Часть 1: Замок из остекленевшего страха

Хогвартс должен был стать спасением. Он стал другой тюрьмой, более красивой, но оттого лишь коварнее. Волшебный мир обрушился на него ярким, шумным, хаотичным водоворотом. Гарольд ходил по его коридорам, как по минному полю. Он не бежал за золотым снитчем с безрассудной улыбкой; он высчитывал траекторию, взвешивал риски, и каждый полёт заканчивался ледяным комком в желудке и дрожью в коленях, которую он скрывал за высокими воротниками мантии. Рон Уизли с его громким смехом и бесцеремонной дружбой был для Гарольда невыносим. Его хлопки по спине отзывались внутренним вздрагиванием. Его попытки обнять за плечи заставляли Гарольда отскакивать, как ошпаренного. Гермиона Грейнджер с её настойчивой заботой и желанием «исправить» всё и вся воспринималась как ещё один контролирующий взрослый. Он отвечал им односложно, отстранялся, прятался за книгами в укромных уголках библиотеки. «Он странный», — шептались за его спиной. «Надменный, как и все Поттеры. Впрочем, сравнивать уже не с кем», — шипел Малфой. Гарольд лишь глубже закутывался в свой невидимый плащ отчуждения. Его слава была тяжким ярмом. Каждое восхищённое вглядывание незнакомца он читал как попытку найти в нём того самого, «мальчика-который-выжил», и разочароваться в бледном, нервном, вечно вздрагивающем подростке, которым он был на самом деле. Единственным утешением стала магия. Но не та, что на уроках Флитвика. Он находил старые, забытые фолианты. Заклинания тишины, чтобы заглушить шум в собственной голове. Чары на затемнение, чтобы его угловая кровать в башне Гриффиндора превращалась в подобие норы. Защитные пассы, которые не проходили на ОСЖ, потому что были слишком личными, почти инстинктивными: не отразить заклинание, а создать невидимый барьер между собой и миром. А потом появилась Собака. Большая, исхудалая, чёрная как смоль и тихая как тень. Он впервые заметил её на краю Запретного леса осенью второго курса. Она не лаяла, не приближалась. Просто сидела и смотрела. В её глазах, странно разумных, не было ни угрозы, ни подобострастия. Была усталая, глубокая печаль. Гарольд, парадоксальным образом, не испугался. В животном молчании была безопасность, которой ему не хватало в людях. Иногда он приносил ей краюху хлеба из столовой, оставлял на пне и отходил. Собака ждала, пока он не отойдёт на безопасное расстояние, и только тогда подбирала еду. Так зародился их странный, безмолвный ритуал.