Тьма сгущается перед рассветом

      Не найти для Ханджи Зоэ будильника слаще, чем шорох соседнего спального мешка. Вот сейчас, например, где-то за несколькими заломами одеял прочищают горло. Она тоже сглатывает, обжигаясь утренней сухостью в горле, и мирно улыбается.       Сегодня щемление под ложечкой — верный спутник каждого пробуждения — подозрительно быстро отпустило грудь. Секундный звон в ушах, который в первые мгновения Ханджи всегда принимает за глухоту, прячущую сигнал о тревоге, сменился разнобойным пением ночных насекомых. И им.       «Проснулся.»       Воздух щедро наводняет лёгкие студёной свежестью, усмиряя бесконтрольно частые вдохи. Напрягшиеся в рефлекторном страхе мышцы млеют и тяжестью тянутся глубже в шерсть под слоем жёсткой полсти. Женщина ведёт плечами, разгоняя мурашки вниз по лопаткам. Укладывает соскользнувшую ладонь обратно на подушку рядом с лицом, и стылая шероховатая поверхность колет ей пальцы. Негу срывает затёкшая шея, а шуршание под ухом громким скрипом отдаётся внутри головы.       Неужели не шелохнулась за ночь? Ханджи рассуждает, что, раз сегодня она очнулась не от шлепка по ноге, самовольно переброшенной Леви через шею, то вчерашняя усталость уняла буйность сна.       Сбитый войлок поцарапывает щёку и кончик уткнувшегося в него носа. То ли самой себе, то ли подушке Зоэ отзывается тихим довольным мычанием. Нехватка отдыха в глазах тревожит зудом, но недостаточным, чтобы вынудить поднять к ним руку, поэтому нежит образ соседнего спального места разведчица сквозь саднящие веки.       Счастье её незатейливо и неприхотливо. Пока рядом, из утра в утро, по бокам от Ханджи будут просыпаться родные — или даже не очень — люди, покой её души останется храним их тихим сопением.       Секунда, и по коже головы крадётся подловатый зуд в макушке. И речи идти не может о том, чтобы удосужиться его пресечь. Не откроет она подслеповатые глаза, пока Мик — сейчас, помнится, его дежурство — не объявит побудку.       Не откроет. Святая простота. Как мила нехитростью эта утопия!       Хочется обратно в сон. Не так уж и много, на вскидку, осталось лакомых минут. Стоит заняться заре — примутся ворочаться титаны, а они спросонок во много раз плодотворнее щемотных солдат. Поэтому выверенная суета подъема начнётся загодя, ещё в сумерки.       А до предрассветного часа отдых позволителен всем солдатам — в этом Ханджи уверена свято — кроме, наверное, неё самой. Это притеснение настолько родное и естественное, что она не задаёт ему вопросов. Офицерам не положено безделье. Хотя как бы она хотела им его подарить! Забрать на себя постность Леви, тяжесть взгляда Мика, утомлённую выдержанность Эрвина. Потому что они достойны увольнительных ото всех тягот, а она — справится. Пускай в одиночку. И лишиться сна вовсе — невысокая плата.       Невысокая и, как всегда, недостаточная. Разведчица не знает, с какой жертвой ей склониться перед Богиней.       Спать. Пожалуйста. Но за считанные секунды заряд дроби впивается в голову. Не россыпь пуль — гнетущие мысли. Они роятся и просят у Ханджи укрытия, а она не уполномочена для отказа. Выказываются тревоги за раненых товарищей, скорбь о погибших. Правда в том, что переживаниям этим нет конца, и нынешние не умалят будущих. Несправедливая бессмысленность унылого несчастья расстраивает женщину только больше.       Не подождать этим душевным метаниям хоть час-другой? Ханджи не прочь извести себя в дороге или обратить горечь в силу в запале сражения. Но нет. Мучат бесстыдные гости сейчас, когда ей вдруг так тихо и одиноко. И внезапно тяжело дышится.       Они заставляют в очередной раз подсчитать в уме объёмы сохранённой провизии. Подкладывают под веки карту местности, чтобы разведчица принялась вычислять расстояние до близлежащего притока реки и тревожиться о неточности расчётов. Путь лежит к первому опорному пункту; сколько времени уйдёт на отклонение от курса?       Всё это — забота Эрвина, который наверняка уже бодрствует под светом керосиновой лампы, но Ханджи всё равно разделяет с главнокомандующим его обязанность. Занятие это жалко и бесполезно, но неизбежно.       У её лошади что-то бедро расшалилось. Бедное животное. Женщина всхлипнула. Зачем же она так её гнала? Больно ей за каждую скотину, что страдает не во имя, а по вине чужого рвения к свободе.       Живот скручивает и сводит холодком.       Как встанет — надо проверить плавность сматывания троса в слегка заедающем механизме привода, а газовую турбину — на засоренность. Нельзя больше игнорировать скрипы. А если повредила? Прав был Леви: беспечная, беспечная дурёха! У них оборудования — горстка.       Слабая тошнота умещается в горле.       Надо вставать. Нет, лежи, дурная, они ещё спят! А она всё неразумно порывается отправиться к своим милым исследователям. Их живые лица и голоса подарят ей спокойствие. Но делу, конечно же, время. Построить, что ли, неизменный план?       Ханджи, как заведено, поприветствует отряд пожеланиями доброго утра и вручит вдохновение на новый день, в которое сама верит лишь изредка. Старается-то она искренне и самозабвенно, да только убедительность всегда под сомнением. До горечи противно кривить перед родными душу, но такова ноша командира.       Всякий раз её приласкивают улыбки отряда, пусть и вымученные. Неужели ребята догадываются? И когда она успела допустить, чтобы подчинённые пеклись о состоянии майора, а не наоборот?       «Безответственная.»       Эрвин не одобрит. Не растеряет к ней снисходительного радушия, но милости обязательно лишит. Это только хуже. Снял бы с должности, и заслуженно. Иначе рано или поздно она подведёт товарищей. Всех до единого, наверное.       Внутри что-то скулит.       Далее сегодняшним утром она, согласно протоколу, зачитает команде стандартную инструкцию, забытые пункты которой исследователи ей обязательно подскажут, добродушно посмеиваясь незыблемой рассеянности командира. Дырявая её голова.       Что ещё она упустила? Ах, да. Дежурно напомнить о проверке экипировки.       С чем Моблит наверняка справится быстрее и вернее.       Потому что она не заслуживает командования. Не заслуживает вверенных ей подчинённых. Этих прекрасных, умных, идейных, преданных, — и кому? Ха, ей! — готовых следовать за ней людей!       Мысли её хваткие, как крюки УПМ, болезненные ровно настолько же и беспощадные. Но ничего. Ничего. Они уйдут. Вернутся, но уйдут. Она улыбается. Она всё стерпит, пока слышит человека за своей спиной и любит его той любовью, какую, чувствуется ей в это утро и многие прочие, знает к каждому человеку в этом мире! Она поджимает колени к груди и застывает, на деле же вцепляясь в эту любовь, что есть мочи.       Ах, а интересно, с какими мыслями просыпается он? Его извечное напряжение ощущается так отчётливо под невысоким потолком двухместной офицерской палатки. И сегодня оно по-особенному резко и отчаянно. Его опять расталкивают дрянные сны? Нет, что-то здесь не то. Ханджи наречёт себя сумасшедшей, если её переживания не прекратят так чутко откликаться на настроения Леви. Но взаправду она сойдёт с ума, если связь эта оборвётся.       Он всегда неприветлив по утрам: кривит губы...       Он — спасение.       ...и ни слова из него вытянуть, пока не смочит горло, не умоется и не пригладит нелепо всклокоченные волосы. Преступно, преступно малому количеству людей доводится видеть капитана со сна. Едва ли не одной лишь Ханджи. И то не волей самого угрюмца.       Его живая (отчего-то) понурость — избавление.       Как жаль, что ему невдомёк собственная прелестность. Как милы эти треснутые и упрямо склеенные губы, которые своей утренней припухлостью словно нарочито выпячивают неприязнь к ранним разговорам. А эти тонкие, изломанные в недовольстве брови, с грифельной четкостью отчёркивающие у всякого желание обратиться.       Хмур и уныл. Неласков, зато миловиден. Всем неприглядным красив и несведущ.       Ханджи честно и исправно пытается его ободрять. То и дело она желает чего приятного — и ехидства в счёт идут — не в лицо, а вслед, чтобы не смущать ненароком мрачного скромнягу. Ни разу не упрекнула, не затребовала ответа и радуется мысли, что и Леви, должно быть, тоже рад какой мало-мальской любезности. По крайней мере, переступи он порог палатки, подошвами сапожек Зоэ в лоб ни разу не угождало.       Ле-ви. Всё реже и глуше прихрамывает в горле сердце.       За спиной раздаётся то ли прерывистый вздох, то ли придушенный вскрик.       Переполошенное тело Ханджи откликается в ту же секунду, распахивая женщине глаза и заставляя покоящуюся ладонь вскинуться в воздух. Окоченевшие от страха пальцы застывают перед лицом врастопырку, раскидавшись пружинами.       Тормоз отказан, и страх ведёт дальше. Она слышит то, чего нет. Помешанная! Сумасбродка! Но из ушей теперь не вытравить сигнал тревоги и крики боли родных.       Всё, за что успевается зацепиться — резвое движение и шелест полотна над входом. Леви исчезает из палатки с порывом ветра. Рука отрезвевшей Ханджи судорожно тянется к очкам.

***

      Подлость. Недолго же угораздило торжествовать дрёме под самое утро.       Леви клянёт себя.       Эта боль ему ненавистна. Она до крайности утомительная, а ещё внезапная, нещадная и дезориентирующая. Настолько, что от потерянности с её приходом раньше тянуло зарыдать, а теперь — бессильно спрашивать взглядом потолок от усталости.       Ушлости этой паршивки можно только позавидовать: она пресекает едва ли не всякую попытку проснуться человеком. Она гнусна, она является к спящему с ружьём в руках.       Выстрел гремит без предупреждения, и жжение пули в задней части голени сгибает пополам всё тело. Онемение, которым силится покрыть себя трусливая нога, не снимает колющего щемления. Только возможность двигаться перекрывает. Волокна мышц то ли рвутся с треском, то ли сплетаются в тугой горячий узел, удавкой перехватывая нервы.       Такую же Леви набрасывает и себе на шею: он сглатывает, глушит собственное дыхание и, прислоняя кончики вздрогнувших пальцев к губам, с хладной смиренностью каменеет в ожидании. Ещё мгновение, и постыдная надежда на «померещилось» сбежит. Потому что она гораздо слабее знания грядущей рези в ноге. Это колотьё уже нестерпимо, но оно и ненасытно.       Прогневанный очередной невзгодой взгляд падает на чужой сальный затылок. Волосы слабо елозят по подушке, потому что сгорбленные плечи слишком часто и неровно подрываются вместе с грудной клеткой.       Значит, ночью ему не пригрезилось, а вчерашнее затишье под вечер насторожило не зря. Ханджи опять мечется. Порой она неосознанно мутит его сны, подстрекает их жестокость.       Совместные ночёвки давно заставляют Леви подозревать, что она страдает от одной с ним немочи. Не от корчи, конечно — и к лучшему, — но склонность изгрызать себя ей точно не чужда.       И этот страх, который они делят. Он панический и иррациональный, и рождается он с незначительного импульса.       Леви опять себя костерит. Разбудил её? Вспугнул?       Да, не его бремя — приглядывать за чувствами ещё одной юродивой. Но ему тошно оттого, что они — двое страдальцев — неизменно оказываются в одной лодке, которую оба не в силах прекратить раскачивать.       А зачем, зачем, на кой чёрт Зоэ кидается в воду? Такие, как она, должны твёрдо стоять ногами на земле и следить, чтобы такие, как он, потонули там, где вернее будет это сделать.       «Прости.»       Просьба теряется на стыке с болью. Леви опешивает: извинение становится последним, что готов предложить ему разум перед тем, как мысли потеряют складность.       Прочь. Прочь — проще. Гораздо незатейливее будет вернуть всё на круги своя. Тихо доживать наедине со своей болью любой первопричины, как и прежде. Так, как было до вторжения Зоэ. Всем своим неясным для Леви существом она напористо тащилась вклиниться между мужчиной и его страданиями, уж длиною в жизнь, как породнившимися.       В ушах шумит, а в глазах от резкого подъёма сплошь чернеет. Хочется верить, что это дребезжащая темнота рождает влагу в уголках глаз, а не его слабость.       Он вырывается из колкости спального мешка и от страха перед пущей болью дотошно печётся о неприкосновенности одеревеневшей ноги. Из-за хромой неуклюжести задевает лампу под потолком и бессознательно добирается до выхода.       Боль вгрызается теперь и в центр ступни, опущенной словно бы на острый гвоздь, а не на холод травы. Леви надрывно мычит сквозь зубы, когда на кожу попадает ледяная роса. Её капли смешиваются с двумя единственными в своём роду горячими слезами.       Выбранный выход из палатки смотрит не внутрь солдатской стоянки, а наружу. Остаётся только благодарить судьбу, что не привела в таком состоянии вывалиться к отряду часовых у костра.       Колени врезаются в мёрзлую луговую землю на покатом краю склона. Левую ногу мужчина отводит в сторону и невидящим взглядом впивается в облесье бора у подножия. Кругом черно, а там ещё чернее. Ни зги. Перебуженный разум не разубедить: во мгле слоняются титаны.       Леви болезненно жмурится. Пытается спасительно стискивать челюсти, но перехваченные лёгкие вынуждают открывать рот, как брошенная на берег рыба. Ладонь беспомощно суетится над схваченной спазмом ногой в нерешительности притронуться.       Чему учила проклятая учёная он помнит, но перебороть себя — выше сил. Слишком велика привычка покорно повиноваться всем бедствиям. Он хорош в одном — терпеть, а потому выбирает ждать конца. Минуты две, три осталось. Ничто в сравнении с горевой жизнью. Да и, в конце-то концов, всё, что происходит не в могиле, вполне себе сносно.       Досадно, но в действенность выбора верится хлипче и хлипче, ведь…       …Да провалиться ему на месте, если она не явится, как гром среди грозового неба! Он знает, чей голос вот-вот услышит, знает, у кого нюх, как клинок — остр на каждую его беду. От чьего назойливого человеколюбия не скрыться. — У тебя всё хор… — сипло тянет Ханджи сквозь подавленный зевок. Размытым боковым зрением Леви видит, как щурящаяся женщина высовывается из-за полога. Дрожащей рукой она пытается умостить дужки очков за уши, но спутанные клоки волос не пускают. — Леви! — укоризненно вскрикивает Зоэ, продрав-таки глаза.       Она кидается на траву позади него, обхватывает руками поперёк туловища и тянет назад. Пыхтит и усаживает на свои колени, прижимает левым боком к себе, рвано выдыхает в область виска, и Леви доверительно прикрывает глаза от ударившегося в них горячего воздуха. Всё ещё шипит от застилающей боли и слепо утыкается лицом женщине под ключицу.       Ханджи пускается в причитания: — Додумался! В холод собачий! Наружу! Ты хочешь, чтобы у тебя ноги вообще отнялись?! Бегай ещё за ним… — ничуть не злобная дрожь её слов передаётся его телу. Сгореть бы со стыда. — Выпрями, пожалуйста, — направляемый её смягчившимся голосом и заботливыми руками, он послушно вытягивает ногу.       Возражения и сопротивления не заслуживают траты сил, а удар неозвученных ругательств принимают белёсые вмятины от зубов на нижней губе.       Леви пытается продышаться и тянет стопу на себя, как учила Ханджи. Чтобы облегчить ей старания, а не себе — страдания. Поделом бы ему за неказистость характера. В эту секунду он презирает себя и неловкость расклада.       Ханджи держит холодный нос у него над бровью, прижимаясь широкой горбинкой ко лбу, и дёргает плечами, нервными движениями стягивая с них короткое покрывало. — Оставь, — сипит он. Замёрзнет же.       Её обнажённые плечи, перетянутые теперь только лямками майки, покрываются гусиной кожей. Надежда, что тонкую костлявую шею согреет его дыхание, наивна, но приманчива.       Ханджи никто не указ, и опомниться она не позволяет. Шерсть уже оплетает онемевшие ступни, а на травящую всё тело точку опускается ласковая ладонь.       Ха, нежность? И когда он успел её выдумать? Ведь от легкого надавливания Леви не чувствует ничего, кроме растущей колющей боли, и дёргается в сильных руках. Безрезультатно. Она не отпустит, а он останется благодарен за крепость объятий.       Зоэ прижимает к ногам одеяло, ведёт по задней части голени вверх-вниз ладонью со знанием дела, и с каждой минутой массирования саднящим лёгким всё проще сокращаться. — Отпустило? — обеспокоенно спрашивает она. Её дыхание исчезает с бровей, и лба касаются мозолистые пальцы. Наверное, бездумно, Ханджи зачёсывает ему волосы назад, а на их место падают её рассыпавшиеся из хвоста пряди, по-свойски укладываясь Леви на переносицу.       Он не смеет оторвать взгляда от темноты, всматривается настороженно в чащу. Она кишит чудовищами, смертельной опасностью, и убеждение это непреклонно. А глаза застилает. Соломистые распушённые кончики опускают занавес на обзор, путаются в ресницах, колят веки, вынуждая их опустить.       Леви желает им сдаться. Потому что хватка на его голени крепка, а большой палец выводит благостные узоры на мышцах. Тело откликается на каждый новый круг, заходясь волнами расслабления, как вода — рябью от пускаемых по ней колец. Собственная податливость граничит с безвольностью.       Потому что его спина надёжно упрятана в сгибе локтя, а по плечу, проникая до костей, расползается тепло от трения по нему длинной ладони.       Потому что он слышит рьяное сердце в чужой груди, ритм которого неистовствует по его вине.       Ответ на вопрос всё не находится. Только готовность соврать зудит на кончике языка. Леви об одном и думает: лишь бы не прекращалась колыбель, так искусно сплетённая вокруг него этой женщиной.       Он вздрагивает, потерянно ёжится и сжимается, не зная, куда податься из разнеживших объятий. Не поднимая свирепого взгляда, раздражённо выдыхает.       Злость. Обречённая, неразборчивая злость. — Покряхти мне тут ещё. Слишком недовольно дышишь.       Вдобавок к тону её голоса не хватает только упёртых в бока рук. Но они по-прежнему заняты его конечностями. За что?       Леви сдерживает надменное фырчание и побеждённо откидывает голову в сгиб её плеча. Давит пальцами на глазные яблоки, раздосадованно хмурясь.       Гнев Ханджи к лучшему. Он в разы, в разы предпочтительнее. От него легче оправдаться, чем от трепета касаний.       Куда бы руки деть? Гадкая, гадкая смущённость позорным положением. Леви пытается правой ладонью опереться о землю, чтобы не тяготить женщину всем весом, но натыкается на голую кожу бёдер.       Дурная, дурная, с обнажёнными ногами! На ней же только шорты спальные до колен, а она на мерзлой земле умостилась.       Молчать и дальше — последняя трусость и низость. — Извини, Хан, — цедит он, будто бы через дощечку, которую зажимают меж зубами, чтобы язык не откусить. — Да хрен тебе, фордыбака чёртов. — Леви отстраняет ногу от руки Зоэ и малодушно надеется, что это голос её дрогнул, а не улыбка пробилась сквозь неудавшееся оскорбление.       Обречённый вздох. Разведчик коротко тычет учёную в живот локтём. — Задницу отморозишь. Вставай.       Не успевает он подняться сам — только болезненно поморщиться, — как Зоэ просовывает ему в подмышку одну руку, вторую под колени, и натуженным рывком подаётся с земли. — Ты что тв…?! — Ты на мой вопрос вздохнул драматично донельзя, я что была должна была подумать? — язвительно ругается она и, кривясь от натуги, встряхивает его в своих руках, слегка подкидывая для удобства. — Звучало, знаешь ли, равносильно просьбе тащить тебя на ручках до самых Стен! — говорит с трудом, вся раскраснелась, а издёвка из голоса ни ногой. — Не брыкайся, дурень, а то вместе с горки спланируем! Пф, отощалый такой, а тяжёлый! Откуда в тебе веса-то столько, коротышка? — Поставь, — оторопело выдаёт он спустя два шага в сторону палатки, в кулаке сжимая ткань майки на груди майора. Слова наконец находят силу: — Да ты в край одуре…! — Да пожалуйста, — обманчиво невозмутимо перебивает она, бесцеремонно запихивая его внутрь и вваливаясь по инерции следом.       Леви твердо приземляется спиной на подстилки, шипит и раздраженно отворачивается от приблизившегося к нему лица, потому выглядит женщина так, будто сию секунду готова плюнуть в нарушителя спокойствия.       Как ошпаренная, она выметается из-под навеса, даже взгляда горячного не кидает — только шаркает куда-то в лагерь босыми ногами по траве.       Леви резво собирает с двух противоположных углов её изношенные сапоги и отправляет вслед.       И злобу выместит, и польза будет.

***

      Голые ступни неприятно натирает грубой кожей, а плечи бьёт крупной дрожью от остатков ночного холода, но Ханджи одолеваема слишком извращённым весельем, чтобы об этом заботиться. Она в нательной майке и шортах, нелепо болтающихся поверх высоких солдатских сапог, бредёт в сердце стоянки выпрашивать горячей воды, как какое-нибудь подаяние.       Глушит хохот. Хохочет, как умалишённая, и цепляется ладонью за надрывающийся живот. В глазах палящая сухость, а на нижних веках мокро. Природу чудовищной помеси настроений уже не определить.       То ли ей счастливо вырваться из лап кошмаров, чьи упрямые остатки по-прежнему волочатся следом и расцарапывают глазницы до слёз, то ли перепуганность уступает место неверящему облегчению, то ли это вообще приближающееся пламя глаза лизнуло.       У трещащего огня сидит одинокая сгорбленная фигура. — А, это ты, Зоэ. Не удивлён. — Мик, замирая с костровым армейским чайником над пятью стальными кружками, сверлит майора сторожким взглядом и многозначительно вторит себе, словно бы мудрость какую-то: — Не удивлён…       Лицо её скрыто: кончики пальцев залезли под стёкла и наспех трут влагу с глаз, что аж докрасна, но вот судорожной, гнутой улыбки ладоням не соскоблить.       Должно быть, смятый вид Ханджи, дерзящий стылости воздуха, вынуждает Захариуса жалостливо цыкнуть. — Вода горячая есть? — она оглядывает себя и виновато одергивает край майки, разглаживает складки на груди. — Не задавай вопросов. — Кипяток, — тяжёлый вздох. — А забот мне и без твоих странностей хватает. Отряд чуть на ногах держится. Вот, чай варю караульным.       Голос у него замёрзший, скрипучий, и тени на лице глубокие. Едва заметно, что клюёт носом: бодрится, крепится на совесть. Разговорчив непривычно. Это всё рассеянная сонливость. — И как окрестности? — пытается поддержать разговор женщина, неуютно покачиваясь с пятки на носок. — Не кричат, значит чисты, — укоризненно проговаривает разведчик азбучную истину. Истину, озвученность которой успокаивающим звоном оседает в ушах и которой Ханджи обещает себе утешить Леви по возвращении. — Нанабе с Рэнэ привет и ободряющие объятия, — живенько лепечет она, пока ей с гнетущей тоской воображаются всматривающиеся в темноту солдаты. Добавляет чуть смущённее, указывая на чайник: — Поделишься? — Хан, если ты замёрзла, то разгуливать по холоду в таком виде — не лучшая идея, — ворчит Мик, но, разумеется, без сомнений тянется к таганку.       Зоэ расплывается в улыбке, а влажные следы на щеках кусает налетевший ветер. Продрогшие руки смыкаются вокруг талии.       Под горло, чтобы расстегнуть кнопку форменного плаща, Захариус тянется как-то даже машинально, а оттого вдвое теснее в грудной клетке. Ханджи что-то тараторит срывающимся голосом, мотает остервенело головой и выставляет перед собой руки.       Сердце выворачивается наизнанку, и непроглядный мрак давящего страха, следуя выверенной закономерности круговорота, сменяется всепоглощающей любовью.       Струя воды из чёрного носика, исходящая паром, издаёт растревоженный всплеск и под тихое ругательство мужчины обрывается. Он неловко разводит широко в стороны руки, занятые чайником и грелкой, чтобы не задеть удушливо обвившую его шею Ханджи. А она, упокоенно вдыхая душноватый аромат волос, клюёт друга в макушку и спешно отскакивает. — Ханджи, — удивлённо произносит он, так и замирая враскорячку и забывая даже отругать за двух потенциально ошпаренных солдат. — Я тебе воды горячей в кусок резины залил, а не голову титана к ногам приволок.       Она в смех соловьём и не способна на большее.       Все, к кому разведчица питает это влечение, эту сжигающую и остужающую сердечную склонность, пусть и имеют её в ответ, но несколько… притуплённой. Точно не в равной степени. И это никогда не опустит чужие чувства в глазах женщины — нет, только вознесёт до самых небес, потому для Ханджи неоспоримо прекрасно всё, что отлично от неё самой.       Но не трагично ли остаться совсем-совсем и со всем этим одной? Здесь, на земле?       Взгляд уныло гвоздится к мёрзлой почве.       Мик, рассудив, что ответа ему не видать, понимающе жмёт плечами и забавно шевелит усами. Такой гармошкой они вытягиваются, когда на его губах играет ласковая улыбка. — Чая тебе налить?       Налить, но не ей. Она, прикованная к земле собственной, но неподчинённой ей волей, понимает, что знает — знает человека, до прозаичного приземлённого! — Пф, забыл, что тебя тошнит на голодный желуд… — Давай! — порывисто вскрикивает женщина и тут же опасливо озирается по сторонам. Мик ворчит что-то вроде «давай, подними мне тут ещё всех на ноги раньше срока…», но она уже не слушает. Сечёт воздух лихим взмахом руки и стихает до нелепо низкого шёпота: — Одну кружку лей.       Обе ладони жжёт нестерпимо, но чувствительность кожи давным-давно не откликается должным образом.       Ханджи спотыкается о собственные ноги в расхлябанных, незастёгнутых сапогах, но не позволяет и капле пролиться. Проносясь мимо исследовательской палатки, любовно мажет по той взглядом и чувствует благостный прилив душевных сил.       Она спешит. Окрылённая. И разве кого-нибудь смущает, что за спиной её не вьётся зелёный плащ со знаменательной эмблемой? Хватит с Ханджи напыщенного символизма.       Приземлённость. Её ждёт милая приземлённость.

***

      Одеяло остервенело отпихивается со ступней куда подальше. Да, холодно, но сейчас шерсть кажется той ещё грязью.       Чувства его смешанные, а осмысление произошедшего впервые с момента пробуждения обретает ясность. К слову, неприглядную. Как же ненавистна ему дрянная спутанность сознания! Словно не голени корча мучит, а глупые-преглупые мозги.       Он глуп, он растерялся. Раскачивает лодку. А ещё он предпочел бы, чтобы Ханджи не приходила обратно, что бы она там ни затеяла. Нет, пусть возвращается в тепло палатки и нагоняет часы растревоженного сна, а вот Леви бы провалиться сквозь землю в спасительное одиночество, выкрав о себе память у всего мира.       Тогда не одолевала бы стыдливость. Но без устали трётся в голове картина: ноги тряпочкой перемотаны, как кандалами закованы, сползает он по зоэвским коленям, цепляется с жалкой нуждой за тонкую, холодную одежду, макушкой упирается под нижнюю челюсть и блаженствует внаглую от касаний. Хоть не скулил, как щенок какой подзаборный?       Случившееся видится ему сном — скоротечным и неясным. Очередным, но чужеродным.       Мужчина тяжело вздыхает, выискивая для майора подобающее оправдание или оскорбление — да что первое под руку попадётся, — но почему-то закашливается.       В ноге по-прежнему гудит отголосками спазма, вот только надруганным конечностям уже всё одно.       Нет, есть кое-что небезразличное. Её руки. Но путь им впредь заказан.       Отчего ж вновь так стыдно?..       До сих пор раскрасневшееся плечо хранит согретость её ладонями, а половина тела странно звенит, словно левую его сторону Леви всю отлежал. Над бровью, сколько бы ни чесал, неизменно покалывает.       До сих пор донимает призрак защищённости объятиями.       До сих пор вечно холодную щёку греет слабый жар груди, а в скулу упирается твёрдость проступающей сквозь кожу кости грудины. И в носу стоит запах, как в сгибе шеи — запах горьковатый, но… тёплый.       Треклятая помешанность на тепле, чтоб её. Леви недоверчиво косится на одеяло.       …А оттого, что оберегаемость была ему так по-скромному, простодушно приятна в те уязвимые минуты.       Тц, вот бы обняли снова.       А так уж ли зазорно это с Ханджи? Хоть раз она его стыдила? Уж набивалась в свидетели к его слабине — несчётное множество.       «Раз пошла такая пьянка?», — толкается в его голову шальная, фривольная идея. Эта легкомысленность тревожащая и спасительная одновременно.       Страшная чаща молчит в ответ, сколько бы Леви ни грозил ей взглядом.       И вот куда ускакала дурная сослуживица? Не топиться ж она пошла, в самом деле.       Поначалу пробивает на скупую улыбку.       Зоэ всё нет, а тьма вдали искажает счёт времени.       Лечь спать он не может: чаща не дремлет. От одной мысли отвести взгляд в животе дурнеет.       Глаза запекает. Дёсны дерёт нарастающая боль давления, когда челюсти словно пытаются слить зубы воедино. Мышцы под щеками будто приходят в предельное натяжение и обрастают толстым припаем, чтобы не надорваться. От напряжения в ушах слышен далёкий трескающийся шум. Ещё секунда, и вот-вот безвольная голова дёрнется на шее в сторону, как бестолковки пугал на кольях вращаются ветром. В черепе нестерпимая давка.       Опять не отследил. Не уберёг себя, извёл. Вечно он опамятывается где-то среди нападки. В жизни Леви не поймать за руку эту пакость.       Тщетность, с которой он по-прежнему сверлит лес, доканчивает: темнота не расступается. Зато порой глумливо трогается с места, открывая утомлённым глазам уродливые очертания. — Спишь?       Он надеется, что облегчённый вздох, вырвавшийся на свободу, как одичалый, не дошёл до слуха Ханджи.       Её взгляд пригревается на затылке, а желудок у Леви предзнаменовательно сводит, кажется, ещё до того, как любимый горький запах ненавязчиво вдаётся в стылость. Оцепенение лениво, но тает.       На уме столько заветных подначек, какие раздробили бы сейчас камень в груди — в её груди, почему-то уверен Леви, тоже, — но выстуженные дыхательные пути щедры только на сипение.       Ханджи мягко и наверняка неуклюже ступает по спальным местам. Леви от этого немного досадно, но как-то слишком совестно сейчас чихвостить Зоэ за топтанье грязными стопами на одеялах. — Э-эй, молчальник безъязыкий.       Оскорбляемый не на шутку озадачивается от неожиданности. Тон голоса неясен: то ли смех она сдерживает, то ли слёзы, то ли пнёт вот-вот куда-нибудь в копчик.       Остановилась женщина за его спиной. Эта упрямица, хоть и не умещается во весь рост, наверняка стоит на прямых ногах, нелепо скрючившись. И плешь в макушке проедает.       Леви сжимает в кулаках растянутую ткань штанин на коленках так же, как пытается собрать в эти самые кулаки силы. Столь же, к слову, скудные и смешные.       Рот непослушен: не открывается. Во впадинах под скулами саднит, а шеей двигать лениво и страшно. — Леви?       И как назло он чувствует то, что укажет на спасение из одного тупика, а взамен предложит другой: горячие, едва не раскалённые пальцы тыльной стороной прислоняются к его щеке. Невесомо, но слишком ощутимо. Касание щекочет и милосердно жжёт, снимая, наконец, звон с мышц челюсти.       Такой странный и не общепринятый жест. В особенности неблаговидный, если он — от майора к капитану. Не за плечо ведь потрясла, не потрепала дурачливо и так излюбленно по голове, даже не ткнула грубо коленом в спину. Что ж, она всегда была горазда на чудаковатости.       Костяшками Ханджи надавливает над линией челюсти и ведёт податливую голову, вынуждая повернуться в профиль. По закостеневшей шее разливается жар, и Леви способен наконец откашляться ото льда, растаявшего в горле. — Задумался, — коротко и хрипло бросает он отговорку, хотя никаких дум там и в помине не было. Только потерянность в мёрзлости. — Ты, пропажа, где мыкалась? — Зад к костру отогревать ходила! — сердито перебивает она чуть ли не с высунутым языком, наверное. — Отморозила и вымочила насквозь, — рядом с ним что-то стукается об землю, и слышится тихий и красивый плеск воды. — Грелку, вот, наливала, — насупленно добавляет она и появляется в поле зрения.       Её долговязая фигура огибает Леви и касается-таки его волос. Вернее всего, рассеянно и машинально, как мажут кончиками пальцев по перилам, спускаясь с лестницы.       Когда Ханджи садится перед ним, она скрывает собой затенённую ложбину под холмом. Леви бы всполошился, да только взгляд приковывается к прельстительному пару в женских руках. Его клубы холодный воздух сперва выуживает с поверхности жидкости и хаотично рассеивает над кружкой, а затем отступает. Свободный пар с нежностью тянется разведчице в лицо. Смятённое — рассмотреть он не может, но отчего-то знание это естественно, — оно брезжит через молочную муть, и стёкла очков Зоэ наверняка застилает.       Здесь темно. Снаружи и подавно не светает, но тусклость внешнего мира всё равно в разы белёсей палаточной темени. Небо блекло светится вокруг растрёпанных волос.       Вот так не видеть друг друга — честно. Честно, желанно и приемлемо. Как зыбкий сон, который не инороден только до тех пор, пока не кончится. И, как подобает сонной муре, происходящее докучает Леви неувязкой: Ханджи не пьёт по утрам чай. — На, держи, — гугниво бормочет она и суёт ему в ладони кружку. Не успевает мужчина и слова вставить, как она предупреждающе добавляет: — Не возьмёшь — на голову надену.       Вот и что с её лицом? Неужели улыбочку припрятала? По голосу слышно: сминает неслушающиеся губы.       А отказываться Леви и вовсе не собирался. Несмотря на смущённость скромной лептой, ни за что он не выпустит обжигающей посуды из озябших ладоней. Уже трудно сглатывать слюну в ожидании горечи.       Отблагодарить только как? Стоит ли вообще затевать сдавленную признательность, если дальше на ум ничего не придёт, а где-нибудь на середине Леви обязательно подавится простым словом?       Потому что ему неуютно и как-то претит поощрять подобное — мало ли, во вкус ещё войдёт? — да только со временем он убедился в напрасности скотского поведения, когда дело касается Зоэ. Настырной и несговорчивой человеколюбице оно не мерзостно, а отчего-то даже занятно. — Спасибо, — тихо решается Леви и выдерживает короткую паузу, — Ханджи.       Вот так. Так звучит не возмутительно, потому что под стать сну. С её произнесённым без сомнений именем, а следом — удивлённо вытянувшейся челюстью у адресатки, словно бы озолочённой этими двумя словами. — А я ждала, что ты, как подобает дикому зверьку, в лес смоешься, — в ответе её столько искренней растерянности, будто бы это и не шутка вовсе, что Леви не знает: в груди сейчас щемит от невыпущенного смеха или трепета.       Зато Ханджи с каждым словом всё веселела. А теперь нос потешно так морщит. Мужчина ворчит, щедро поддерживая её забаву: — От тебя, листа банного, только в непроглядной пуще и прятаться.       Её непритязательный восторг — бесценность за бесценок. — Квиты, — ублажённо шепчет Ханджи вперемешку с прысканьем. — Повтори? — У тебя сейчас чай остынет, — тянет она ябедным тоном и не удерживает во рту язык. — Нога твоя как?       Кусачая картина недавнего и осадок натяжения в ноге требуют закатить страдальчески глаза, но Леви дохну́ть некогда. Он только утвердительно мычит в ответ, упиваясь жжением ня языке, когда горячий чай гонит прочь послевкусие спазма с челюстей. Замёрзшее горло несмело ликует. — Ясно. На благодарность мы расщедрились, лимит исчерпан, — усмехается язва и важно скрещивает руки на груди, сощуриваясь. — Ты мне врёшь. У тебя слишком скверно выходит релаксация, чтобы так быстро отпустило. — Ты не можешь знать. Но...       Она может. Он уверен. —…в любом случае, мне лучше. Спасибо за заботу, — на зубах песок скрежещет, — а теперь бери свою грелку и трюхай спать.       Ему страшно. А страх — под руку с зубоскальством. Страшно, что мгла за её спиной подла и изменчива: наводняется гигантами, едва скрывается с его глаз. Плечи Зоэ, по покатому контуру освещённые хмарью, должны сейчас не печься о тревогах капитана, а мирно подниматься в такт спокойному дыханию. — Я не уйду, — как назло она выпрямляет устало сгорбленную спину, и за норовистой осанкой захораниваются кроны сосен. — В тыл надует, балда. — Тебе можно, а мне нельзя?       Прогнать строптивицу будет правильно, поэтому он готов с ней спорить. Но и молиться, чтобы она не отступила — тоже. — Проваливай со сквозняка. — Дудки, — упёрто ощетинивается женщина.       Темнота её боевитой фигуры убаюкивает взгляд в разы желаннее, чем непроглядная мгла снаружи. И за взятым, казалось бы, с потолка упрямством разведчицы стоит столько неприкрытого понимания, что Ханджи, похоже… — Ну и какая блажь на этот раз тебе в голову ударила? — Не знаю, сам говорил: там дури без счёту! — Ты мне в пику это делаешь? — В пользу, — сломавшийся голос из застуженного горла низится до хриплого шелеста.       …об этом сполна догадывается.       Догадывается, что мастерски крадёт его внимание. Что кража эта — спасение от тревог. Разведчик надеется, что и для Зоэ — тоже. — Для этого есть дежурные, Леви. Нам не нужно… — тихо лепечет она, но и сама в сказанное, конечно, не верит. Потому что они в одной лодке. Да кто же мог подумать, что Ханджи первая хватится за вёсла? Осталось только указать ей курс.       Мужчина прикрывает глаза. Устало выдыхает в сторону и опрометчиво доверяется голове, сейчас пустой от всяких мыслей и доводов. Он подхватывает одеяло и в одно размашистое движение бесцеремонно набрасывает войлок на опешившую Зоэ.       Вот только накрывает по законам последствий безрассудства с головой обоих.       Ханджи времени не теряет: уже вовсю давится весельем. — Чего скалишься, шалая? — униженно цедит Леви. Отхлёбывает из чашки показательно громко и впихивает женщине в руки грелку, чтобы отвлечь хоть как-то. — Дураку всё смешно… — Какой ты послушный стал, — всхлипывает она, с воодушевлением принимая чудом хранящую тепло ёмкость. Это знакомое звучание голоса для Леви недоброе, ох, недоброе.       Как по заказу он чувствует крепкий хват на лодыжке, толчок и успевает только убедиться, что разделяющий его смятение кипяток из кружки не плеснулся на грудь.       Зоэ вытягивает свои расставленные ноги так, чтобы ямки под коленями касались пола, и нахрапом укладывает чужую сграбастанную ногу пяткой себе на бедро, а под замершую в воздухе голень подсовывает Леви пузатую грелку. — На тебя под покрывалом затмение нашло, блажная?!       Смеётся, бесстыдница. Ах, да. Как же посмелось забыть? Ей гадости как об стенку горох. — Какой же ты несмышлёный, Леви. Ну не для себя ж я сюда тепло всякое тащила.       Обезоружила. Обезоружила и ни о чём не жалеет. Довольная донельзя. И где хвалёная чуткость, когда нужна она позарез? — Я ведь тебе уже втолковывала, что место спазма нужно либо разминать ходьбой, либо хорошо прогревать. Особенно, — подчёркивает и тянет она это слово излишне оживлённо, — на таком холоде.       Он уже не слушает.       «Не для себя ж...», — эхом голове.       Будто бы это само собой разумеется.