Episode 9: Sweet punishment

      После того, как мы с Деймоном вышли из тронного зала, где Железный трон стоял как молчаливый свидетель наших побед и утрат, мы не стали задерживаться в Красном замке. Это место, пропитанное интригами и кровью, всё ещё таило опасности — Пастырь и Боррос Баратеон могли прятаться в его потайных коридорах, как змеи в трещинах скалы.       — Пока мы не найдём их, оставаться здесь опасно, — произнесла я, чувствуя, как холод зала проникает под кожу.       Деймон кивнул, его глаза потемнели от усталости и гнева. Он не спорил: в его молчании была та же решимость, что и в моих словах. Мы вышли на воздух, где дым от пожаров продолжал висеть над городом, как саван, и он отдал приказы своим капитанам — золотым плащам и лордам, чьи лица были измазаны сажей и кровью.       — Раскиньте лагерь перед столицей, — скомандовал он, его голос прогремел над площадью, эхом отразившись от стен. — Приставьте стражу к каждым воротам. Удвойте посты. Никто не входит и не выходит без моего приказа. Мы не позволим этим крысам ускользнуть в ночи.       Солдаты зашевелились, как муравьи, возводя шатры из черного полотна. Лагерь раскинулся на равнине у подножия холма, где земля была истоптана копытами и сапогами. Факелы зажглись, отбрасывая оранжевые блики на лица воинов, а рога пропели сигнал к отдыху, но отдыха не было — патрули обыскивали город, а вестники скакали почти без передышки, неся вести от Лейнора, всё ещё патрулирующего небо на Морском Дыме. Миракс и Караксес были где-то неподалеку, отправившись охотиться.       Как нельзя кстати, явились люди леди Джейн Аррен — отряд из Долины, с повозками, нагруженными припасами. Их небесно-синие знамёна с соколом и луной колыхались на ветру, а предводитель, высокий рыцарь в серебристых доспехах, склонил голову передо мной.       — Ваше величество, леди Джейн шлёт подкрепление и помощь, — произнёс он.       Я кивнула, чувствуя прилив благодарности. Она всё же сдержала своё слово, прислав людей. Да, не для битвы, но тем не менее именно сейчас нужны были те, кто будет помогать с последствиями.       — Помогите раненым и выжившим в городе, — попросила я, указывая на дымящиеся руины за стенами. — Обеспечьте их едой, одеждой, лекарствами. Многие из них — не враги, а жертвы Пастыря и его безумия. Пусть знают, что королева заботится о своём народе.       Рыцари Арренов разошлись, раздавая хлеб и одеяла, перевязывая раны тем, кто выполз из подвалов и развалин. Я видела, как мать с ребенком на руках приняла миску похлебки, её глаза были полны слёз не от страха, а от облегчения, что всё закончилось. Это было малым актом милосердия в океане крови, но оно напоминало мне, зачем мы сражались: не только за трон, но и за Семь Королевств, за людей, чьи жизни зависели от нас.       Так мы оба погрузились в свои дела. Я занималась распределением припасов, переговорами с лордами, планированием восстановления города. Дни сливались в вихрь приказов и отчётов. Деймон же… он изменился. Будто стал избегать меня, всячески загружая себя тем или иным: то инспектировал стражу у ворот, то вел допросы пленных фанатиков, то скакал с патрулями в руины, ища следы Борроса. Он приходил в наш шатер только под утро, когда небо уже светлело, а лагерь начинал просыпаться.       Я видела, что он не спал в постели со мной, — простыни были холодны, но подушка была примятa, словно он сидел рядом, глядя в темноту, не решаясь лечь. Он злился на меня — да, он не показывал этого открыто, его улыбка оставалась кривой и насмешливой перед солдатами, но его действия говорили сами за себя. Я ушла, погибла для него и для всех остальных в той проклятой битве у Божьего Ока. Он действительно считал меня мёртвой — несколько дней скорби, ярости, мести, что жгли его изнутри. Дни, что казались ему вечностью. А потом я вернулась, как призрак из могилы, и он просто не знал, что делать с чувствами, которые его терзали: любовью, смешанной с болью, облегчением, граничащим с гневом. Он даже не смотрел на меня подолгу, отводя взгляд, будто боясь, что я снова исчезну, или что его эмоции вырвутся наружу, как неукротимый огонь Караксеса.       Прошли дни, полные напряжения. Поиски Пастыря и Борроса пока не давали никаких результатов. Лагерь жил своей жизнью: костры потрескивали, солдаты точили мечи, вестники приносили вести от союзников.       Пока в лагере царило утреннее пробуждение — запах свежего хлеба из походных печей, ржание лошадей, крики командиров, собирающих патрули, — я вышла из шатра, накинув плащ. Воздух был свежим, с привкусом соли от Черноводной, и я пошла по холму наверх, ступая по влажной от росы траве. Шаги мои были тяжёлыми, впрочем, как и мысли: о Деймоне, о городе, о войне. Остановившись на вершине, я обвела взглядом бескрайний лагерь с чёрными шатрами, раскинувшийся от правого берега Черноводной. Тысячи огней мерцали, как звёзды на земле, знамена Таргариенов колыхались на ветру, а вдали виднелись силуэты наших драконов, отдыхающих на равнине. С холма, на котором я стояла, открывался вид на город… Или вернее на то, что от него осталось.       Я сглотнула.       С холма отлично просматривалось то, что осталось от Королевской Гавани. Часть внешних стен рухнула, две трети построек или были разрушены взрывами и обвалом грунта, или сгорели в пожарах. Прежде огромный город на берегу лишь несколько дней назад перестал гореть, хотя его до сих пор заволакивала пелена чёрного дыма. Обломки стен и черепица разлетелись по дорогам. Досталось даже стенам вокруг Красного замка и самому замку. Но, будто в издёвку над всеми, Красный замок уцелел лучше других построек в городе. Драконье Логово было полностью разрушено, как и некоторые постройки на склонах холма Рейнис.       Неожиданно моей щеки коснулось что-то холодное, словно легкий поцелуй призрака, пробирающий до мурашек. Я замерла, чувствуя, как это ощущение распространяется по коже, прохладное и эфемерное, как дыхание ветра с Севера. Вскинув голову к небу, я увидела, как с низких, свинцовых туч начали падать белые снежинки — они кружились в воздухе, медленно опускаясь, как перья из разорванной подушки. Это был снег! Первый снег в этом году, предвестник зимы, что уже кралась по Вестеросу, укрывая землю белым саваном. В Королевской Гавани снег был редкостью — обычно здесь царили жара, дожди и туманы с Черноводной, но сегодня боги решили иначе, послав эту тихую, чистую красоту на руины нашего мира. Я улыбнулась, впервые за долгое время. Улыбка вышла слабой, дрожащей, но искренней. Тепло разливалось по груди, отгоняя холод усталости.       Подставив ладонь, я смотрела, как снежные хлопья опускаются на кожу — они были такими хрупкими, идеальными в своей симметрии. Каждая снежинка таяла почти мгновенно, соприкасаясь с теплом моего тела, оставляя крошечные капельки воды, что стекали по пальцам, как слёзы. На душе стало неожиданно радостно, словно этот снег смыл часть тяжести, что давила на плечи с тех пор, как я вернулась из мёртвых. Немного снега совсем не помешает — он очистит воздух, укроет руины белым покрывалом, напомнит, что жизнь продолжается даже после пожаров и битв.       В этот миг я почувствовала себя живой по-настоящему, не королевой на троне из мечей, а просто женщиной, стоящей на холме под падающим снегом. Я покрутилась на месте, раскинув руки, позволяя хлопьям падать на серебряные волосы и плащ. Смех вырвался сам собой — легкий, звенящий, как колокольчик в тишине утра. Я не смеялась так с тех пор, как мы с Деймоном крали моменты на Драконьем Камне, до того, как война разлучила нас, до Божьего Ока, где я едва не утонула в водах. Снег густел, хлопья становились крупнее, и ветер подхватывал их. Я кружилась, чувствуя, как плащ развевается, а снежинки оседают на ресницах, тая и стекая по щекам, но не горькие, а очищающие.       Вдруг, в разгар этого порыва, мой взгляд скользнул вниз, на лагерь, и я заметила Деймона. Он стоял у костра внизу, среди чёрных шатров и фигур солдат, его силуэт в чёрных доспехах был узнаваем даже сквозь снегопад — высокий, с серебряными волосами, развевающимися на ветру. Он тоже смотрел на меня, его глаза были прикованы к холму, и в этом взгляде мелькнуло что-то тёплое, нежное. На миг мир сузился до нас двоих — снег падал между нами, как завеса, но не разделяющая, а соединяющая. Затем волшебство пропало. Он резко повернул голову, отводя взгляд, плотно сжимая губы, и продолжил о чем-то разговаривать с сиром Лютором из золотых плащей — тем верным командиром, чье лицо было изборождено шрамами от недавних стычек, а голос гремел, отдавая приказы патрулям. Я видела напряжение в его плечах, как будто мой смех был для него укором, напоминанием о боли, что он носил в себе.       Печаль и тоска сжали моё сердце, как холодные тиски, проникая глубже снежного холода, и я почти позволила себе упасть духом. Захотелось сесть на землю, под снег, и дать волю слезам, что копились внутри с моего возвращения. Почему он избегает меня? Так ранит своим отношением? После всего, что мы пережили… Он злился не на меня, а на судьбу, на себя — за то, что поверил в потерю, за то, что скорбел, мстил, а теперь не знал, как впустить меня обратно в своё сердце, не рискуя разбить его снова. Но нет. Я расправила плечи, чувствуя, как снег тает на ресницах, и преисполнилась решимости, твёрдой, как валирийская сталь.       Хватит этой отчужденности, этих невысказанных слов, что висят между нами, отравляя. Сегодня вечером мы поговорим обо всём — о боли, о страхе потери, о любви, что жжёт нас обоих, как драконий огонь. Я не позволю войне украсть у нас это: мы заслужили миг честности в этом хаосе.       Снег продолжал падать, укрывая лагерь белым покрывалом, и я спустилась с холма, шаги мои были твёрдыми, несмотря на скользкую от снега траву, с сердцем, полным надежды.

***

      Я стояла в шатре у стола, нервно постукивая пальцами по его деревянной поверхности. Мои ногти — короткие, обломанные от хватки за шипы дракона, — издавали негромкий, ритмичный стук в тишине шатра, где воздух был тяжёлым от запаха мокрой шерсти и дыма от очага. Я не спускала глаз с золотого кувшина с вином, который принесли по моей просьбе. Слуга склонил голову и ушёл, оставив его сиять в свете масляных ламп. Вино внутри переливалось рубиновым блеском, манило ароматом пряностей и дуба, обещая забытье. Мне ужасно хотелось сделать пару глотков, чтобы набраться храбрости для разговора с Деймоном — почувствовать, как тепло разливается по венам, смягчая края страха, что сжимал горло. Но с другой стороны, так ли мне это нужно? Лучше быть трезвой для такого. Тяжело вздохнув, я сжала переносицу пальцами, растирая её, пытаясь унять головную боль, что пульсировала в висках от напряжения.       По другую сторону шатра, снаружи, где лагерь утопал в снегу, я услышала гневный голос мужа — он ревел, как Караксес перед атакой, полный ярости и сквернословия, что всегда вырывалось у него в моменты бессилия. Я прислушалась, замерев, и его слова прорвались сквозь ткань, как кинжалы:       — Пекло! Вы, никчёмные ублюдки, не можете найти двух трусливых крыс! Достаньте их из-под земли, если понадобится, выройте могилы и вытащите за яйца!       Его голос разносился на несколько миль вокруг, заставляя солдат переминаться с ноги на ногу, а меня — сжаться внутри. Затем полог шатра распахнулся с резким хлопком, впуская порыв холодного воздуха, смешанного со снегом, — хлопья влетели внутрь, кружась в вихре, и осели на ковре, тая в тепле очага. Вошёл злой Деймон, его фигура заполнила пространство, как тень дракона. Доспехи на нём были покрыты свежей кровью — алые пятна растекались по чёрному металлу, смешавшись с сажей и снегом, делая его похожим на демона из легенд. В очередной раз он кого-то пытал, пытаясь добыть хоть какие-то сведения о Пастыре и Борросе, — я видела это по его рукам, дрожащим от напряжения, по каплям крови на перчатках. Он отшвырнул в сторону шлем, который держал в руке, — тот покатился по полу с металлическим лязгом, ударившись о ножку стола, и замер, уставившись пустыми глазницами в потолок.       Не обращая на меня внимания, Деймон начал снимать доспехи — пальцы его возились с пряжками, но движения были резкими, нетерпеливыми, полными ярости.       — Никчемные, ни на что не способные, — бормотал он сквозь зубы, стягивая наплечник, который упал с глухим стуком. — Они прячутся, как шлюхи в борделе, а эти идиоты роют не там! Я сам спущусь в подземелья и выпущу их кишки!       Я сглотнула ком в горле. Его гнев был щитом, но в нём я видела трещины — в опущенных плечах, в тяжёлом дыхании. Оставаться в стороне было невозможно, это разъедало нас обоих.       — Не нужна ли тебе помощь, чтобы снять доспехи? — спросила я осторожно, голос мой был тихим, как шелест снега за пологом.       Он раздражённо покачал головой, продолжая бороться с ремнями.       — Сам справлюсь, — буркнул он, но я видела, как в таком состоянии ему это тяжело даётся: пальцы скользили по металлу, покрытому кровью и потом, пряжки не поддавались, а его тело дрожало от усталости и ярости, накопленной за день.       Не слушая отказа, я медленно приблизилась, чувствуя, как сердце колотится в груди, разгоняя кровь. Положила ладони ему на плечи — под пальцами я ощутила тепло его тела сквозь холод металла, мускулы, напряжённые, как тетива лука.       — Давай помогу, — сказала я мягко, но настойчиво, и он замер, не отстраняясь.       Я начала расстегивать пряжки — сначала наплечники, тяжёлые и холодные, соскользнули вниз, открывая плечи, покрытые шрамами и ожогами. Чувствуя на себе его пристальный взгляд — серые глаза жгли, как угли, следя за каждым моим движением, — я старалась не дрожать. Его тяжёлое дыхание касалось моих волос, когда я соприкасалась с ним слишком близко, наклоняясь, чтобы снять нагрудник: тёплое, прерывистое, с запахом пота, крови и знакомого мускуса, что всегда кружил голову. Мои пальцы скользили по ремням, расстегивая их один за другим, и каждый раз, когда наши тела соприкасались — моя рука на его боку, его плечо у моего лица — воздух между нами искрил, как перед бурей. Нагрудник упал с лязгом, за ним — наручи, открывая руки, сильные и покрытые венами. Я помогла стянуть пояс с мечом, чувствуя, как его дыхание учащается, как взгляд становится темнее, полным не только гнева, но и чего-то глубже — желания, смешанного с болью.       Наконец, он остался в нижней одежде — простой рубашке из льна, пропитанной потом, прилипшей к телу, и штанах, заправленных в сапоги. Рубашка была помятой, с пятнами от доспехов, но под ней проступали контуры мускулов, шрамы от ран, что я знала наизусть. Его дыхание все ещё касалось моей кожи, взгляд не отрывался от моего лица, и в шатре повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием очага и отдаленным шумом лагеря. Я отступила на шаг, но сердце билось так громко, что, казалось, он слышал его.       — Деймон… — начала я, но голос дрогнул, и слова замерли на губах.       Мы стояли близко, слишком близко, и снег за пологом падал тихо, как напоминание о хрупкости мира вокруг нас.       Я стояла неподвижно, чувствуя, как воздух в шатре сгущается, пропитанный напряжением, что висело между нами. Деймон отводит глаза первым. Его взгляд, обычно острый, как лезвие Тёмной Сестры, скользнул в сторону, избегая моего лица, словно оно было зеркалом, отражающим его собственных демонов.       Он отвернулся резко, плечи его напряглись под рубашкой, и направился к столу по ковру, усыпанному снегом, что занесло ветром. Деревянный стол, грубо сколоченный из дуба, заваленный картами и пергаментами с донесениями о поисках, стоял в углу шатра, освещенный мерцающим светом ламп. Деймон схватился за стул — высокий, с резными драконьими головами на спинке, — и отодвинул его со скрипом, что резанул по ушам, как нож по камню. Дерево протестующе заскрипело, и он сел, тяжело опустившись, вытянув ноги и закинув их на стол с небрежностью, что граничила с вызовом. Сапоги, покрытые грязью и снегом, оставили следы на пергаментах, но ему было всё равно — его поза была демонстрацией усталости и раздражения, щитом от того, что кипело внутри.       Он потянулся к золотому кувшину с вином, тому самому, что манил меня раньше, — его поверхность блестела в свете, отражая наши тени, искажённые и танцующие. Пальцы Деймона обхватили ручку, и он налил вино в кубок — рубиновый поток плеснулся, наполняя воздух ароматом цветочных специй. Запрокинув голову, он выпил содержимое залпом, не поморщившись ни на миг, словно это была вода, а не крепкое дорнийское, что жгло горло огнём. Вино стекло по его подбородку, капля упала на рубашку, оставив тёмное пятно. Вытерев губы тыльной стороной ладони, он опять потянулся за кувшином, наливая ещё, как будто вино могло утолить не только жажду, но и ярость, что бурлила в нём.       Я не выдержала — слова вырвались сами, острые и внезапные, как стрела из арбалета:       — Деймон, нам нужно поговорить!       Он остановился, рука с кубком замерла на полпути ко рту. Поднял на меня тяжёлый, пронизывающий прищур серых глаз. Лицо его скривилось в гримасе, смеси раздражения и усталости, уголки губ опустились вниз.       — Нет, не сегодня, — бросил он резко, отводя взгляд снова, словно мои слова были мухой, которую он отогнал.       — А когда? — спросила я, скрестив руки на груди.       Всё внутри сжималась от обиды, но я стояла прямо, не позволяя себе дрогнуть. Снег за пологом падал тихо, но внутри шатра буря нарастала.       — Потом. Сейчас не подходящее время, я устал, — отрезал он, голос низкий, с хрипотцой.       Он откинулся на спинку стула, — дерево скрипнуло под его весом, — и усмехнулся криво, ехидно, как всегда, когда прятал истинные чувства за маской насмешки.       — Нет, мы поговорим прямо сейчас, — не отступила я.       Он лениво махнул рукой:       — Ну, давай, говори.       Я замолчала, внезапно растеряв все слова, которые подготовила в уме. Они испарились под его немигающим взглядом, где одна бровь приподнялась в скептическом изгибе, как будто он ждал, чтобы я выставила себя дурой. Сердце колотилось, ладони вспотели, несмотря на холод. Как начать? С объяснений о Божьем Оке? С извинений за боль, что причинила? Я кусала губы, чувствуя солёный привкус крови, и решила начать с банального, с того, что лежало на поверхности:       — Прости меня, — произнесла я, глядя на него. — За всё. За то, что ушла… что причинила боль вестью о своей смерти.       Деймон выслушивал с ехидным выражением лица — усмешка не сходила с губ, глаза щурились, как будто мои слова были шуткой, недостойной внимания. Он откинулся ещё дальше, — стул скрипнул протестующе, — и сделал глоток вина, смакуя, не торопясь. Но внутри него что-то нарастало — я видела это по тому, как пальцы сжали кубок сильнее, по тому, как челюсть напряглась. Он поставил кубок на стол громко, с грохотом, расплескав вино, — рубиновые капли разлетелись по дереву, стекая в трещины.       — Прости? — вспылил он наконец, голос его поднялся, полный ярости, что прорвалась, как плотина. — Ты просишь просто прощения? За то, что умерла для меня, для всех нас? Я скорбел, как безумный, жрал себя изнутри, думая, что потерял тебя навсегда! А ты… ты просто вернулась, как ни в чём не бывало, и ждёшь, что я просто обниму тебя и забуду?       Его слова хлестнули, как плеть, и я почувствовала, как слёзы жгут глаза, но не дала им пролиться.       — Я не хотела тебя ранить! — крикнула я в ответ, голос сорвался на повышенный тон. — Я боролась за наше будущее, Деймон! Как я могла дать знать, когда все считали меня мёртвой? Я вернулась, как только смогла!       Он вскочил, стул опрокинулся с грохотом, и шагнул ближе, лицо его исказилось от гнева — ноздри раздулись, глаза полыхнули огнём.       — Вернулась? А что, если бы не вернулась? Что, если бы твоя «смерть» была настоящей? Ты оставила меня в аду, Вэйнис! Без тебя всё было пустотой! Ты, эгоистка, думаешь только о себе, а не о тех, кто любит тебя!       — Неправда! — возразила я, голос дрожал, но я шагнула навстречу, сжимая кулаки. — Я думала о тебе перед тем, как решиться на это. Я думала о тебе каждый миг в той воде, в темноте! Прости, что не умерла по-настоящему, если это сделало бы тебя счастливым! Я вернулась, чтобы быть с тобой, чтобы править вместе, но ты отталкиваешь меня, как чужую!       Он схватил меня за плечи, пальцы впились в ткань платья, но не больно — скорее, отчаянно, как будто он боялся, что я исчезну снова.       — Потому что боюсь! — зарычал он, голос сломался на крике. — Боюсь потерять тебя опять, Вэйнис! Ты разбила меня, а теперь хочешь склеить? Как я могу доверять, когда каждый день жду, что это сон и ты растворишься?       Я попыталась объяснить, пробиться:       — Это не сон, Деймон. Я здесь, живая, и люблю тебя. Прости за боль, но я сделала тот выбор ради нас. Это было моей судьбой. Сразиться с Эймондом и победить его. Так решил… Высший Разум.       — Да плевать мне на то, что он решил! Ты. Не сказала. Мне. Ничего! Ты могла обратиться ко мне за помощью, и мы бы вместе его одолели. Но нет, ты же всесильная, всё взвалила на свои плечи! Такая же, как Рейнис, и что с ней стало?! Кинула в лицо на прощание тем письмом, которое написала даже не мне, словно я ничего для тебя не значу!       Он оттолкнул меня, отступив, дыхание тяжёлое, лицо красное от злости.       — …как я могу простить, когда каждый раз, глядя на тебя, вижу свою глупость? Как я не догадался о твоих намерениях и, как идиот, полетел спасать задницы пресмыкающихся червей?!       — Прости, Деймон, прости! Я не хотела причинить боль, я боролась за нас! Хотела защитить!       Разговор на повышенных тонах продолжался, обвинения летели, как стрелы, но под ними скрывалась любовь, что жгла нас обоих, требуя выхода.       — Я не нуждаюсь в твоей защите! — выплюнул он, заставляя меня пошатнуться от этих слов.       Я поджала губы, чувствуя, как начинаю дрожать от обиды и ярости, что накатывали волной, горячей и неукротимой. Его слова ударили, как пощечина — острые и режущие. Как он мог?.. После всего, что мы прошли, после тех ночей, когда он шептал, что я его огонь, его сила, а теперь признаётся в том, как ему не нужна? Гнев вспыхнул во мне, смешиваясь с болью, что жгла глаза, грозя прорваться слезами, но я не дала им волю, сдерживаясь.       — Вот как, значит, — произнесла я с горьким смешком. — И это говорит тот, кто только что называл меня всесильной, всё взваливающей на свои плечи! А ты сам не подумал, что и мне тоже не нужна твоя чёртова защита, если тем самым ты подвергаешь себя опасности?! Хорошо, просто прекрасно! Тогда мне надо всего лишь найти того, кто будет принимать мою помощь без возражений, ты так не думаешь?       Слёзы, горячие и предательские, застилали взгляд. Они жгли щёки. В порыве эмоций мы говорим то, что может причинять боль, то, что может быть совершенно не правдой. Слова вылетели, как стрелы из арбалета, нацеленные в сердце, но выпущенные в слепой ярости. Я не хотела этого, не думала так на самом деле — Деймон был единственным, кого я хотела защищать, единственным, чья помощь была мне нужна, как воздух. Но гнев ослепил, и теперь эти слова висели в воздухе шатра, отравляя его, как яд. Не так я хотела, чтобы прошёл разговор, я мечтала о примирении, а вместо этого всё стало только будто хуже: пропасть между нами расширилась, заполненная обвинениями и недосказанностями, как трещина после землетрясения.       Развернувшись резко, я направилась к выходу. Мне нужно было выбраться наружу, подышать свежим воздухом, пропитанным морозом и дымом лагерных костров, проветрить голову. Шатер казался клеткой — тесной, душной. Если не выйду, то задохнусь здесь. Я схватилась за полог, пальцы дрожали, раздвигая его, и холодный ветер ворвался внутрь, неся с собой хлопья снега, что осели на моих волосах, как крошечные звёзды. Но Деймон, должно быть, воспринял мои слова всерьёз — его глаза вспыхнули, как пламя, полные ревности и ярости, что я разожгла ненароком. Зарычав низко, гортанно, как раненый дракон, он кинулся мне наперерез — шаги его были тяжёлыми, быстрыми, как в битве, когда он прорубал путь сквозь врагов.       Я не успела выйти — его рука перехватила меня за талию, пальцы больно впились в ткань платья.       — Нет! — вырвалось у меня, и я начала вырываться, извиваясь в его хватке, как змея, чувствуя, как сердце колотится. — Отпусти меня! Отпусти сейчас же! — выкрикивала я, срываясь на визг.       Мои руки били по его груди, ногти царапали руки, оставляя следы, но он не дрогнул, а лишь сжал сильнее, прижимая к себе, его тело было твёрдым, как доспехи, которые я только что сняла. Под недоумённые и любопытные взгляды свидетелей нашей ссоры — солдат у костров, патрульных, что замерли, — он затащил меня обратно в шатёр. Полог захлопнулся за нами, отрезая внешний мир, и мы снова оказались в ловушке — только теперь не слов, а эмоций, что кипели, как лава в вулкане.       Рыча, как дикая и бешеная львица, я брыкалась в его руках, ноги мои били по воздуху.       — Пусти! — шипела я, голос охрип от крика. — Ты не имеешь права удерживать меня!       Но он сжал меня сильнее, его объятия были железными, не давая вырваться, прижимая к груди, где сердце его билось в унисон с моим — быстро, яростно. Деймон наклонился, его лицо опустилось к моему уху, и я почувствовала обжигающее дыхание — горячее, прерывистое, с запахом вина, что проникало под кожу, заставляя мурашки бежать по спине. Его слова были опасными, низкими и с рычащими нотками:       — Если ты выйдешь отсюда и тебя коснётся кто-то из этих ублюдков, я сломаю каждому пальцы, а потом оторву им руки. Не играй со мной в эту игру, Ниса. Не стоит. Ты не захочешь увидеть, что из этого выйдет.       Я же замерла в его руках, тяжело дыша. Грудь вздымалась, как после полёта на драконе. Воздух входил в лёгкие рваными глотками, смешиваясь с его дыханием. Снег с моих волос таял, стекая по шее холодными каплями, но я не замечала — всё внимание было приковано к тому, что он сказал. «Ниса». Не полное моё имя. Не «Вэйнис», что он шипел в гневе, а ласковое, интимное, как в те моменты, когда мы были близки, когда война отступала, оставляя нас наедине. Это значит, что он постепенно возвращался — гнев таял, как снег на тёплой коже, уступая место чему-то глубже, той любви, что жгла нас обоих, требуя не слов, а действий.       Да, это было опасно — играть с Порочным Принцем, заставляя его ревновать, разжигая в нём огонь собственничества, что мог сжечь всё вокруг. Ведь он действительно сделает то, что сказал, он не лгал — сломает пальцы, оторвёт руки любому, кто посмеет прикоснуться ко мне, кто вызовет мою улыбку, предназначенную только ему. Его ревность была яростной, неукротимой, способной испепелять города. Но я буду не я, если не вступлю в эту игру.       Я обронила слова, полные вызова, они слетают с губ, как искры от кузнечного молота:       — Попробуй остановить меня. Я выйду отсюда и…       Но договорить он мне не дал. Зарычав низко, гортанно, он поднимает меня над полом, как будто я ничего не весила, ноги оторвались от ковра, и потащил меня за собой к стулу. Я начала немного паниковать, дыхание сбилось, а мысли заметались в голове: «Что он задумал?»       — Деймон, что ты… — вырвалось у меня, но слова утонули в его рычании, когда он сел на стул — дерево скрипнуло под его весом, — и насильно положил меня животом на свои колени.       Внутри всё сжалось от осознания того, что он собирался сделать — это было как удар молнии, пронизывающий тело от макушки до кончиков пальцев. Во мне появилась смесь страха и… чего-то иного, запретного, что разгоралось внизу живота, тёплой волной распространяясь по венам. Его бёдра подо мной были твёрдыми, мускулистыми, как у всадника, привыкшего к седлу дракона, и я почувствовала жар его тела сквозь ткань, его дыхание обжигало мою спину. Но вместе с тем… я возбуждалась. Это было неправильно, греховно, как наша кровь, смешанная в древнем валирийском инцесте, но тело предавало разум: кожа покрылась мурашками, соски напряглись под платьем, а между бёдер разлилось тепло.       Я не сопротивлялась, когда он задрал моё платье — ткань шелестнула, поднимаясь вверх, обнажая ноги, бёдра, и холодный воздух шатра лизнул кожу, заставив вздрогнуть. Его пальцы скользнули по краю белья, и он спустил его вниз, медленно, открывая нежную кожу ягодиц — белую, гладкую, как шёлк из Лиса, с лёгким румянцем. Воздух коснулся обнажённой плоти, и я почувствовала себя уязвимой, выставленной, но это только усилило возбуждение, внизу живота заныло.       Нежно огладив меня, — его ладонь, большая, мозолистая, скользнула по коже, лаская, разминая, оставляя следы тепла, что пробирали до костей.       — Ты забыла, кому принадлежишь. И я накажу тебя за это.       Голос его вибрировал, проникая в меня, и я почувствовала, как мурашки бегут по спине, а тело отвечает, бёдра невольно сжались, ожидая, предвкушая.       Первый хлёсткий удар был не сильным, но неожиданным — его ладонь опустилась на кожу с шлепком, оставляя жжение, тёплое, разливающееся по ягодицам.       Я всё равно вскрикнула:       — Что ты делаешь, Деймон?! Прекрати!       Голос сорвался на визг, смесь боли и удивления, но под ней скрывался подтекст возбуждения, что я пыталась скрыть. Кожа горела, пульсировала, и это жжение спускалось ниже, разжигая огонь между ног, делая меня мокрой, готовой. Его это не остановило — он вознамерился выбить из меня признание, кому я принадлежу, и второй удар последовал сильнее, ладонь опустилась с хлёстким звуком, оставляя красный след на коже, что жгло, как драконий огонь, но сладко, маняще. Я дёрнулась на его коленях, бёдра сжались, и я вскрикнула снова, но на этот раз в голосе мелькнула хрипотца желания:       — Деймон, хватит!       Но тело предавало, выгибаясь навстречу его руке.       Он не остановился — третий удар был точным, на другую сторону, симметричным, и кожа запылала, пульсируя в ритме моего сердца, что билось всё быстрее.       — Кому ты принадлежишь, Ниса? — прорычал он, голос низкий, командный.       Его свободная рука легла на мою спину, удерживая меня на месте, пальцы впились в ткань платья, не давая вырваться. Я закусила губу, чувствуя, как слёзы жгут глаза, — от смеси эмоций, что переполняли: гнев, боль, любовь, похоть.       — Тебе… — прошептала я, но тихо, вызывающе, и он ударил снова, сильнее, шлепок эхом отозвался, оставляя жжение, что распространялось, как волна, достигая центра моего желания, заставляя тереться о его ноги бёдрами.       — Громче! — потребовал он.       Ладонь огладила горящую кожу, лаская, успокаивая на миг, перед следующим ударом, что пришёлся ниже, ближе к бёдрам, заставляя меня ахнуть, тело выгнулось, и влага между ног стала заметной, пропитывая ткань.       — Тебе, Деймон! — выкрикнула я, голос сломался, полный стона, боли и удовольствия, что смешивались в одно.       Он не удовлетворился — пятый удар был жёстче, ладонь опустилась с силой, оставляя отпечаток, кожу жгло, как от ожога, но это жжение переходило в тепло, что разливалось по всему телу, заставляя соски твердеть, а клитор пульсировать от каждого движения. Я извивалась на его коленях, бёдра тёрлись о его штаны, чувствуя твёрдость под ними, — он тоже возбуждался, его дыхание стало тяжелее, рука дрожала слегка, когда оглаживала меня между ударами.       — Кому, Ниса? Скажи ещё раз! — рычал он.       Шестой удар пришёлся на верх ягодиц, шлепок громкий, и я вскрикнула, слёзы потекли по щекам, смешиваясь с потом.       — Тебе, Деймон Таргариен! Я твоя! — вырвалось у меня, голос хриплый, полный капитуляции и желания, тело дрожало, готовое к большему, возбуждение достигло пика, каждое прикосновение его ладони посылало волны удовольствия, что граничили с болью.       Седьмой удар был медленнее, ладонь опустилась и задержалась, пальцы скользнули ниже, лаская, и я застонала открыто, выгибаясь, чувствуя, как влага стекает, как тело умоляет о большем.       — Хорошо, — прошептал он, голос смягчился, но всё ещё полный властности.       Ладонь оглаживала горящую кожу, успокаивая, разминая, пальцы скользнули между бедер, касаясь влаги, что выдала моё возбуждение. Я ахнула, тело дёрнулось, и он начал двигать пальцами внутри меня, заставляя кричать его имя, — «Деймон!» — смешивая боль с наслаждением, что нарастало до предела. Я почувствовала, как оргазм приближается, каждый нерв вибрировал, кожа пылала, как от драконьего дыхания.       — Кому ты принадлежишь навсегда? — спросил он, вынимая пальцы, что оставило пустоту внутри меня. Нет-нет, только не сейчас!       Десятый удар был финальным, сильным, что будет напоминать о нём несколько дней, и я сдалась, крича:       — Тебе, только тебе, Деймон! Я твоя королева, твоя женщина, твоя!       Я застонала, тело дрожало на его коленях, возбуждение достигло пика, гранича с оргазмом от одной только порки.       — Хорошая девочка, — прошептал он, голос хриплый от желания, и его пальцы вошли в меня снова, медленно, растягивая, заставляя ахнуть от удовольствия, что смешалось с жжением кожи.       Я извивалась, бёдра раздвинулись, приглашая, и он продолжал, удары сменились ласками, пальцы двигались ритмично. Большой палец касался клитора, кружа, заставляя тело содрогаться.       — Скажи ещё раз, — потребовал он, и я повторила бы сотню раз, если бы он захотел.       — Твоя, Деймон, только твоя…       Оргазм накатил волной, заставляя сжиматься вокруг его пальцев. Кожа пылала, удовольствие смешалось с болью в экстазе, что сделало меня дрожащей, обессиленной на его коленях. Я лежала бы так какое-то время, лишь бы не двигаться и продлить это мгновение.       Неожиданно Деймон приподнял меня за подбородок. Его пальцы коснулись кожи, вынуждая повернуть голову к нему. Я встретила его взгляд — теперь смягчившийся, полный нежности, что он редко показывал. Большой палец скользнул по моей щеке, стирая следы слёз. Без слов, без предупреждения, он наклонился ближе, и его губы накрыли мои мягко и нежно, будто прося извинений за всё: за гнев, за порку, за отчуждённость, что разъедала нас днями. Поцелуй был не яростным, как наши ссоры, а ласковым. Его губы двигались медленно, исследуя, вкушая, язык скользнул внутрь, переплетаясь с моим в танце, что заставил мир вокруг исчезнуть. Я ответила, прижимаясь ближе, руки мои обвили его шею, пальцы запутались в серебряных волосах. Вкус его был знакомым — вино, соль пота, огонь страсти, — и он смыл всю боль.       Мы целовались долго, забыв о времени, о лагере снаружи, о делах, что ждали нашего вмешательства. Его руки скользнули по моей спине, оглаживая, успокаивая, и каждое касание посылало мурашки по телу, усиливая возбуждение, что не угасло, а лишь затихло, ожидая. Когда воздуха стало не хватать, мы разорвали поцелуй, отстраняясь медленно, губы всё ещё касались друг друга, как будто не в силах отпустить. Я пыталась отдышаться, чувствуя, как воздух входит в лёгкие рваными глотками.       — Я люблю тебя, Деймон, — произнесла я, голос хриплый, полный эмоций, что переполняли меня, как реку после дождя. — Больше всего на свете. Тебя и Рэйкара. Я каждый день боюсь за тебя. Боюсь, что могу потерять. Я решила, что лучше пусть погибну я, нежели мне придётся увидеть или узнать, что мёртв ты. Эгоистично и глупо, я знаю. Но мы оба с тобой эгоисты, верно?       Деймон вздыхает — глубокий, тяжёлый вздох. Его большой палец скользнул по моей нижней губе, поглаживая нежно. Его глаза смягчились ещё больше, гнев угас, уступая место той любви, что всегда таилась под его порочностью, как огонь под пеплом.       — Я тоже боюсь тебя потерять, Ниса, — прошептал он. — Каждый день я думаю о тебе, о том, как мир без тебя станет пустым. Проси меня о чём угодно, но поклянись — больше никогда не поступай столь безрассудно. Потому что я умру без тебя, не переживу. Ты моя кровь, мой огонь, моя любимая женщина. Без тебя я ничто.       Слёзы навернулись на глаза снова, но теперь они были полными облегчения, что разливалось по телу. Я кивнула, прижимаясь ближе, губы коснулись его шеи, чувствуя пульс под кожей — быстрый, в унисон с моим.       — Клянусь, Деймон, — шепнула я горячо. — Клянусь богами, драконами, нашей кровью — больше никогда. Мы вместе, навсегда.       Наша любовь, очищенная бурей, горела ярче, чем когда-либо. Я чувствовала его тепло, его дыхание на волосах, и знала: это новое начало.       После наказания меня сморила сонливость. Тяжёлая, неумолимая, что накатывала волнами, размывая края сознания. Я пыталась сопротивляться ей из последних сил, моргая часто, чтобы прогнать туман, что заволакивал глаза, но веки тяжелели, как свинец, а мышцы расслаблялись против воли.       — Деймон… — прошептала я, пытаясь сесть на его коленях, но тело предавало, обмякая в его руках.       Он заметил это и без слов, нежно, как будто я была хрупким сокровищем, подхватил меня на руки и перенёс на постель. Уложил меня на мягкие меха и лёг рядом, прижимая меня спиной к своей груди. Его тело было горячим, как жаровня, руки обвили талию, пальцы переплелись с моими, а дыхание — ровное, успокаивающее — ласкало шею. Счастливо вздохнув, я расслабилась в его объятиях, по которым так соскучилась, — эти объятия были моим убежищем, напоминанием о том, что мы не просто королева и принц, а мужчина и женщина, связанные сильными чувствами. Напряжение ушло, сон накрыл меня, как тёплый плащ, и я провалилась в него, чувствуя только тепло любимого мужчины и биение его сильного сердца за спиной.       На следующее утро я ожидала проснуться одна, не застав Деймона, как в последние дни, когда он уходил на рассвете, избегая меня, загружая себя делами лагеря, чтобы не сталкиваться с призраком моей «смерти». Снег снаружи приглушал звуки, слышался только отдалённый ропот солдат, ржание лошадей и треск костров… Но когда я открыла глаза, моргая от света, пробивающегося сквозь полог, он был здесь — лежал рядом, белые волосы разметались по подушке, лицо расслабленное во сне, без той маски ярости, что он носил днём.       Его дыхание было ровным, грудь вздымалась медленно, и я почувствовала прилив тепла не от боли, что всё ещё ныла в ягодицах, а от радости, что он проспал всю ночь вместе со мной, не ушёл, не отвернулся. Повернувшись осторожно, немного морщась от боли — кожа горела, каждый мускул протестовал, напоминая о вчерашнем «наказании», — я просто смотрела на него, рассматривая любимое и родное лицо. Его черты были высечены, как из мрамора: высокие скулы, орлиный нос, тонкие губы, чуть потрескавшиеся от холода, серебряные волосы, спутанные, с прядями, упавшими на лоб. Он был красив, порочно красив, как падший бог, и в этот миг, во сне, казался уязвимым, почти мальчишеским, без той ауры опасности, что окружала его наяву.       Протянув пальцы, я провела по едва заметным светлым бровям, которые он не хмурил во сне, чувствуя их шелковистость под подушечками. Затем по орлиному носу, следуя его линии, вниз к тонким потрескавшимся губам, где задержалась, ощущая тепло его дыхания. И ниже… по щеке, к шее, где пульс бился под кожей, к ключице. Пока моё исследование не прервалось хриплым, полусонным голосом:       — И давно не спишь?       Он не открыл глаза сразу, но губы изогнулись в ленивой усмешке, голос был низким, с хрипотцой от сна.       — Совсем немного, — ответила я, с разочарованием убирая руку, собираясь поправить подушку под головой, чтобы было удобнее лежать, но движение отдалось болью в ягодицах — острой, жгучей, — и я не сдержала тихий стон, губы сжались, чтобы он не вырвался громче.       Деймон мгновенно приподнялся на локте, сон слетел с него, и с беспокойством коснулся моего подбородка, поворачивая лицо к себе. Его глаза были полны заботы:       — Сильно болит?       — Я могу потерпеть, — ответила я, пытаясь его уверить в том, что всё в порядке, улыбаясь слабо, чтобы скрыть дискомфорт.       Но он-то знал, как вчера наказывал, и его взгляд потемнел от вины, смешанной с остатками желания. Не слушая никаких возражений, он приказал мне перевернуться на живот и ждать его. Голос был властным, но заботливым, как у принца, привыкшего командовать, но для меня с ноткой нежности. Я не стала спорить и перевернулась, чувствуя, как меха постели ласкают кожу, а боль утихает в этой позе. Подложив подушку под грудь, — голова чуть приподнята, руки под щекой, — я ждала его, покусывая губы от нетерпения, смешанного с любопытством. Что он задумал? Он оделся быстро, накинув рубашку, не застёгивая, натянув штаны, сапоги и вышел. Полог хлопнул, впуская порыв снежного воздуха.       Время тянулось, минуты казались часами, снег снаружи шуршал по ткани шатра, лагерь постепенно просыпался. Я лежала, чувствуя, как боль пульсирует, но и возбуждение от вчерашнего не угасло полностью, теплясь внизу живота. Наконец, полог шатра распахнулся снова, и Деймон вернулся, держа в руке баночку — маленькую, глиняную, с плотно притёртой крышкой. Его волосы были припорошены снегом, щёки раскраснелись от холода, но взгляд — тёплый, полный заботы. Замерев рядом с постелью, он откровенно разглядывал меня со своего ракурса — моё тело обнажено, вид открывался просто восхитительный: изгибы бёдер, красные следы от его ладони, что всё ещё горели. Я почувствовала его взгляд, как физическое касание, и кинув на него ироничный прищур через плечо, спросила, дразняще повертев задницей:       — Нравится, что видишь, дядя?       Деймон отмер, криво усмехнувшись, — уголки губ изогнулись в той улыбке, что всегда заставляла мое сердце биться быстрее, — и приблизился, присев на край постели. Матрас прогнулся под его весом, и он открыл крышку баночки, подчерпнув бледно-жёлтую мазь пальцами. Она пахла травами, мятой и чем-то успокаивающим.       — Тебе повезло, что в лагере есть лекарь, — произнёс он низко, голос хриплый от сна и желания, что мелькнуло в глазах. — Иначе бы ты ещё долго не могла сидеть на месте, моя дорогая племянница. Но, признаюсь, меня это крайне возбуждает.       Его пальцы коснулись моей кожи — холодные от мази, контрастирующие с теплом тела, — и начали наносить её мягко, нежно, растирая круговыми движениями, втирая в красные следы. От этих прикосновений я начала возбуждаться. Мазь была прохладной, успокаивающей боль, но его пальцы… они ласкали, оглаживали каждый дюйм, скользили по ягодицам, иногда спускаясь ниже, к бёдрам, где кожа была чувствительной, отзывчивой. Жжение от порки смешивалось с холодом мази, создавая волны ощущения — боль угасала, но на её месте разгоралось тепло, что разливалось по телу, скапливаясь внизу живота, между ног. Я сжала зубы, чтобы не застонать, тело невольно дёрнулось под его рукой — бёдра сжались, спина выгнулась слегка, и я почувствовала, как влага собирается, как соски твердеют.       Он заметил. Его дыхание стало тяжелее, прерывистым, глаза потемнели, фиксируясь на моей коже, на том, как она реагирует на его касания. Пальцы его замедлились, стали более дразнящими, скользя ниже, ближе к центру, где желание пульсировало, заставляя меня ёрзать на постели, сжимая простыни в кулаках. Он дышал глубже, грудь вздымалась, и я видела, как его штаны натянулись, выдавая его собственное возбуждение.       Деймон чертыхается, его голос низкий, хриплый, полный той смеси гнева и желания, что всегда делала его таким опасным, таким притягательным:       — Пекло! — выдавливает он. — Я никогда не перестану тебя хотеть. Такая чертовски сексуальная, невероятно красивая…       Его слова обжигают.       — Деймон… — стону я его имя, голос хриплый, полный нужды, что накапливалась во мне с тех пор, как мы разлучились.       Это имя как заклинание, как призыв. Его палец касается входа, где я влажная от возбуждения, заставляя тело дёрнуться, а дыхание сбиться. Я так его хочу — это желание жжёт изнутри, как драконий огонь, не давая думать ни о чём другом. Только о нём — о его теле, твёрдом и горячем, о его руках, что знают каждый мой изгиб, о его губах, что могут быть нежными или жестокими, в зависимости от настроения.       — Я хочу тебя. В себе. Прямо сейчас! — не прошу я, а требую.       Я приподнимаюсь на локтях, чувствуя, как мышцы протестуют. На глаза навернулись слёзы от напряжения, но они не от боли, а от нужды, что сводит судорогой низ живота.       — Не хочу сделать тебе больно, ты ещё не восстановилась, — предпринимает он вялую попытку отказаться, но в глазах тот же огонь, что и в моих.       Его рука замирает на моей коже, пальцы дрожат слегка, и я вижу, как он борется с собой. Порочный принц, всегда готовый к завоеванию, но сейчас, после всего, осторожный, как никогда. Я нахожусь на грани — возбуждение от мази, от его касаний, от вчерашней порки, что сделала кожу очень чувствительной, — всё это делает меня ненасытной, жаждущей.       Приподнявшись полностью, встав на колени на постели, — меха подо мной смялись, подушка сдвинулась, — я развернулась к нему лицом, глаза в глаза, и с неожиданностью для Деймона повалила его на постель, толкнув руками в грудь. Он упал назад, спина ударилась о матрас с глухим звуком, глаза расширились от удивления, но и от вспышки желания, что мелькнула в них. Баночка с мазью упала на пол, откатившись куда-то по ковру. Деймон особого сопротивления не оказал — его тело поддалось, руки мгновенно оказались на моих бёдрах, сжав их крепко, пальцы впились в кожу, оставляя следы, что жгли сладко, усиливая возбуждение.       Оседлав его, как наездница дракона, я почувствовала его твёрдость подо мной, прижимающуюся через штаны, и это вызвало стон, что вырвался из горла. Я склонилась над ним, касаясь распущенными волосами его лица — серебряные пряди разметались, как водопад, лаская его щёки, шею, — и жадно поцеловала, захватив своими губами его губы, языком вторгаясь в рот.       Деймон ответил не менее жадно. Его губы впились в мои, поцелуй стал яростным, как наша любовь, руки сжали бёдра сильнее, прижимая меня ближе, заставляя тереться о него, чувствуя, как он твердеет подо мной всё сильнее, пульсируя через ткань. Стоны смешались, мои и его, воздух в шатре стал горячим, тяжёлым, пропитанным нашим желанием. Просунув руку вниз между нашими телами, пальцы дрожали от нетерпения, я расправилась с завязками его штанов, развязывая их быстро и решительно. Нырнула внутрь, схватив его член, чувствуя, как он дёрнулся в моей ладони, горячий, твёрдый, истекающий предсеменной жидкостью, что смазывала кожу. Он был пульсирующим, с венами, набухшими от желания, и я сжала его сильнее, проводя ладонью вверх-вниз, с наслаждением слыша, как он стонет мне в рот, а бёдра его толкаются навстречу.       Оторвавшись от моих губ, он прижался своим лбом к моему, судорожно сглатывая, голос хриплый:       — Ненасытная женщина. Ты меня давно погубила.       Я усмехнулась.       — Твоя женщина, — ответила, проведя пальцами по всей длине, от основания к кончику, сжимая, лаская, чувствуя, как вены пульсируют под кожей, и Деймон зарычал, руки сжали мои бёдра сильнее, ногти впились, оставляя следы.       Не в силах больше мучать ни себя, ни его, я приподнялась на коленях и направила его член ко входу. Головка коснулась моих складок — мокрых, скользких от возбуждения, что текло между бёдер, — и я застонала от этого первого касания, тело содрогнулось, клитор пульсировал, требуя больше. Медленно, неспешно, я опустилась на него. Член вошёл в меня дюйм за дюймом, растягивая, заполняя, заставляя ахнуть от ощущения полноты, что граничила с болью, но была такой сладкой, такой нужной. Он был большим, толстым, мои стенки сжимались вокруг него, плотно обхватывая, чувствуя каждую вену.       — Боги… Как же хорошо, — прошептала я, глаза закатились, когда он вошёл полностью, до упора, бёдра мои прижались к его, и я почувствовала, как он дёрнулся внутри, головка упёрлась в глубину, посылая волны удовольствия по всему телу.       Я начала двигаться. Сначала вверх, чувствуя, как он выскальзывает из меня, оставляя пустоту, что заставляла стонать от потери, затем вниз, опускаясь резко, принимая его целиком, с влажным звуком. Мои руки упёрлись в его грудь, пальцы впились в рубашку, сжимая, и я качалась, бёдра крутились. Каждый толчок посылал искры по нервам. Деймон стонал подо мной, руки сжимали мои ягодицы, пальцы впивались в красную кожу, усиливая жжение, что смешивалось с удовольствием, делая его острее.       — Ниса… Пекло… Не останавливайся, — рычал он, толкаясь навстречу, входя глубже, ударяя в точку внутри, что заставляла меня кричать, тело — выгибаться.       Я ускорялась, движения стали быстрее, резче, бёдра хлопали о его. Член его скользил во мне легко, смачиваемый нашей общей влагой. Оргазм был всё ближе. Клитор пульсировал, стены сжимались вокруг него, моля о разрядке. Я скакала на нём, как на драконе. Ставшая чувствительной за последнее время грудь подпрыгивала с каждым движением. Соски требовали касаний. Деймон схватил одну мою грудь, сжал её, большой палец потёр сосок, и я закричала, ускоряясь ещё. Бёдра хлопали друг о друга, член входил глубоко, ударяя в шейку матки, заставляя тело дрожать.       — Деймон… да! Сильнее! — стонала я, слова слетали с губ, смешанные с криками, и он рычал в ответ, вторая рука спустилась ниже, палец нашёл клитор, нажимая на него, заставляя меня содрогаться.       Оргазм накатил внезапно — волной, что смела всё. Стенки влагалища запульсировали, сжимая член, и я кончила, крича его имя, выгибаясь в экстазе.       Деймон довольно быстро последовал за мной. Он кончил в меня, рыча, толкаясь вверх, его член дёрнулся, изливаясь своим горячим семенем глубоко внутри, заполняя меня, заставляя стекать жидкость по бёдрам. Волны его оргазма смешались с моими, продлевая удовольствие, тело дрожало, и я почувствовала, как он продолжает пульсировать, выплёскивая всё, что накопилось, а я покорно и с удовольствием принимала всё, что он давал мне. Наконец, обессиленная, я упала на него, утыкаясь носом ему в шею, вдыхая его запах. Наши тела всё ещё соединены. Его член внутри, постепенно смягчающийся. Мы лежали так, в поту и блаженстве, совершенно неспособные двигаться.       Через какое-то время, когда дыхание наше выровнялось, а тела остыли от жара страсти, Деймон пошевелился подо мной — лениво, как сытый лев после охоты, его рука скользнула по моей спине, поглаживая собственнически, пальцы стали чертить круги на коже. Я уткнулась носом глубже в его шею, вдыхая запах — мускус, пот, вино, смешанный с ароматом снега. Постель была теплой, меха — смяты, подушка под его головой — примятa моими пальцами, и в этот миг мир казался таким тихим, таким нашим. Здесь, внутри, время словно застыло для нас двоих. Его рука продолжала гладить от лопаток вниз, к пояснице, где кожа отзывалась мурашками, но вдруг остановилась, замерла, и я почувствовала, как его грудь поднялась в глубоком вздохе. Он от чего-то прокашлялся, голосом всё ещё хриплым от недавних стонов, и произнёс:       — Когда я уходил за мазью, мне… кое-что доложили. Вернувшись, я напрочь забыл обо всём, потому что ты, негодница, туманишь мою голову.       Я подняла голову, опираясь на локоть, и посмотрела на него. Его глаза были полуприкрыты.       — Так о чём тебе сообщили, м-м? Это что-то важное? Не может подождать?       Деймон помолчал миг, глядя в потолок шатра, где ткань колыхалась от сквозняка, затем его взгляд вернулся ко мне — серьёзный, без той игривости, что была минуту назад.       — Алисента жива, — огорошил он меня.       Слова упали, как снег на голову, тяжёлые и холодные, заставив сердце пропустить удар. Я замерла, пальцы остановились на его коже, чувствуя, как холод пробирает до костей — не от снега, а от этой вести, что перевернула всё внутри. Я думала, она мертва, сгорела в пожарах или пала от рук фанатиков Пастыря, но нет…       — И Отто тоже, — продолжил Деймон, его голос стал ниже, полным презрения. — Их кинули в темницу люди Пастыря, когда поднялся бунт. Их нашли ещё пару дней назад, но решили сообщить нам только сейчас, потому что мы были с тобой оба как две пороховые бочки, которые могли взорваться в любой момент.       В этом была своя ирония богов — те, кто сеял хаос, теперь пожинали его плоды. Радость от их унижения смешалась с гневом: почему не сообщили раньше?!       — Как было любезно дать нам время побыть вдвоём! — сиронизировала я, голос мой был острым, как кинжал, полным сарказма, что маскировал смятение. Резко поднимаясь, почувствовала, как тело протестует, но я проигнорировала боль, вставая с постели. — Я хочу говорить с ними, — произнесла я твёрдо, взгляд мой был прикован к Деймону, ожидая его реакции.       Это не могло ждать. Их допрос мог раскрыть, где прячется Эйгон и другие предатели. Мы наконец узнаём обо всех их поступках и планах от них самих. Действительно ли… кто-то из них лишил жизни нашего с Рейнирой отца, а Деймона — брата? И всё ради власти или чего-то ещё? Я представила их лица — бледные, грязные, в цепях, — и почувствовала мстительное удовлетворение. Однако они заслуживали наказания более жестокого за всё, что совершили. Допрос должен быть жёстким, но умным — не дать им манипулировать нами, как они всегда делали.       Деймон сел, его глаза потемнели, но он кивнул.       — Конечно, моя королева. Но не одна. Я пойду с тобой.