Узор на потолке

      Клементина Лидделл пряталась от обеденного солнца в Хоукинсе под голубой крышей беседки. Приземлилась на потёртую доску и вынула из декольте кружевного топа пачку сигарет. Подцепив одну из них губами, выкрашенными в чёрный, она мечтательно запрокинула голову и прикрыла глаза.       Осенний ветер приятной прохладой бегал по бледной коже, приподнимая юбку в пол и взлохмаченные волосы. На улице было тихо, отчего в ушах боле не стоял отвратительный звон от людских голосов. Клементина ненавидела этот город. Презирала. Но больше всего – она его чертовски боялась.       После выпуска из школы ей пришлось пропустить год. Она не подала заявление в колледж мечты, что находился в Детройте. А когда решилась сделать всё тайком, от зорких глаз отчима, оказалось слишком поздно: землетрясение, что пустило по всему Хоукинсу гигантский разлом заставило её остаться. Она старалась уехать, пестрила документом о принятии в колледж перед лицом военных, но те стволом автомата велели ей уйти, а по взгляду она читала, куда именно.       Лидделл пришлось поступить в единственный колледж во всём Хоукинсе. Своё решение она проклинала уже второй год. Надо было прыгать в разлом, как только он появился: уход красивый, так её бы ещё приписали к великим жертвам, что умерли во время землетрясения и пели бы несчастной дифирамбы...       Она цыкнула. Сбежать не вышло, да и в городе не спрятаться, он слишком мал. На работу её не берут, отчим об этом позаботился. Ему было важно держать падчерицу рядом, а ведь у неё почти вышло выскользнуть из этих липких, чудовищных лап. Чёртов Хоукинс!       Лидделл услышала короткий щелчок и приоткрыла один глаз. Конец сигареты заалел от пламени зажигалки. Она дёрнула носом в сторону, встречаясь глазами с мистером «кто это».       — О, ты снова здесь, — лениво протянула она, затягиваясь дымом.       Мужчина в вельветовом костюме наклонил голову и слабо усмехнулся:       — Я не могу тебя оставить.       — Да, — серьёзно кивнула Клементина. — Шизофрения просто так не исчезнет. Её, вроде как, лечат.       — Всё ещё веришь, что я игра твоего разума?       — А как объяснить то, что тебя никто не видит?       Мимо беседки прошли трое парней, – к глубокому несчастью девушки, – её одногруппники. Они липко присвистнули и по животному заржали, оглядывая Клементину:       — Эй, каракатица! Ты куришь, потому что и лёгкие хочешь покрасить в чёрный?       — А ты носишь штаны в обтяжку, потому что член маленький?       Довольный оскал исчез с лица парня. Он угрожающе шагнул в её сторону:       — Уродина. Тебе не светит его увидеть.       — Это точно, ведь только чудо поможет мне его разглядеть.       Парень зарделся от жгучей ненависти и сжал кулаки. Его друзья насмешливо ударили вспыхнувшего по плечу и попросили вернуться в здание, ведь скоро начнётся лекция. Напоследок он обернулся к Клементине, прокричав:       — Я одену тебе мешок на голову, страхолюдина, а после – преподам урок. Оглядывайся, сучка.       Клементина показала ему средний палец и вновь затянулась сигаретой. Руки её дрожали, а на глазах образовалась влага. Она горделиво её не выпускала и на мистера «кто это» не смотрела.       — Он этого не сделает, — заключил мужчина. — К тому же, я скоро тебя заберу. Монстры приближаются.       — Монстры только что вернулись в колледж. А самое жуткое чудище сейчас находится у меня дома и ждёт моего возвращения.       Клементина затушила сигарету о каблук массивного ботинка и бросила окурок на землю, спрыгнув с беседки. Повернулась к мистеру «кто это», устало улыбнувшись.       — Так или иначе, я жду тебя. Будь ты аллегорией на смерть или действительно спасителем, совсем не важно. Я приму любой исход.       Размеренными шагами он подошёл к девушке и слегка склонился в корпусе, компенсируя свой высокий рост. Клементина ощутила ненавязчивый запах ели и муската.       — Рад это слышать, Клементина.       Мужчина подарил ей ответную улыбку. Поправил очки, а после взглянул на карманные часы. Задумался на короткое мгновение и, не оглядываясь, ушёл.

***

      Возвращение домой Лидделл оттягивала, как могла. После занятий прошлась по городу, заглянула в кафе и добрых два часа пила один капучино, который спустя двадцать минут уже казался ледяным. Ловила на себе презрительные взгляды посетителей, на что совершенно не обращала внимание. Привыкла, что люди считают её самовыражение через одежду слишком дерзким и мрачным, да и мнение их страшило не так сильно, как часы, которые неумолимо двигали стрелку на девять часов вечера. В это время закроется кафе, и у неё не останется выбора, кроме как идти по ненавистной дороге к дому.       Клементина стояла у входной двери ещё десять минут, не желая её открывать. Знала, что увидит за ней. Знала, что будет дальше.       — Где эта наглая паршивка?! — услышала она голос отчима.       Всё её тело натянулось струной. Она резко выпрямилась, словно в позвоночник впрыснули цемент. Её рука, игнорирующая явное нежелание хозяйки, быстро легла на дверь и поспешно её толкнула. Ноги резво переступили порог, а голос предательски сипнул:       — Я дома.       В коридоре тут же появился отчим, сопровождаемый утробным дыханием и грохочущими шагами. Он подготовился: был в одной майке (на удивление, чистой) и клетчатых шортах, что походили на трусы. Свет лампы над ним зайчиками прыгал по его залысине, а тень оседала на перекошенное злобой лицо.       — Где ты шлялась?       — С подругами ходили по магазинам, — пожала плечами она. — Извини, — сухо и с натяжкой, словно по горлу поднималось лезвие.       Мужчина что-то промычал и едва не сплюнул собственный яд себе под ноги. Поднял на падчерицу взор затуманенных глаз и дёрнул головой в сторону.       — Смывай с лица свою клоунаду и иди в комнату.       — Да, Кевин, — прошептала она, вешая куртку на крючок похолодевшими пальцами.       Он остановился. Кажется, сердце Лидделл тоже.       — Что ты сказала?       — Извини, — снова повторила она. — Папа, — её едва не стошнило.       Смотря на неё мучительно долгие три секунды, он всё же покинул коридор. Клементина тяжело и жадно вздохнула, как если бы не дышала последние пять минут. Постояла на месте пару мгновений, вслушиваясь в доносящиеся из гостиной звуки, и пошатывающейся походкой направилась в ванную.       По приказу Кевина она смыла макияж и встретилась со своим отражением в зеркале. Увидела, как похудела ещё сильнее за последнее время: щёки заметно впали, а тон кожи приобрёл мертвенно-бледный оттенок. Девушка ела только за пределами дома (боялась, Кевин может что-то подсыпать), что не всегда удавалось, ведь карманные деньги имеют свойство заканчиваться.       Закончив, она вошла в свою спальню и прикрыла дверь. Быстро управилась с одеждой и упала на кровать, направив взгляд в потолок. Она пересчитывала на нём узоры, хоть и с двенадцатилетнего возраста знала их точное количество. Было бы здорово, если бы рисунок поменяли, а то этот глупый счёт уже не помогал отвлечься. Поэтому она отчётливо услышала, как в комнату зашёл отчим.       Он молча навис над ней. Клементина протолкнула слюну по пересохшему горлу, повторяя в мыслях:       «Двадцать один, двадцать два, двадцать три...».       Кевин домогался девушки ещё с десятилетнего возраста. Тогда она не понимала, что происходит. Он умело врал о том, что все отцы проявляют любовь к своим детям подобным образом. Лишь к семнадцати годам Клементина сознала, с каким чудовищем жила она и её мать. Её мама ушла из жизни пять лет назад, отравившись дешёвым пойлом и немаленькой дозой снотворного. Когда её не стало, Кевин стал всё чаще появляться в спальне Лидделл.       Она обращалась в полицию. Дежуривший тогда на посту оказался лучшим другом Кевина, и ей нехило прилетело дома за попытку отправить этого монстра за решётку. Тогда девушка решила терпеть. Дождаться нужного момента и улизнуть из города (почти что вышло). Научилась не чувствовать его касаний, не слышать его разговоров. Она отключалась, считая надоедливые узоры и обещая себе, что однажды отчим поплатится.       Пусть трогает её тело, ведь к разуму он никогда не подберётся.       Клементина насчитала один лишний узор и нахмурилась. Прямо над ней появился совершенно новый, она точно прежде его не видела. Лидделл слегка приподнялась на локтях, но Кевин больно толкнул её обратно. Девушка даже не пискнула. Прищурилась, наклонив голову.       Это была трещина.       С резким осознанием пришёл оглушительный грохот. Потолок обвалился, обдав Клементину ярким, красным сиянием. Из дыры вынырнула длинная, покрытая слизью рука и схватила девушку за запястье, одним рывком утянув за собой.