Часть 1

Аверт, господин Эреземский, гулко шагнул в зал. Удар его каблука, подбитого металлом, разнесся по всему огромному помещению, отражаясь от каменных стен сотнями тихих шажков, будто множество маленьких подражателей стремились поскорее спрятаться прямо в камне, где детектив не смог бы раскрыть их подлых делишек. Выключатель туго щелкнул, и по всему залу медленно стал разливаться желтоватый свет от нитей накаливания. Сначала различить что-либо было невыносимо сложно — глаза после длинной темной лестницы совсем забыли ощущение света, но уже спустя каких-нибудь десять секунд мужчина способен был выхватить из света образ длинного дубового стола и резных, на манер ушедших эпох, стульев. Стол был заставлен в одном своем конце едой, а в другом его полностью покрывали бумаги и толстые тетради. Испустив тихий вздох, Аверт, сопровождаемый маленькими наглецами-подражателями, пересек расстояние, отделявшее его от стола, и остановился, оглядывая неровную древесную поверхность. Его большая рука, украшенная драгоценными перстнями, скользнула по дереву, ощущая трещинки и шероховатости чувствительными подушечками пальцев. Он с внутренним упоением подхватил ложку, оглядел большое блюдо, наполненное в одной половине едой, фарфоровую чашку и блюдечко из одного с ней комплекта. Хозяин всего этого богатства явно либо не привык к роскоши и попросту не знал ей цену, либо налоборот привык к ней с усердством богатого сына. Эта мысль тронула губы господина Эреземского легкой улыбкой. Мысль о том, что здесь, в этой комнате, прямо за этим столом погиб человек, которому все громадное поместье было даром не нужно, вызывало у него сладкое томное чувство в груди. Еще юношей, едва осилившим полицейское образование, Аверт испытывал большой интерес, можно сказать, что даже любовь к самым страшным преступлениям. Они влекли его, топили, закручивали, и молодой Эреземский, еще далеко не господин, понял, что у него в этой жизни есть две дороги. Одна из них — опасная, но невероятно интересная и увлекательная — познать преступление изнутри, слиться с бандитским миром. Конечно, этот мир бы не принял птенца-выродка, потому Аверт все же избрал второй путь — узнавать преступление снаружи. Узнавать его у легендарных убийц и насильников, могущих в любой момент свернуть белую шею, узнавать его по горячим кровавым следам, по пролитым слезам и испущенным крикам. Конечно, в этом Эреземский не видел подобной прозы, как в становлении худшим из сынов Земли, но спустя пару лет практически нищенского существования в роли начинающего детектива, он обнаружил, что испытывает куда большее наслаждение, чем мог бы испытать. Он не просто втыкает кривой нож в горло воющей женщины, он вынимает этот нож, осматривает его внимательно, и, задумавшись на пару минут, втыкает его в горло убийце. Он имеет возможность смотреть на муки мучителя, на то, как искажается лицо повешенного им предателя закона. Он куда большее, куда более кровожадное из-за своей потребности в боли пусть и виновного, но не имеющего с ним никаких личных счетов человека, чем сумасшедший маньяк или пьяный ненавистник проституток. Позже Аверт познал и вторую положительную сторону — он стал богат. Конечно, не так богат, как мафиозный дон, но при этом богат чистыми деньгами. Правда, их приносила не доходящая до безумия мания к раскрытию самых мерзейших преступлений, а разводы и служебные интриги, но это не сильно омрачало их блеск. Итак, тонкому и хваткому, вертлявому на преступную тему, уже признанному за прошедшие два десятка лет уму господина Эреземского было предоставлено прекрасное дело. Естественно, прекрасные в прямом смысле дела в такие руки не вверяются, но оно было прекрасным для самого детектива: сочетало в себе оба плюса его профессии и жизненного пути. Аверту посулили разве что не царские золота за вполне интересное дело: мужчину, едва старшего возраста, чем он сам, грубо и подло убили ударом полутупого ножа в шею сзади, когда он находился за собственным столом в собственном громадном особняке, обставленном в давно устаревшем стиле. Детектив заранее представил себе примерный план убийства и возможные причины — кража ценных бумаг или денег, надежда на наследство и, наконец, месть, например, кровная. Сложно было предположить, что мужчину довольно воспитанного, но слюнтяя, пусть и явно богатого, убьют за знание чего-то неподобающего или прошлые грехи. Но сейчас, нависая над огромным столом из темного подкрашенного дуба, рядом с которым должно было находиться тело, — и господин Эреземский чувствовал его пусть и не вербально, но с тонким упоением — если бы оно не было убрано ранее соответствующими органами, он хладнокровно и без долгих раздумий отвергал все свои прошлые версии. Еще когда он подготавливался к выезду в поместье, он был предупрежден учтивым полицейским начальством, что следов взлома дверных или любых других замков, а также беспорядка, характерного для быстрого воровства, не имеется. Также у него нет наследников — никогда не был женат и не имел законных детей, а дальние родственники вряд ли знают, что им достанется. Оставалась только месть, но это было нечто настолько эфемерное и неподходящее даже под убранство комнаты, настолько редкое на его практике и воообще нераспространенное до такой степени, что Аверт без сомнений забыл и про нее. Дело из мало-мальски интересного превращалось в просто прибыльное. Конечно, за рамками выведенных трех версий существовало еще разнообразное множество, но оно как-то… не вязалось? с представлениями господина Эреземского об этом деле. Оконные стекла постукивали от ударов ветвей неухоженного сада, и старое дерево рам сухо трещало. Если бы детектив носил часы, то на весь зал сейчас разнесся бы их бой, словно настенных. Господин Эреземский пытался привыкнуть к тишине зада. Было бы глупостью предположить, что вчера вечером в еще более позднее время будущий житель деревянного ящика проводил время в подобной тишине. Но как он нарушал ее? Вряд ли сам Аверт смог бы удовлетвориться одним звуком своих челюстей и шелестом бумаг, — на которых, кстати говоря, значились документы на дом и старые, видимо, прошлых поколений, записи — и не только потому, что обладал с юношества нехилой дозой паранойи. Но чем, в таком случае, он сам бы разбавлял поистине гробовое отсутствие звука? Или хозяин действительно настолько привык проводить вечера подобным образом, что оно его совершенно не напрягало? Если последнее правда, то, судя по результату, зря. Сухая огромная ладонь несильно ударила по столу. Точно! Как он мог не додуматься об этом сразу, услышав детали дела? Наверняка дело обстояло одним из двух образов: хозяин поместья прибыл в него только вчера — потому и стал разбирать бумаги и, можно сказать, не успел обжить даже столовую, или же он находился с гостем, которому эти бумаги представляли интерес. Но в обеих версиях имелись большие недочеты. Наверняка полиция бы уже знала (все-таки, не всем быть околохолмсовскими дураками), если бы он прибыл только в роковой вечер. А если бы он жил давно, но встретился с гостем, то уж наверняка предложил бы и ему обед. Не ели же они с одной тарелки и не пили же из одной чашки! Аверт болезненно наморщил лоб. Что ж, эти две версии — особенно последняя — вызывали наибольшее доверие. Страшный звук шагов по пустому залу возобновился спустя добрый десяток минут. Детектив обошел его по стенам, с легким удивлением отмечая отсутствие каких-либо картин или гобеленов на них, остановился у одного из окон, доходящего почти до потолка, изучил темный сад и видневшуюся разбитую калитку. Да, в эти сад и дом любому попасть ничего не стоило. Но как выбраться? Люстры качнулись над самой головой, звеня хрусталем сережек, движение воздуха почти не ощущалось — тот стоял, слегка сыроватый и отдающий привычной для больших полупустых домов плесенью. Аверт тщетно пытался представить себе быт этого человека. Наконец мужчина остановился от двери, с которой начал и, с грустью представляя вновь ту невыносимую, сырую и темную лестницу вниз, до входа, бросил прощальный взгляд на огромный зал. Он не был любителем щекотать себе нервы местом преступления или, подобно знаменитым сыщикам, рыскать по полу в поисках пепла каких-то особых сигарет — он не был даже обладателем блестящей дедукции и гигансткого багажа необходимых знаний. Сейчас ему предстояло вернуться в правление полиции. Возможно, после того, как он совершил эту поездку и ознакомился с домом, что-то неожиданно впрыснется в его цепкий мозг. Несколько вопросов, тем более, он уже накопил. Главная версия — гость. Но что-то продолжало мучать детектива, даже когда он справился с поистине сложной штукой — лестницей (как только обитатель не сверзился с нее еще раньше?) и шел уже разухабисто по вытоптанной дорожке до калитки. Какая-то мысль… возможно, не такая важная, но уверенная, что так редко бывает и так необходимо в его профессии.