает, глянув на рукопожатие Раста и Гарри. По всей видимости, ему тоже надоедает случайная встреча. Качнув головой и подув себе на лоб, я в последний раз смотрю на злосчастный галлеон, который явно скоро протрётся от трения по ткани, но вместо этого прослеживаю, как Маклагген медленно снимает одну перчатку… Пропустив момент, когда Гарри протянул ему руку, я слегка хмурюсь, отметив ту же, как и на лице, странную гладкость его кожи на тыльной стороне ладони. Венозная сеть кисти не выдаёт ни синевы, ни вздутия, словно поверх кожи наложен дополнительный слой наружного покрова. — Мисс Грейнджер, благодарю вас за посещение нашей скромной мастерской! — моя рука тоже оказывается в крепкой хватке Раста, вынудив напоследок ответить на рукопожатие и натянуто улыбнуться. Краем глаза вижу, как Маклагген обратно надевает перчатку, а Гарри направляется к двери. И только я собираюсь сделать шаг за ним, как неунывающий владелец кладёт руку на моё плечо и поворачивается к Маклаггену со словами: — Где мои годы, Кормак?! — хохочет он. — Жизнь быстротечна, и только в такие моменты понимаешь, как важно не забывать тех, с кем когда-то делил стол и гостиную, — ненароком пытаюсь смахнуть его ладонь с плеча, но ничего не получается, поэтому я делаю прерывистый вздох и протягиваю руку Маклаггену, чтобы окончательно закончить неловкое взаимодействие с Растом. — Прощай, Кормак, — вымученно выдыхаю и поднимаю взгляд на его глаза. Позже вечером я буду вспоминать свою реакцию на первую зрительную связь, ощутив безотчётное волнение, а сейчас… Сейчас Маклагген в течение коротких секунд смотрит на мою руку. Я ожидаю, что он снимет перчатку, но Кормак этого не делает. Плавно склоняет голову к плечу и протягивает ладонь, на мгновение застыв перед рукопожатием. Как только мы почти невесомо касаемся друг друга, я опускаю глаза и поджимаю губы, неодобрительно глянув на грязную перчатку. Логично предполагаю, что едва коснуться его достаточно, поэтому аккуратно напрягаю руку, чтобы отстраниться, но в то же мгновение он напрягает свою и сжимает крепче, плотно прижавшись ко всей поверхности кожи. Нет, он не делает больно и даже сжимает не так сильно, чтобы приравнивать хватку к недопустимой. Я просто могу назвать наше рукопожатие полноценным, но затем… Колется. Неприятно. Грубая ткань перчатки будто бы жалит кожу. Нахмурившись, я направляю взгляд вверх, посмотрев на Маклаггена исподлобья, и впервые вступаю с ним в зрительный контакт. Не знаю, почему появляется ассоциация с тонким жалом. Он ужаливает меня взглядом так же, как и рукой, щедро бросив через глаза массу загрубелого интереса, внезапного для его прежде безучастного поведения и непонятного для моего восприятия. Едва поводив челюстью, он прикусывает изнутри щеку и спокойно рассматривает моё лицо, весьма беззастенчиво ведя неспешный взгляд по лбу, глазам, щекам, носу и подбородку. Настолько открыто и в то же время задумчиво, что у меня появляется желание побыстрее отвернуться от его детального изучения, но вместо того, я расслабляю ладонь с желанием убрать руку. В этот момент происходят два связанных между собой взаимодействия: я вздрагиваю от острой колющей щепки, вонзившейся в указательный палец, когда Маклагген на секунду крепче сдавливает мою ладонь перед прекращением контакта, и слышу тихий неразборчивый шёпот: — Стор айрич, — он опускает руку и, увидев моё недоумение, нормальным ровным голосом говорит: — С Рождеством, бри! — наверное, поясняет свой родный язык, мимоходом направив взгляд на ладонь Раста, которую тот сразу решает убрать с моего плеча. Больше я не собираюсь здесь оставаться. Плохо сдерживая раздражение, я зажимаю ноющий указательный палец другой рукой и, не оборачиваясь, следую за Гарри. — До свидания! — в пятки голосит Раст. — До свидания! С Рождеством, дорогие клиенты! — я закатываю глаза, заходя в тёмный коридор, дотрагиваюсь до локтя Гарри и следую за ним, дабы не оступиться. — Приходите ещё! Пользуйтесь метлой, летайте, летайте! До свидания! До свидания! Кто бы знал, здесь были герои войны! Отважные герои зашли в мою мастерскую! Обещали сделать колдографию! Заходите, буду рад! Да никогда в жизни! Бодрый голос Раста становится тише, но он продолжает воздвигать нам словесные почести через дверь, оставленную открытой. Мы не оборачиваемся, ступая по коридору, и я тихо шепчу, склонившись ближе к Гарри: — Прошу, скажи, что Джинни не собирается здесь восстанавливать старую метлу! Перехватив двумя руками свёрток, Гарри, такой же уставший от многословия владельца, поторапливается к двери, ведущей на улицу, и тоже говорит едва слышно: — Я постараюсь её отговорить! С облегчением выдыхаю. Подходя к двери, отпускаю Гарри и, взглянув на палец, давлю на место предполагаемой занозы. Колется подарочек от пыльного мастера. Да будет проклят Маклагген с его гэльским языком и грязной перчаткой! Из-за мешающей метлы Гарри толкает дверь мыском, резво открыв её настежь, и выходит на крыльцо, а я неумышленно замедляю шаг у порога, при свете уличного фонаря посмотрев на покрасневший палец, и шиплю под нос от последствий укола. В этом коротком промедлении кроется моя ошибка, чудом не послужившая сотрясению мозга. Гарри специально широко открыл дверь, чтобы мы оба успели выйти на крыльцо, но, замешкавшись, я случайно так и остаюсь посередине дверного проёма, когда мощный порыв морозного воздуха резко возвращает дверь обратно… быстрые секунды превращаются в скоростные… Я слышу свой испуганный вздох и окрик Гарри, который поворачивается ко мне. За мгновение до получения шишки на лбу и сломанного носа я рефлекторно выставляю перед собой локоть, чтобы предотвратить столкновение с дверью, но… Да-да, всё на скоростях. Дверь так и не врезается в локоть, поскольку на полпути прямо перед моей головой её останавливает пятерня в знакомой чёрной перчатке, прижавшаяся к поверхности двери. Я чувствую спиной невесомое касание чужого тела и не сдерживаю облегчения за своеобразную помощь… которую никто не просил! Меня не захватывает состояние оцепенения от пережитого шока и я стремительно подаюсь вперёд, толкнув дверь и вылетев на крыльцо. Хватаюсь за сердце, сбив дыхание, и… С лёгкой иронией в голосе Маклагген обращается к Гарри, но смотрит на меня: — Соблюдай меры безопасности, Гарри, — скосив угол рта, он разок дёргает бровями вверх, припоминая моё замечание про душный вестибюль, — согласно правилам здравого смысла придерживай дверь перед очаровательной леди. Гарри ловит меня и, придерживая за руку, взволнованно спрашивает: — Ты в порядке? Сердитая на себя за случившееся и сердитая на Маклаггена за шпильку в адрес Гарри, я выпрямляю спину и торопливо отвечаю: — Да, всё хорошо. Сама виновата! — действительно, как дура, стояла на проходе с этой мелкой занозой. — Прости! Моя вина! — самую малость я извиняюсь перед Гарри и за Маклаггена, не желая, чтобы он из-за моей ошибки делал другу подобные замечания. Ни один из нас не смотрит на пыльного мастера, но слышит от него брошенный приглушённый комментарий: — Просроченная самокритичность, — Маклагген выходит на крыльцо, закрыв за собой дверь. Я не смотрю на него. Хочу побыстрее уйти и начинаю спускаться с крыльца. — Решил нас проводить? — Гарри спрашивает крайне прохладно, но с примесью формальной вежливости. — Подышать, — когда я поворачиваюсь, ожидая Гарри, Маклагген подходит к перилам и опирается плечом на деревянную сваю, поддерживающую навес над крыльцом. Галлеон в его руке ловит отблески света от фонарного столба. — Полезно, — лаконично заключает Гарри и спускается с крыльца, повернувшись спиной к Маклаггену. Тот смотрит на галлеон и проводит по нему большим пальцем. Отрешённо произносит ответное высказывание, будто самому себе: — Не подозреваешь насколько. Поравнявшись со мной, Гарри больше ничего не говорит, и мы вместе направляемся к арке на выход из переулка. «В вестибюле невозможно находиться из-за жары и пара. Соблюдайте меры безопасности согласно правилам ремесленного дела и закрывайте дверь во время работы!» Вот ублюдок! Услышал и вернул. Невзирая на испорченное настроение, появляется иррациональное желание рассмеяться от злоключений происходящего. Учитывая, что я не хотела возвращаться в Лондон, можно сделать вывод, что Лондон тоже не хочет возвращать меня, ведь другой причины для превратности судьбы я вовсе не нахожу. Из всех людей, не считая Гарри, бестолковый Маклагген стал первым призраком из прошлого, которого я встретила в первый день возвращения. Смешно, что плакать хочется от невезения. Надо успокоиться! Дойдя до стрельчатой арки, немного отстаю от Гарри на несколько шагов. Он скрывается за поворотом, а я заглушаю зов негодования и, остановившись, оглядываюсь через плечо. Таинственным образом на неполную минуту я оказываюсь в почтительной тишине, когда слух подвластен только дуновению зимнего ветра и похрустыванию снега от шагов Гарри. Безликая тень позднего вечера накрывает белоснежную землю, не справляясь с рассеянным светом от единственного фонаря в неприметном переулке. Одна фигура малоприятного для меня человека совершенно незаслуженно занимает сакральное пространство света, принимая на свои плечи тонкий каскад мерно падающих снежинок. Серебро зимней стужи не терпит золотых вкраплений, обрамляя его волосы венцом из блестящих кристалликов… Маклагген так и остаётся стоять на крыльце, прижавшись плечом к свае, и пропадает в мыслях, смотря пустым взором перед собой. Согнув руку в локте, держит галлеон на уровне живота и периодически покручивает его между пальцами. Мне неизвестно, что произошло в его жизни, и почему он работает в мастерской, но в символическую минуту духовного затишья я вспоминаю слова Мейгизис. «События стремительно подзывают быть ближе к источнику хаоса». Я не олицетворяю её слова с Маклаггеном, а объясняю себе простую истину: в Лондоне нужно сохранять самообладание. Я вернулась помочь друзьям, и не смею так сильно возмущаться атакам судьбы. Встреча с Маклаггеном становится самобытным уроком для дальнейшего пребывания, и я жалею, что позволила себе чрезмерное раздражение в адрес Брулавиуса и Кормака. Задумавшись, я смотрю на свои руки и провожу ногтем по подушечке указательного пальца, задев торчащий край занозы. Делаю глубокий вдох и успокаиваюсь, поддавшись силе минутного покоя. Достаю из кармана пальто волшебную палочку с намерением избавиться от занозы заклинанием. Взгляд безотчётно касается Маклаггена в последний раз, когда я обхватываю рукоять древка, и… Разумеется, идиот портит комфортную атмосферу моей волшебной тишины. Какие-то там кристаллики теперь звучат откровенной чепухой, а его золотистая грива предстаёт жёлтой соломой, а всё из-за того, что Маклагген замечает мой взгляд, наигранно выгибает брови, якобы удивляясь, что я до сих пор здесь, и достаёт из кармана плоскую металлическую флягу. Щёлкнув большим пальцем по крышке, открывает её, слегка отводит флягу в сторону и приподнимает, будто пьёт за моё здоровье. Делает два крупных глотка, не разрывая зрительную связь, а я не могу избавиться от кричащей мысли, что он, ко всему прочему, ещё и алкоголик! Заноза забыта, но колючая перчатка ощущается на руке, как и его голос на ушной раковине. Несмотря на достаточное расстояние между нами, я плавно двигаю волшебным древком, направляя невербальное заклинание на заснеженный навес, под которым находится Маклагген. Удовлетворённая улыбка растягивается на губах, когда я наблюдаю, как он округляет глаза и резко делает шаг назад, а с навеса перед ним падают пласты слежавшегося снега. Успел. Не подавился. Флягу и галлеон удержал. Мне то ли жаль, то ли нет. Спрятав палочку, я смотрю в его глаза, преисполненные удивлением и недовольством. Пожимаю плечами, разведя руки, и, перед тем, как покинуть переулок, саркастически громко ему возвращаю «с Рождеством» на гэльском: — Сторайврихч! — он замирает, услышав моё корявое изречение. Сторайрич, айрич стор, стор айврих, не знаю, как-то так. Всё равно я сомневаюсь, что он поздравил меня с Рождеством! Скрывшись за углом, я делаю несколько шагов и встречаю скептический взгляд Гарри. Моя улыбка вяло исчезает с лица. — Ты слишком беспокойно реагируешь на Маклаггена, — делает вывод он. — Делетриус, — под движением его волшебной палочки из моего пальца исчезает заноза. Я неопределённо качаю головой и осматриваю ладонь, тихо сказав: — Спасибо, Гарри! Некоторое время мы молча направляемся к аппарационной площадке. Я вспоминаю шестой курс обучения, когда рассказала Гарри про отравленный мармелад, но умолчала про участие Маклаггена. Никто ничего не знает, и я бы хотела, чтобы пыльный мастер тоже об этом забыл… *** Владелец или не владелец мастерской снимает рабочий фартук и небрежно отбрасывает его в угол комнаты. — Летайте, летайте, герои, пока не долетаетесь! — насмешливые выражения Брулавиуса Раста заглушаются изрядными глотками из бутылки виски. Он продолжает приговаривать и с грохотом ставит бутылку на стойку, когда под его отрывистый смех открывается дверь. — Переигрываешь, — сухой голос не останавливает веселье Раста. Махнув рукой, Брулавиус морщится и беспечно выдаёт: — С твоей девчонкой неинтересно играть, — усмехается он. — Я не для этого тебя нанял. — Помню, помню, — пока Раст вновь прикладывается к бутылке, его наниматель подходит к стойке и берёт в руки пергаменты, подписанные Поттером. — Но я до сих пор не понимаю, зачем тебе нужна эта скучная, высокомерная особа, — отставив бутылку, Раст зевает и потягивается, оголив под натянутой рубахой волосатое вздутое брюхо. — Такие даже трахаются по расписанию. Минутой раньше залезешь к ним под юбку, и будут верещать полночи. Проще долго не возиться, трахать и сразу выбрасывать. — Зачем? — Трахать? — Выбрасывать. Засмеявшись, Раст не отвечает, тянется к бутылке, но застывает, когда ему кидают под руки пергаменты. — Займись делом. Мириан сама себя не отравит, — наниматель направляется к двери цеха. — Ладно, ладно, — ухмыляется Раст. Но ухмылка медленно сползает с лица, когда звучит тихий голос: — Брулавиус, — Раст ловит предостерегающий взгляд, брошенный через плечо. — Дотронешься до неё снова, разделишь участь Лонгботтома, Томаса и Патил. Раст остаётся в вестибюле один и без тени улыбки обещает в пустоту: — Не дотронусь. *** По моему мнению, маленькая белокурая Роуз — самый замечательный ребёнок на свете. Привыкшая преподавать повзрослевшим детям, я совершенно не знаю, как правильно обращаться с годовалыми, но, оказывается, бояться нечего. — Ей нравится твой подарок, — напротив меня за праздничным столом улыбается Лаванда, а я держу Роуз, которая играется с погремушкой, похожей на настоящий индейский маракас. События, предшествующие встрече с Роном, Джинни и Лавандой, забываются под дружественной обстановкой уютного вечера. Обмен подарками, приятная беседа и окружение близких морально подготавливают к завтрашней работе. — Роуз очень спокойная, — улыбаюсь я, покачивая девочку. Рон с гордостью обнимает жену, а Джинни, сидящая рядом со мной, складывает ладони домиком и со смешинкой произносит полушёпотом: — Мерлин! Пусть Джеймс тоже будет спокойным! Мы переглядываемся с Гарри и, скорее всего, думаем об одном и том же. Вряд ли ещё один ребёнок с корнями Уизли будет спокойным. Рону с Лавандой точно повезло по жизни. Глянув на округлый живот Джинни, я обнимаю Роуз и радуюсь, что у детей будет столь минимальная разница в возрасте. Вместе отправятся в Хогвартс… — Не будет, — шутит Рон, озвучив мои прежние мысли, — сын аврора и загонщицы «Холихедских гарпий» наверняка не будет спокойным! — Устроюсь на неделю в твою пекарню, — подхватывает Джинни. Роуз начинает засыпать в моих руках, и я аккуратно поднимаюсь и перехватываю её удобнее. Отхожу к окну и убаюкиваю по интуиции, ведь прежде я даже Тедди не брала на руки. Ребята разговаривают тише, чтобы не разбудить Роуз. Кикимер периодически поглядывает на меня придирчивым взглядом. Я смотрю на счастливые семьи Уизли и Поттеров, невзначай вспомнив, как легко было отпустить свои романтические чувства к Рону. Если быть честной, то после произошедшего между мной и Маклаггеном на шестом курсе, я вовсе избегала думать про отношения. Лаванда едва не погибла во время битвы в Хогвартсе, и я рада, что Рон смог создать с ней семью. Потерявшись в своих мыслях, я отдалённо слышу просьбу Джинни: — Гарри, пожалуйста! Я не могу больше ждать. Только ты сможешь по достоинству оценить метлу, — положив ладони на живот, она смотрит на Гарри умоляющим взглядом. — Если Старсуипер-21 действительно самая быстрая из всех созданных, то я безусловно разрешу мистеру Расту восстановить метлу Фреда. О нет. Так вот, какую метлу она хочет починить… Моё лицо превращается в кислую физиономию, похожую на нынешнее выражение лица Гарри. — Хорошо, Джинни, я полетаю на ней утром, — вздохнув, он поднимает на меня глаза и поджимает губы. Видимо, он уже догадывается, что Старсуипер-21 великолепен… *** Уизли ночуют в гостевой комнате, а я занимаю просторное помещение на четвёртом этаже. Достав из кармана квадратный клатч, уменьшенный чарами, я направляю на него волшебную палочку: — Энгоргио, — из клатча вылетает, постепенно увеличиваясь в размерах, дубовый комод, который я ставлю напротив двери рядом с кроватью. Постучав и открыв дверь, в комнату заглядывает Гарри. — Все твои вещи? — спрашивает он, увидев мой невысокий комод. — Я вернулась всего лишь на месяц, Гарри. — Да, но… — Хотя даже в Норвегии мне достаточно только одного комода. Удивляться здесь нечему. У Гарри с детства было мало вещей, а я не люблю тратить денежные средства на лишнюю одежду, поскольку откладываю сумму на аренду дома побольше ближе к водному причалу Харстада. Деньги нужны. К тому же я хочу купить английские сувениры для Торктилла и своих учеников… Эджилл хотел большого кролика… Душа скучает по привычной жизни Фолдерхельда. — Когда мы посетим больницу Святого Мунго? — спрашиваю я. — Завтра работаем в Министерстве, — деловито отвечает Гарри, — проверим ещё раз архивы по отравителям и списки ближайшего окружения пострадавших. На следующий день отправимся в Мунго. Кивнув, я колдую над своими вещами, доставая из комода предметы первой необходимости, вроде средств гигиены и домашней одежды, но нахожусь в мыслях про неизвестный яд. — Покажи нумерологическую таблицу, — прошу я. Гарри призывает волшебным древком матричные сплетения, а я произношу заклинание, копируя данные, чтобы впредь смогла посмотреть таблицу самостоятельно без участия Гарри. После мы желаем друг другу спокойной ночи, а я сажусь на край кровати. Закрываю глаза, глубоко дышу и с помощью окклюменционной методики просматриваю события минувшего дня. Странное предсказание Мейгизис… «Исцеление изгонит тень хаоса с их пути. Зашагают по тропе прежней жизни, но ты не вернёшься на свою». Галлеон, по глупости отданный Маклаггену. «Станет сувенирным напоминанием». Нет, спасибо, пусть идиот купит выпивку и сопьётся к чертям со своей флягой! Брулавиус Раст… про него ничего не могу сказать. Человек назойливый, простой, но… «Надеюсь, мастер Маклагген не будет обижаться на свою дорогую мириан?!» Что-то задевает в его фразе. Точнее, задевает всё. Голос, интонация, тон, смысл. Мириан. Стор айрич… Есть ли в библиотеке Блэков словарь гэльского языка?! Брулавиус вовсе не похож на шотландца. Будто Маклагген похож… Не знаю, у него слишком гладкая кожа. И что? Необычайно гладкая… Дышу, дышу, выстраиваю мысли… разве один мастер способен изготавливать крупные партии мётел и мячей?! Почему в мастерской больше никого не было? Смены? Возможно… Маклагген, которого я помню со школы, вряд ли бы даже задумался о работе в мастерской. Он неплохо учился, стремился во всём быть лучшим. Самую малость даже на меня был похож в плане учёбы, но во всём остальном мы с ним абсолютно разные. Зримо деление по каждому пункту… Думаю, думаю, и вдруг… «Дуальность — воззрение совершенства». Первым делом я вспоминаю не платок, а надпись Тиверия Маклаггена. Сначала я хотела выбросить платок, но потом спросила себя, зачем выбрасывать?! Судя по статьям «Ежедневного пророка» Тиверий Маклагген был близким другом Руфуса Скримджера и Берти Хиггса. По некоторым данным пытался спасти министра в момент его гибели от рук Пожирателей смерти. Я не знаю его дальнейшую судьбу, но, видимо, после смерти Скримджера Пожиратели убили и Тиверия, дядю Кормака. Газеты писали о героической смерти… Прикусив губу, я пытаюсь вспомнить, где находится платок. Подойдя к комоду, присаживаюсь на колени и открываю нижний ящик. В глубине под шерстяным одеялом я нахожу три платка. Первый — мой детский, второй — памятный платочек со Святочного бала, третий — приглаженный серый платок, принадлежащий когда-то отважному человеку, который хотел спасти своего друга. Жаль, что его племянник не такой благородный. Рассматривая надпись на платке, я невзначай ругаю себя за излишнее волнение. Случайная встреча в мастерской скверно покоряется сравнительному анализу с прошлым поведением Кормака. Не обнаружив особых изменений, кроме более тихого поведения, я всё равно чувствую трудно объяснимую тревогу, вспоминая неловкую минуту, когда неправильно произнесла его фамилию и получила странную реакцию в виде… в виде отсутствия реакции. Готовая получить шутливое или циничное замечание, я не услышала от него ни одной реплики по поводу моей ошибки. Он вовсе на меня не смотрел, а момент с прощальным рукопожатием я не хочу даже вспоминать. Сняв загрязнённую от работы перчатку, он пожал Гарри руку, а мне… я смотрю на свой палец и недовольно морщусь, увидев покрасневшую отметину от кольнувшей щепки… мне он оставил занозу на прощание, надев перчатку перед рукопожатием. Маклагген наверняка слышал наши с Гарри перешёптывания в коридоре, а потом… придержал дверь… «Перед очаровательной леди». Да уж. Как же?! Только глухой не услышит иронию… Джинни, пожалуйста, выбери другую мастерскую! Закрыв ящик, я кидаю платок на комод и падаю на кровать, вскинув волшебную палочку. — Интатем одри, — надо мной появляется нумерологическая таблица с именами, датами и перечнем ядов. Я ещё долго не буду спать…