Услуга ученика любимому учителю

      Тени кельи архидьякона сгущались вместе с вечером, но Клод Фролло не зажигал свечи. Его тёмные глаза, привыкшие к полумраку фолиантов и алхимических приборов, были прикованы к листу пергамента, лежавшему перед ним. Не сам донос — тот был спрятан надёжнее, в архивах королевского прокурора церковного суда, — но его точная копия, сделанная когда-то рукой самого Клода в порыве ревности и помрачения рассудка. Теперь эти строки, обвиняющие Эсмеральду в колдовстве и связях с нечистым через козу Джали, жгли его не хуже адского пламени. Они были последней видимой угрозой его новообретённому солнцу. В саду сегодня Эсмеральда, его дочь, его кровь, с таким пылом разбирала сложный пассаж Цицерона, что Клод едва сдерживал гордость. Её ум, такой же острый и пытливый, как его собственный с самой юности, её искренняя благодарность за заботу, её доброта к Джали, мирно жующей траву у их ног… Все это было слишком ценно, чтобы омрачать тенью старой глупости. Тени, воплощённой в особе мессира Жака Шармолю. На следующий день Клод послал за королевским прокурором. Шармолю явился быстро, с привычным низким поклоном, почти заглядывая в рот своему учителю и патрону. Его глаза, обычно бегающие в поисках выгоды или опасности, с любопытством уставились на архидьякона. — Мэтр Шармолю, — начал Клод, его голос звучал ровно, с той ледяной властностью, которую он умел включать по необходимости. — Ваше усердие в делах духовного суда известно. Вы помните одно старое дело? Касающееся цыганской плясуньи и её козы? Шармолю оживился: — Как же, наставник! Эсмеральда! Дело о колдовстве, запрещённых плясках на соборной площади, демонической козе! Обвинительные материалы были составлены тщательно, жду только вашего слова, чтобы… — Вашего слова больше не потребуется, мэтр, — прервал его Клод. Он встал, его высокая фигура в черной сутане казалась еще внушительнее в полутьме. — И материалы эти должны быть уничтожены. Немедленно и без остатка. Шармолю остолбенел. Его практичный ум лихорадочно искал подвох. — Уничтожить, отец Клод? Но… доказательства… колдовство… — Не было там никакого колдовства, Шармолю, — отрезал Клод. Он сделал шаг вперед. — Я провёл своё, независимое и тщательное расследование. И докопался до правды, которая меня… потрясла. — Он позволил голосу дрогнуть, изобразив благородное волнение. — Эта девушка, Эсмеральда, — не цыганка по крови. Она — дочь моей покойной кузины, Изабеллы де Монтеклер. Он видел, как глаза Шармолю округлились. История с похищенным аристократическим ребёнком — всегда хороша. — Цыгане украли её ещё младенцем у родной матери. Моя бедная кузина… не вынесла горя. Умерла, сломленная отчаянием. — Клод опустил взгляд, делая вид, что борется с эмоциями. — Эсмеральда выросла среди воров и обманщиков, Шармолю. Не её вина, что она попала под дурное влияние этого отребья! Они научили её не колдовству — жалким уловкам, фокусам, чтобы выманивать монеты у доверчивых горожан. Все эти пляски, трюки с козой — лишь плод того скверного воспитания. — Он поднял голову, и его взгляд стал твердым, почти повелительным. — Теперь она под моей защитой. Под моей опекой, как когда-то мой брат Жеан. И, поверьте, она доказала своё исправление. С тех пор, как я взял на себя заботу о её судьбе, она добровольно и навсегда отказалась от плясок на площади, от фокусов с Джали. Она ведёт жизнь исключительно добропорядочную, скромную, благочестивую. Учится с поразительным рвением — латынь, философия, астрономия. Ее ум остёр и пылок, сердце — доброе и благодарное. Она — моя подопечная, Шармолю, и я вижу в ней лишь достоинства, стремление к свету и знанию. Моя обязанность теперь — направлять её на путь истинный, заботиться о ней, оберегать её будущее. И эта обязанность для меня священна. Клод сделал паузу, давая словам впитаться. Он видел, как в глазах Шармолю боролись удивление, сомнение и врожденная угодливость. Тогда архидьякон подошел к столу и взял тяжёлый, туго набитый кожаный мешочек. Звон монет был отчётлив и соблазнителен. — Я ценю ваше прошлое усердие в этом деле, мэтр. Оно было продиктовано ревностью о вере. Но истина восторжествовала. — Он положил мешочек на стол перед ошеломлённым Шармолю. — Пусть это вознаграждение станет компенсацией за ваши труды и… за услугу, которую я прошу оказать мне сейчас. Уничтожьте все бумаги, связанные с тем необдуманным обвинением против моей племянницы. Очистите архивы. Дайте ей шанс начать жизнь заново, без клейма прошлого. Это будет услугой не только мне, вашему учителю, но и актом милосердия к невинно пострадавшей душе. Молчание повисло густое. Шармолю смотрел то на суровое лицо архидьякона, то на соблазнительный мешочек, то на копию доноса в руке Клода. Его ум, отлично приспособленный к взвешиванию рисков и выгод, работал быстро. Авторитет Клода был непререкаем. История о племяннице, хоть и неожиданная, звучала правдоподобно, особенно учитывая полное отречение девушки от прошлого. А золото… Оно звенело так сладко, обещая избавление от суровой нужды, от унизительных алхимических опытов, при жаловании тридцать жалких экю в год. Услуга учителю… и такая щедрая оплата. Низкий поклон Шармолю на этот раз был особенно глубоким. — Отец Фролло, — прозвучало почтительно и без тени прежнего подобострастия, замешанного на корысти. Теперь в голосе была почти искренняя готовность. — Ваши доводы неоспоримы. Ваше милосердие к несчастной сироте делает честь вашему сану и вашему роду. Считайте, что дело закрыто. Архивы будут очищены. Это… это наименьшее, что ваш верный ученик может сделать для любимого учителя. Услуга будет исполнена незамедлительно и в точности, как вы повелели.       На следующей неделе Шармолю снова стоял в келье архидьякона. На его лице было выражение деловитого удовлетворения. Он молча протянул Клоду небольшой свёрток из грубой ткани. Клод развернул его. Внутри лежала обгоревшая, искорёженная восковая печать с гербом королевской прокуратуры и несколько обугленных клочков пергамента — всё, что осталось от обвинительного акта против Эсмеральды. Запах гари словно ещё витал в воздухе. — Исполнено, дорогой наставник, — тихо произнес Шармолю. — Свидетелей не было. Всё уничтожено дотла. Ни одной копии. О вашей племяннице в архивах духовного суда более нет ни одного упоминания, могущего омрачить её репутацию. Клод взял обгоревшие остатки. В его пальцах они рассыпались в черную пыль. Он стряхнул её с ладоней в камин, где тлели дрова. — Благодарю вас, мэтр Шармолю», — сказал архидьякон, и в его голосе впервые за этот разговор прозвучала тень тепла, почти человеческой признательности. — Ваша услуга оказана безупречно. Вы вновь доказали, что на вас можно положиться. Когда дверь за угодливо поклонившимся и вышедшим Шармолю закрылась, Клод долго стоял у камина, глядя на последние искры, пожиравшие чёрную пыль прошлого. Глубокое, тихое облегчение разлилось по его душе. Тень машины французского правосудия, грозившей раздавить его счастье, рассеялась. Эсмеральда была в безопасности. Её статус «племянницы-сироты», взятой под опеку милосердным архидьяконом, был теперь не только фактом их жизни, но и легитимен в глазах системы. Никто не посмеет тронуть дочь (пусть даже для всех она племянница) архидьякона Нотр-Дама. Он вышел в сад. Сумерки окрашивали небо в нежные лиловые тона. Под старым дубом, на каменной скамье, сидела Эсмеральда. На коленях у неё лежал раскрытый латинский текст — отрывок из «Энеиды» Вергилия, но её глаза были подняты к первым, зажигающимся звёздам. Джали мирно дремала у её ног. Прелестное личико увидевшей отца Эсмеральды озарилось тёплой, беззаветно любящей улыбкой. — Отец! Смотри, вот и Вечерняя Звезда зажглась! Ты расскажешь мне сегодня о созвездии Лиры? Клод подошел и сел рядом, положив руку на её темноволосую голову. Она ничего не знала о визите Шармолю, о сожжённых бумагах, о цене, заплаченной за её безмятежное будущее. И никогда не узнает. Её счастье, её доверие, её светлый ум — вот что было важно. Его дочь, его кровь, его солнце было спасено. И теперь ничто не омрачало его отцовства. — Расскажу, filia mea, — прошептал он, глядя в ее сияющие, доверчивые глаза, так похожие на его собственные. — Расскажу обо всех звёздах на небе. У нас впереди целая вечность. И под сводами древнего собора, в тишине наступающей ночи, архидьякон Клод Фролло начал рассказ о небесных светилах, зная, что самое яркое из них уже нашло приют в стенах его дома и в его сердце. Тень доноса растворилась без следа, уступив место свету знания и преданной отцовской любви. Она его дочь, плоть от плоти и кровь от крови его, бесконечно дорогое и любимое дитя, его Рай — отпущенный ему на этой грешной земле, часть него самого. Пусть нелегко быть отцом взрослеющей дочери, о которой Клод не знал до недавних событий, но от этого он не откажется даже под пыткой, никогда и никому не позволит отнять у него этот Рай, в мыслях своих моля судьбу и Небеса быть благосклонными к тому, что теперь составило его счастье и его жизнь…