Она

Она знала Знала, что за ней идут по пятам всё это время и не говорила. Она заставила меня отказаться от своего обещания, просто чтобы я не чувствовал себя виноватым, когда она будет мертва. Долбаная дура. Она, она, она Она меня заставила, а я отказался. Это всё равно на моей совести. Возможно я начинаю верить в сожаление из-за неё. Но я отказался от своего обещания не для того, чтобы эту дуру убили сразу же после этого. Если кто её и убьёт, то только я. Потасовка с сумасшедшими фанатами закончилась и всё, что осталось от Алины это: погнутая клюшка, рюкзак и телефон, одиноко лежащие на горячем асфальте. Вещи, которые Алина никогда не оставила бы по собственной воле, потому что с тупейшим помешательством бережёт их. Первое, что я сделал — проверил телефон. «0» Это сообщение абсолютно нулевого содержания отозвалось неприятным холодком где-то внутри. Что оно значит? Ноль шансов выжить? Ноль минут до похищения? Ноль дней на побег? Непонятно. Единственное, что было понятно сразу это то, что больницы обзванивать бесполезно, ведь Алины там нет. Холодок где-то внутри начал превращаться в некий узел, который мог быть началом панической атаки. Страхом, с которым я давно не сталкивался. «Спасибо тебе. Ты действительно потрясающий», — это не могли быть её последние слова. У неё же язык как помело. Никто не заткнёт эту дуру. Ей ещё так много нужно сказать. И мне. Эти слова были её прощанием со мной. С нами. Я знал, что что-то не так, но никак не мог понять что. Она знала, что уходит, но попрощалась именно со мной. Знала, что умрёт и продолжала улыбаться, прощаясь. Было ли ей больно говорить это? Ничего не оставалось, кроме как ждать. Кевин, нервничая, пытался выпрямить клюшку своей нападающей, всё натягивал и теребил сетку, оглядываясь по сторонам будто ждал, что Алина выйдет откуда-то из-за угла. Каждый из команды пытался занять себя чем-то, когда Ваймаку наконец позвонили ФБР и сказали, что Алина в больнице другого округа. Пока все Лисы недоуменно переглядывались и пытались понять, что всё это значит, я смотрел только на Кевина. За все время, проведенное с ним на ночных тренировках, многочисленных поездках в Колумбию, моментах его паники из-за Рико и Тэцудзи, не составило большого труда понять, что Дэй сейчас испугался. Страх, говоривший, что он знает больше, чем я. Кевин уже мысленно похоронил Алину, прежде чем позвонили из ФБР. Он знал. Алина знала. Они оба скрывали от меня то, что привело к исчезновению Джостен. Я чуть не задушил Дэя. За молчание, которое могло привести к смерти Алины, за чувства, которые, казалось, больше никогда не возродятся. Кевин с трудом, потирая шею, рассказал о Ален Джинкс, его названной сестре, третьей из «детей экси» и девушке Рико, бесследно исчезнувшей и снова появившейся здесь, под именем Алина Джостен. Чёртов кретин знал, как хорошо видно мишень на спине Джостен. После рассказанного Дэем я должен был ненавидеть Алину за ложь. Или бояться её. Но почему-то я боялся сейчас за неё. Джостен рассказывала о пережитом. Не конкретно, не называя лиц, но рассказывала. Хуже всего приходило осознание, что я в действительности испугался за неё, что «это» не было ничем, что она могла исчезнуть из моей жизни вместе со своей жаждой саморазрушения, одержимостью экси и гимнастикой, достающими разговорами и тупыми вопросами. Алина была желанием, которое не стоило иметь, ошибкой, которую не стоило совершать, надеждой, которую не стоило испытывать. Я не был готов к её смерти и не был готов признавать, что она имела непомерное значение. Но глубоко внутри, я знаю, что мне хочется жить, когда эта идиотка рядом. Хочется стать причиной, почему Алина перестанет себя убивать и начнёт жить. Я ворвался в комнату вместе с Ваймаком, с которым нас соединили наручниками. С их стороны наивно полагать, что у меня не получится разнести тут всё одной рукой и с тренером на прицепе. Я подошел ближе, опустил девушку на колени. Не уверен, кому сейчас сесть было нужнее. Джостен из-за очевидных болевых ощущений или мне, потому что собирался посмотреть, насколько все серьёзно, и в процессе не разгромить всю комнату. «Когда тебе разобьют лицо, не приходи ко мне плакаться», – недавно сказал я ей. Она так и не пришла плакаться. Она гордо выдерживала все свои травмы и раны, а то, что осталось от её лица, просто... Теперь её чуть не убили. Я одновременно зол и в ужасе, что она могла снова так легко исчезнуть. – Тебе ведь могли и глаз выбить, – сказала Алина, увидев у меня синяк на лице. Та мелкая потасовка после игры ничто по сравнению с тем, что произошло с Джостен. Мой фингал сейчас был не так важен. Раны Алины – да. Поразительно, что она, едва не отправившись в могилу, волнуется о моем незначительном синяке. Впрочем, в этом вся Алина. Всегда волнуется о других, никогда — о себе. Джостен считала меня тем, кому наплевать на собственную жизнь, однако сейчас, да и вообще в последнее время она, вероятно, стала вытеснять меня с лидирующей позиции. Я смотрел лишь на Алину. «Белая, шрамированная, костлявая. По крайней мере, она жива», – повторял себе. Однако от произошедшего с ней так просто не оправиться. Что будет с той Алиной, которую я знал? Она говорила, что не хочет быть никем, она была на грани, чтобы сломаться, а теперь они сделали с ней это. Что если Алина распадётся на куски? Я не смогу собрать её. Я и себя то не смог. Я совсем не тот, кто утешает. Я могу лишь уничтожить тех, кто сделал с ней это. Медленно и мучительно. Но это не то, что поможет ей. – Прости, – прошептала Джостен. Что? Она извиняется? За что? За то, что не сказала о грозившей ей опасности, хотя прекрасно знала об этом? За то, что заставила думать о её смерти? За то, что я действительно испугался за неё? Хотя, вообще ничего не должен был чувствовать. Алина считалась просто экспериментом, не более. До неё я вообще не увлекался девушками. Это не должно было стать чем-то, что заставило бы меня чувствовать что-то. Это ничто. «А она никто», – сказал я себе, вспоминая один из наших разговоров. «А на вопрос – что тебе нужно? – ты всегда отвечал: «никто и ничто». Я чуть было не врезал ей, чтобы девушка поняла это, но остановился, вспомнив, что она не может читать мысли. Хоть и очень этого хотел. Но я не буду причинять Алине ещё большую боль. Ни сейчас. Никогда после. – Скажешь это еще раз, и я убью тебя, – сказал я единственное, что могло бы, думаю, передать мои мысли. – Это последнее предупреждение, – сказал один из агентов ФБР. – Если ты не научишься держать себя в руках и вести себя то… Джостен опередила меня, выкинув: – То что? Что ты сделаешь, мудила? – То же самое касается и тебя, Ален, – предупредил второй агент. Он пригрозил, что нас могут выгнать к чертям, если Алина не закроет свой рот. Я поднялся, чтобы врезать ему, что было глупо, но мне плевать. Они и так дали нам слишком мало времени. Джостен остановила меня, обхватив лицо израненными руками, заставляя сконцентрировать внимание на ней. Не уверен, посчитал я её неумение держать свой рот закрытым даже при агентах ФБР глупым или достойным восхищения. Однако понял, что, возможно, несмотря на всё произошедшее с ней, Алина останется собой. Она восемь лет терпела Тэцудзи с Рико, выжила за пять лет в бегах, пережила Эвермор. И при этом она не сломалась. Алина вставала каждый раз, повторяя своё «я в норме», и продолжала жить дальше. Мы оба сломаны и разбиты, но до сих пор остаёмся живы. Не это ли самое главное? Джостен предложила мне поехать с ней, когда она будет давать ответы властям. Я согласился, потому что и так собирался сделать это. Не верю, что они вернут её. Не собираюсь отпускать её, когда только вернул. – Я правда могу снова быть Алиной? – спросила Джостен на немецком. – Я предлагал остаться Алине. Похорони Ален в своём доме, где-нибудь по соседству с её Хозяином. – Алина Алья Джостен. Девушка, которая каким-то образом заставила меня вновь почувствовать что-то к жизни. Это не должно было случиться. Но случилось. И я не собирался больше убеждать себя, что это не имеет никакого значения. Какое-то, очевидно, имеет. Алина остается. Со мной. Она жива и я тоже. Это имеет значение.