Пролог: Трещины в фундаменте

Холодный линолеум кухни на Тисовой улице был его миром, его пустыней и его тюрьмой. Каждая пылинка, плавающая в луче света от крошечного окна, была ему известна. Гарольд — только он сам в глубине души называл себя этим полным именем, данным родителями, вслух же это звучало лишь как унизительное «Мальчик!» — прижался спиной к трубе под раковиной. Здесь было тесно, пахло сыростью и средством для мытья посуды, зато его не было видно. Его маленькое тело помнило каждое прикосновение. Помнило не как ласку, а как карту боли: жирная, липкая хватка дяди Вернона за шиворот, резкие шлепки тети Петуньи, целенаправленные, жестокие щипки Дадли и его дружков. Тело научилось сжиматься, делаться меньше, уходить в себя. Прикосновения были предвестником боли. Громкий голос — предвестником крика. Резкое движение — предвестником удара. Его нервы были оголёнными проводами, трещащими и искрящимися под кожей. Он вздрагивал от скрипа двери, от звонка в домофон, от собственного слишком громкого дыхания. Он мечтал исчезнуть. И однажды, в отчаянии, глядя на свои исхудавшие коленки, он прошептал: «Я хочу, чтобы меня не было». И его пальцы непроизвольно сжались, как будто держали невидимую палочку. В воздухе запахло озоном, а пылинки у его ног на мгновение обратились в пепел. Он не понял, что произошло, но испугался ещё больше. Даже его собственное тело, его странность, была опасна.