По отцу и дочка

      Тёплый ветерок шевелил листву в тихом садике при Нотр-Даме, унося с собой шёпот латинских склонений. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь зелёный навес, золотили страницы тяжелого фолианта, лежавшего на каменной скамье между Клодом Фролло и его дочерью. Эсмеральда, поджав под себя ноги в простых, но крепких башмачках (купленных отцом неделю назад), с жадным вниманием впитывала каждое слово Клода. Её тёмные глаза, столь похожие на его собственные, горели живым, ненасытным любопытством. Она повторяла за ним сложные грамматические конструкции, её тонкие пальцы водили по пергаменту, старательно очерчивая буквы, которые ещё недавно были для неё тайной за семью печатями. — Puella pulchra… — произнесла она, и в ее голосе звучала не просто правильность, но и понимание музыки языка. — Именно так, filia mea, — Клод не мог сдержать теплой улыбки, озарявшей его обычно суровое лицо. Гордость, чистая и светлая, наполняла его. «Ты схватываешь на лету, как птица ловит мошку. Ум твой острый, пытливый, жадный до знаний… совсем как у меня в годы моей юности», — Клод размышлял и смотрел на неё, на это своё живое, дышащее солнце, согревшее холодные стены его мира. Его кровь. Его плоть. Его дитя. Мысль об этом по-прежнему вызывала в душе тихое, благоговейное изумление. Она была для него не просто дочерью — она была чудом, явленным ему в награду за все его мрачные годы, за всё самоотречение. Но даже в этот миг отцовской радости тень легла на его сердце. Тень, отбрасываемая другим именем — Жеан. Воспоминания о младшем брате, о том жемчуге, который он столько лет старательно шлифовал — образованием, заботой, теплом, отказывая себе во всём, зарываясь в сутану и пыльные фолианты алхимии… И этот жемчуг был брошен под ноги свиньям. Жеан пренебрегал коллежем Торши, на который Клод отдавал едва ли не все свои скудные сбережения. Надежды Клода на то, что Жеан окончит коллеж Торши и получит степень лиценциата, сможет честно зарабатывать своим трудом и создаст свою семью, а уж Клод сумеет скопить денег и выкупить заложенный семейный лен, таяли подобно белому снегу под восшедшим в зенит солнцем. Деньги на книги, тетради, приличную одежду, еду — всё уходило в кабаки и бордели. Боль и горечь, острые как нож, терзали сердце Клода. Больше двух недель — ни слуху, ни духу. А если и явится — то лишь с новой ложью на устах и протянутой рукой в ожидании денег. «А здесь… — его взгляд вновь вернулся к Эсмеральде, склонившейся над текстом. — Здесь — родная дочь». Которая всего несколько месяцев назад лишь начинала постигать азы грамоты с этим бродягой Гренгуаром (считать она, ловкая уличная танцовщица, умела и сама). И вот она уже жадно впитывает латынь, задаёт вопросы о звёздах, которые он показывает ей по вечерам, о камнях собора, о логике Аристотеля. Ум её горел тем же огнём познания, что горел всегда с юности и в нём. Она не требовала ничего, кроме его внимания, его знаний, его отцовской любви. Ей были дороги их беседы в тишине кельи или сада, подаренная отцом старая, но драгоценная для неё книга, разрешение держать рядом Джали. Она была благодарна. Добропорядочная. Честная. После разочарования в Фебе её сердце, казалось, полностью открылось для обретённой семьи. Она находила способы отблагодарить его по-своему — то куриным бульоном, когда он засиживался за алхимическими опытами, то прохладным отваром ежевики в жаркий день. Простые знаки заботы, которые значили для Клода больше, чем всё золото мира. — Отец? — тихий, чуть встревоженный голос Эсмеральды вырвал его из тягостных дум о Жеане. Она отложила стило, её прекрасное лицо, обычно озарённое радостью учения, вдруг помрачнело. Глубокая печаль легла на её черты. — Отец… я родилась вне брака. Когда ты уже посвятил себя Богу, дал обет безбрачия… и должен был блюсти целибат. — Она сделала паузу, её пальцы нервно переплелись. — Это… это грех против церкви, да? Значит ли это… что и я сама… тоже греховна? Плод греха? Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и неожиданный. Солнце вдруг показалось Клоду менее ярким, щебет птиц — назойливым. Он видел страх в её глазах — страх быть отвергнутой, признанной нечистой, недостойной этой нежданной любви. Страх, корнями уходящий в годы скитаний и чужих взглядов. Клод медленно закрыл фолиант. Он не стал отводить взгляд. Напротив, его тёмные глаза, полные нежности и твёрдой решимости, встретились с её тревожным взором. — Эсмеральда, — начал он, и его голос, обычно такой строгий и повелительный, звучал теперь с необычайной мягкостью, но и с непоколебимой силой. — Слушай меня внимательно, дитя моё. Грех, если он и был совершён, лежит на мне. Только на мне. — Он положил свою крупную, исчерченную прожилками руку поверх её маленьких, смуглых ладоней. — Да, я нарушил обет. Да, я согрешил с твоей матерью, Пакеттой. Это был мой выбор, моя слабость, моя вина перед Богом и церковью. Он видел, как дрогнули её ресницы, как на глазах выступили слёзы. Но он продолжал, храня тепло в голосе, вкладывая в каждое слово всю силу своей отцовской любви: — Но ты… ты, Эсмеральда, никогда не была и не будешь грехом. Ты — благословение. Самое светлое и чистое, что пришло в мою жизнь. Ты — чудо, дарованное мне, несмотря на мою вину. Ты — моя дочь. Моя кровь. Моя плоть. Моя радость и моя гордость. — Он слегка сжал её руки. — И в чём я никогда, слышишь, никогда не стану раскаиваться — так это в том, что у меня есть ты. В моей любви к тебе, моя родная. Ты — не порождение тьмы. Ты — мой свет. Слёзы, сдерживаемые Эсмеральдой, хлынули ручьём. Но это были не слёзы горя или стыда. Это были слёзы огромного облегчения, смывающие последние тени сомнения, слёзы чистой, светлой радости, затопившей её душу. Её отец любит её. Несмотря ни на что. Не считает её ошибкой или проклятием. Для него она была просто его ребенком. Его кровью. Его плотью. Его солнцем. С рыданием, в котором смешались нахлынувшие чувства, она отшвырнула учебник латыни в сторону и бросилась к нему, обвивая руками его шею, прижимаясь к груди в грубой сутане, которая вдруг показалась ей самой надёжной защитой на свете. — Отец!.. Отец мой!.. — всхлипывала она, дрожа всем телом, но её душа пребывала в покое и этой невероятной, светлой радости. Клод крепко обнял её, прижимая к себе, ощущая тепло её щеки у своей шеи, шелковистость её волос под своей щекой. Он закрыл глаза, вдыхая запах солнца и травы, что остался в её волосах после сада. Да, он согрешил. Он нарушил обеты. Но Пакетта подарила ему Эсмеральду. И Эсмеральда… она была самым лучшим, самым чистым, самым правильным, что он когда-либо сделал в своей долгой, сумрачной жизни. Она искупала все его прошлые ошибки и заблуждения одним лишь фактом своего существования, своей любовью, своим пытливым умом и добрым сердцем. Над ними, в чистом, безоблачном голубом небе, сияло солнце. В ветвях старых деревьев сада при Нотр-Даме беззаботно щебетали птицы. И в этом тихом уголке, среди камней древнего собора, архидьякон Клод Фролло крепко держал в крепких, но бережных объятиях своё чудо, свою дочь, своё личное солнце — Эсмеральду. И в его сердце не было места ничему, кроме любви и благодарности за этот дар.