Episode 10: As it should have been

      Мы вышли вместе, снег хрустел под ногами, лагерь кипел жизнью: солдаты чистили оружие, патрули маршировали, а в воздухе витал запах хлеба и дыма. К темнице, подземельям Красного замка, мы направились в сопровождении золотых плащей. Улицы, когда-то кишащие жизнью, теперь были лабиринтом руин, где снег укрывал обломки. Жители постепенно возвращались — те, чьи дома не пострадали полностью, — их фигуры мелькали в проёмах, закутанные в рваные плащи. Некоторые разбирали завалы: мужчины с вилами и лопатами разгребали камни и черепицу, что завалили мостовые, женщины с детьми на руках собирали уцелевшие вещи — разбитые горшки, обгорелые ткани.       — Ваше величество, — бормотали они, склоняя головы, когда мы проходили, но в глазах их был страх, смешанный с надеждой и благоговением.       Один из них, старик с седой бородой, покрытой инеем, поднял голову, пробормотав:       — Боги послали этот снег, чтобы очистить город от скверны.       Скверна была не только в Пастыре, но и в нас, Таргариенах, чьи драконы сожгли эти улицы. Деймон, заметив мою задумчивость, приблизился ближе, его дыхание паром вырывалось в холодном воздухе.       — Пленников кормили три раза в день, — произнес он негромко, чтобы не услышали золотые плащи, шедшие за нами. — Чтобы поддерживать в них жизнь, давали хлеб, воду, иногда похлебку. Неизвестно, что с ними собирались делать люди Пастыря, но скорее всего они хотели, чтобы те сгнили в камерах, раз оставили в живых. Медленная смерть хуже казни.       Его голос был полон презрения, в глазах мелькнуло удовлетворение. Хайтауэры унижены и пали так низко, как никогда. Невиданная удача или же насмешка богов? Они, сеявшие раздор, теперь гнили в темнице, как отбросы в сточной канаве. Но что если это ловушка? Пастырь мог оставить их как приманку.       Город вокруг нас оживал медленно. На улице, где когда-то торговали тканями, теперь разбирали завалы — солдаты из Речных земель, в плащах с рыбами Талли, тащили обломки стен, освобождая путь для повозок с припасами от леди Джейн Аррен. Семья с двумя детьми несла узлы с вещами, их лица были измождёнными, но в глазах светилась радость.       — Дом уцелел, слава Семерым, — прошептала женщина, проходя мимо, и склонилась в поклоне.       Снег падал тихо, укрывая руины белым покрывалом, смягчая углы развалин, но под ним всё ещё виднелись чёрные следы пожаров — обгорелые балки, разбитая черепица, тела, что не успели убрать. Запах дыма смешивался с морозом, и я подумала: сколько жизней унесла эта война? Невинных, как те матери, что прятались от огня наших драконов. Гнев вспыхнул сильнее. Интриги и высокие амбиции Хайтауэров привели нас к этому.       Мы подошли к Красному замку. Его стены, красные, как кровь, возвышались над снегом. Ворота охраняли наши люди. При нашем приближении они склонили головы.       — Ваше величество, — произнес капитан золотых плащей, протягивая мне источник освещения. — Темницы внизу. Вам на второй ярус.       Я кивнула, беря факел из его рук — трещащий, с пламенем, что отбрасывало танцующие тени на стены. Держа его высоко, я освещала себе путь, спускаясь по лестнице вниз. Ступени были скользкими от влаги и снега, что нанесло ветром, воздух становился сырым, тяжёлым, пропитанным запахом плесени и ржавчины. Деймон шёл за мной.       Под Красным замком находилось четыре яруса темниц, выстроенных по инструкциям Мейгора Жестокого. Он хотел, чтобы узники ломались не только телом, но и духом, в темноте и тишине. На верхнем ярусе находились большие камеры для обычных преступников — воров, убийц, бунтовщиков низкого рода. Там высоко в стенах пробиты узкие окна, через которые проникал скудный свет дня, а сейчас — только холодный ветер со снегом, что свистел, как призраки. Мы прошли мимо. Крики узников проносились по коридорам, грязные руки тянулись через решётки, пытаясь дотронуться, но стража отгоняла их мечами.       — Королева! Пощады! — вопил кто-то, но я не остановилась, продолжая путь.       Подземелья Мейгора были лабиринтом ужаса: четыре яруса, каждый глубже предыдущего, спускающиеся в недра холма Эйгона, как в пасть дракона. С каждой ступенькой, которую мы преодолевали, воздух становился тяжелее, сырее — капли воды стекали по стенам, как слёзы замка, пол был скользким от мха и гнили. Я не знала, получится ли у нас узнать всё, что нужно, и удержусь ли я от того, чтобы не вцепиться в волосы Алисенты, проклиная её за всё, к чему привели их действия: за смерть Люцеры и Рейнис, за разорённый город, за кровь, что лилась рекой. Она была когда-то нам с Рейнирой подругой, но выбрала быть марионеткой в руках отца. Что же до Отто, бывшего лорда-десницы, то и его я терпеть не могла. Неприязнь к нему возникла с самого начала и так и не угасла, а лишь возрастала.       Мы спустились глубже, на второй ярус с одиночными камерами для узников знатного рода, где держали тех, кто был слишком важен, чтобы гнить в общей яме, но слишком опасен, чтобы видеть свет. Воздух здесь был гуще, факелы в коридорах — чадящие, их пламя отбрасывало оранжевые блики на решётки дверей, где свет проникал внутрь скудно, как милость Семерых. Помещение было сырым, тёмным. Стены сочились влагой, пол, скользкий от конденсата, запахи мочи и пота висели тяжёлым облаком, заставляя морщить нос, а в углах шевелилась тьма, где могли прятаться крысы или кто похуже. Камеры были маленькими, с деревянными дверями, укреплёнными железом, и узкими окошками в них — не для света, а для подачи еды или взгляда стражи. Здесь не было окон, только вечный полумрак, где время теряло смысл, а разум ломался от одиночества.       Стражники стояли у дверей, дожидаясь нас.       — Здесь, Ваше величество, — произнёс один, указывая на две камеры в конце коридора.       Я ощутила руку Деймона на плече — одним прикосновением он показал, что находится рядом и поддерживает меня. Я была удивлена на самом деле, как он спокоен: Порочный принц, всегда готовый к мести, не разобрался с Хайтауэрами в тайне от меня, не пролил их кровь в темноте, пока я спала. Он мог бы — я знала его натуру, его ярость, что могла вспыхнуть, как драконий огонь, и испепелить всё на пути. Но он не сделал этого, и за то я была ему благодарна — глубокой, искренней благодарностью, что разливалась в груди теплом, смягчая холод темницы. Он уважал меня как королеву, как равную, не как хрупкую женщину, нуждающуюся в защите от правды. «Спасибо», — прошептала я мысленно, не оборачиваясь, но зная, что он почувствует это в моём молчании.       Сделав глубокий вдох, я последовала к концу коридора. Золотые плащи следовали за нами, но я едва замечала их — мысли мои были далеко. У последней двери я остановилась. Дерево было грубым, потемневшим от времени, с маленькой дверцей на уровне глаз, предназначенной для наблюдения. Я приоткрыла её — металл скрипнул, эхом отозвавшись в коридоре, и заглянула внутрь. Камера была небольшой: голые стены, покрытые плесенью, пол усыпан соломой, пропитанной грязью и нечистотами. Ни ведра для нужд, ни окон — только тьма, разбавленная слабым светом от моего факела, что проникал сквозь окошко. От неприятного запаха мочи, смешанного с гнилью, я сморщила нос, но не отступила. На скамье, грубой доске, прикованной к стене, на подстилке из соломы и грязной ткани сидела Алисента, сложив руки в молитвенном жесте, голова опущена, как у септы в молитве Семерым. Её фигура была сгорбленной, сломленной — некогда королева, теперь тень.       Я начала разглядывать Алисенту, какой она стала. Прошло несколько лет с тех пор, как мы виделись в последний раз. Это было на примирительном ужине, на котором собралась вся наша семья, а отец всё ещё был жив. Тогда зал был полон света свечей, ароматов специй, вина и смеха. Алисента сидела в зелёном платье, с высоко поднятой головой, глаза её были острыми, как кинжалы, полными расчёта. А теперь… щёки впали, кожа — бледная, почти прозрачная, с синяками под глазами от бессонных ночей. Медно-рыжие волосы потускнели, спутались в колтуны, потеряв блеск, что когда-то соперничал с золотом Ланнистеров. Она так и не преодолела привычку грызть ногти — они были обкусаны до крови, пальцы дрожали при молитве. На ней было платье, когда-то богатое, теперь рваное, покрытое грязью, оно висело на исхудавшем теле, как на вешалке.       Будто ощутив мой взгляд, Алисента резко повернула голову в мою сторону. Карие глаза расширились от удивления, затем сузились в узнавании, и в них мелькнула смесь страха и ненависти.       — Вэйнис… — прошептала она, голос хриплый. — Ты… жива?       — Как видишь. Не рада меня видеть?       — Семеро, должно быть, решили проверить мою стойкость и веру, послав твой образ, — ответила та нарочито спокойно, прикрыв глаза. Не верила в то, что видит, или же не хотела верить, иначе бы это означало, что её драгоценный сын Эймонд умер зря.       — Твои боги давно тебя покинули. Ты всегда только притворялась верующей, благочестивой, чтобы тебе было легче творить свои дела. Хорошо ли тебе спалось по ночам, зная, что ты погружаешься всё глубже во тьму?       — Не смей так говорить! — Алисента вскочила и оказалась у двери, устремив на меня свой заполыхавший злобой взгляд. Мы стояли, разделённые лишь этой преградой. — Ты ничего не знаешь! Ничего! Это в тебе нет ничего святого! Порочная, лживая дрянь!       Я стояла неподвижно, чувствуя, как Деймон за моей спиной напрягся, его рука на моей спине сжалась сильнее, но он молчал, давая мне вести эту битву. Алисента выглядела как призрак — её глаза, когда-то полные расчёта и амбиций, теперь горели отчаянием, смешанным с ненавистью, что отравила наши жизни. Запах мочи и гнили из камеры ударил в ноздри сильнее, когда она приблизилась к решетке, её пальцы, обкусанные до крови, вцепились в железо. Я видела, как дрожат её руки, как впалые щеки дергаются от эмоций, и в глубине души мелькнула жалость — жалость к той девочке, что когда-то проводила со мной и Рейнирой время в садах Красного замка, под цветущими деревьями, где мы шептались о рыцарях и драконах, не зная, что судьба разлучит нас стеной из лжи и власти.       Но жалость была слабой, эфемерной и недолгой, как снежинка на теплой коже — она растаяла под напором гнева, что кипел во мне годами.       — Порочная? Лживая? — повторила я, голос мой был холодным, как зимний ветер со Стены, но внутри бушевал огонь. — И это говоришь мне ты, Алисента? Та, кто шептала отцу на ухо, подталкивая его к решениям, что разрушили династию? Та, кто родила сыновей от его семени, а потом объявила одного из них законным наследником, попирая истинную волю отца?       Алисента тяжело дышала, её грудь вздымалась под рваным платьем, что когда-то было шедевром из зелёного шелка, а теперь лохмотьями, пропитанными грязью темницы. Её глаза, карие, как осенние листья, буравили меня взглядом, полным злобы, но в глубине мелькнуло что-то иное. Вина? Сожаление?.. Она сглотнула, пальцы сжались на решётке сильнее.       — Ты… ты думаешь, это всё я? — прошипела она, голос сломанный, как её дух. — Если бы ты не излечилась от своего недуга, всё было бы иначе! Рейнира всё ещё была бы моей подругой и доверяла мне! Не было бы этой войны!       Я усмехнулась — горько, саркастически.       — Действительно ли ты в это веришь, Алисента? — спросила я, шагнув ближе так, что свет факела осветил её лицо, высветив каждую морщину, каждую тень под глазами. — Потому что, сложись всё иначе, ничего бы не изменилось. Твой отец, Отто Хайтауэр, всё равно бы напел тебе в уши страшную сказочку о том, как Рейнира угрожает твоим детям. Разве всё было не так? Он всегда видел в ней угрозу и препятствие. Где это видано, чтобы женщина сидела на Железном троне! Ты слушала его, как послушная дочь, и позволила ему отравить нашу дружбу. Или ты думаешь, с моим «недугом» не нашёлся бы другой повод, чтобы отдалиться от Рейниры? Не лги себе: ты хотела этой власти не меньше, чем он.       Алисента тяжело дышала, её грудь вздымалась, как будто слова мои были ударами, что вышибали воздух из легких. Она молчала, буравя меня яростным взглядом. Я видела, как дрожат её губы и ресницы, а ногти — обкусанные, кровоточащие — впиваются в ладони. Она не ответила сразу, только смотрела, и в этой тишине я поняла: я права. Отто всегда был пауком, плетущим сети, а она — мухой, что запуталась в них добровольно, из страха, из амбиций, из любви к детям, что он превратил в итоге в паранойю.       — Ты… ты ничего не понимаешь, — наконец прошептала она, но голос дрогнул, лишённый былой уверенности. — Мои дети… Эйгон, Хелейна, Эймонд, Дейрон… они были в опасности! Вы бы убили их, чтобы удержать трон!       Я покачала головой. Факел в руке дрожал, отбрасывая тени, что плясали на её лице, делая его ещё более измождённым, как маску из воска, тающую под огнём.       — Нет, Алисента. Это твои страхи, подпитываемые отцом. Мы с Рейнирой никогда не хотели вреда твоим детям. Они наша семья, кровные братья и сестра. Ты сама позволила разрушить то, что было между нами. Ты могла противостоять отцу, сказать «Нет» его шёпоту, но твоя тёмная сторона победила. Ты захотела власти, и ты её получила. Мне было жаль тебя, но потом я убедилась, что ты этого недостойна. Не поверю, что ты не понимала, что твоя жизнь начала рушиться. Что твои дети платят за твои ошибки собственной жизнью…       Её губы кривятся, потрескавшиеся и сухие, красные глаза блестят от непролитых слёз.       — …ты не получишь милосердную смерть, нет, — произношу я, медленно проговаривая каждое слово. — Ты будешь заперта в этой камере до конца твоих дней, чтобы мучить себя вопросами и сожалениями. А что до Эйгона, то мы найдём его рано или поздно и предадим мечу. Так что лучше ему не встречаться со мной, если он хочет пожить подольше.       — Осмелюсь добавить, моя королева, — произносит Деймон, прервав своё молчание у меня за спиной, — что мы не только убьём его, но и принесём ей его голову, бросив её под ноги, чтобы она смотрела на неё днями и ночами.       Алисента вздрогнула, только сейчас заметив и услышав, что я была не одна. По ней прошла дрожь отвращения, когда она окинула нас с Деймоном ненавидящим взглядом. Мой муж, явно насмехаясь над её «высокими» принципами, убирает с моей шеи волосы, откинув их на грудь, и оставляет на коже поцелуй.       Я прижалась к груди Деймона, чувствуя, как его сердце бьётся под доспехами. Объятия дяди были крепкими, собственническими, и я понимала его намерения так ясно, как будто он шепнул их мне на ухо: он хотел взбесить Алисенту, выставляя напоказ нашу связь, что связывала нас кровью и страстью. «Инцест» — слово, что она шептала с отвращением в своих молитвах Семерым, грех, что осквернял её веру, её мир, где всё было упорядочено и правильно, но для нас же это было естественным, как дыхание. Поцелуй мужа на моей щеке был не просто лаской — это был вызов, брошенный в лицо её благочестию, напоминание, что мы, Таргариены, не склоняемся перед её богами. Я ощутила, как его губы задержались на коже, и прижалась ближе, позволяя ему обнять меня за талию, его рука скользнула по спине, оставляя след тепла.       Губы Хайтауэр искривились, потрескавшиеся и сухие, как земля в засуху. Её взбесило даже не это — не наша «порочная» близость, что она всегда осуждала, — а слова об Эйгоне. Поддавшись ближе к окошку — её лицо практически прижалось к решётке, дыхание вырывалось паром в холодном воздухе, — она почти что зарычала, выкрикнув:       — Мой сын — король! Истинный и единственный наследник Железного трона! Он вернётся и, убив вас всех, исполнит пророчество, которое ему суждено! Визерис сам перед смертью назвал мне его имя, рассказал о своём сне, в котором видел Эйгона, Обещанного принца, на троне!       Её слова ударили, как удар хлыста. Я застыла. Какое ещё пророчество? О каком сне отца она говорит? Мой отец никогда не упоминал такого — он всегда твердил о Рейнире, как наследнице, но не о каком-то «Принце, что был обещан».       Алисента безумно засмеялась — звук был хриплым, надтреснутым, эхом отразившимся от стен. Она наслаждалась тем, как мы с Деймоном окаменели от её слов, её глаза блестели триумфом, смешанным с безумием, что проведённое в темнице время только усилило.       — Да! Он говорил мне о мальчике с короной Завоевателя, о Принце, что был обещан. Сон Эйгона Завоевателя про наследника, что спасёт мир от холода и мрака. Обещанный принц — это мой сын! Мой!       Низ живота странно потянуло — острая, внезапная боль, как укол кинжала, но я не обратила на это внимание, захваченная словами Алисенты, что вихрем закружились в голове. Это была ложь? Или правда, что отец скрывал от меня, от Деймона? Визерис всегда был слаб, податлив шёпоту Алисенты и Отто в последние годы, но пророчество… это меняло всё. Если Эйгон Обещанный принц, то вот почему Зёленые короновали его после смерти отца. Так они оправдывали свою узурпацию.       Деймон отодвинул меня в сторону и прорычал, приблизившись к лицу Алисенты:       — Ты лжёшь, блядская сука! Визерис не мог тебе этого рассказать!       Алисента засмеялась в очередной раз — истерично, безумно, звук эхом отозвался в темнице, заставив стражников переминаться с ноги на ногу, а меня — содрогнуться от отвращения.       — Тебе завидно и больно, что родной брат так не доверял тебе, что не рассказал этот секрет!       Её лицо исказилось в гримасе ликования, слюна брызнула на решётку, глаза блестели лихорадочно, как у Пастыря во время его проповедей. Она наслаждалась нашей растерянностью, нашей яростью, как будто это был её последний козырь в игре.       Голос Деймона стал мрачным, не оставляющим сомнений, полным той холодной ярости, что делала его Порочным принцем:       — Я с наслаждением убью твоего Эйгона, а потом приду лично и посмотрю, как ты ревёшь над его отрубленной башкой!       Его слова повисли в воздухе неминуемым приговором. Алисента вздрогнула, её смех оборвался, как нить, и она отступила от решётки, лицо побелело, глаза расширились от ужаса. Это не было пустыми словами. Деймон не шутил: он был способен на это, и из кожи вон вылезет, но выполнит угрозу. Я стояла, чувствуя, как низ живота снова потянуло, но отнесла это к напряжению, к гневу, что кипел во мне. Положив руку на живот, я попыталась дышать медленно.       — Ты… — прошептала Алисента и, не договорив, будто силы её окончательно покинули, отошла от двери и села на скамью, молитвенно сложив руки, снова ища защиты у Семерых, что давно отвернулись от неё.       Но я не дала ей уйти в молчание.       — Расскажи правду, Алисента, — настояла я. — Это ты убила отца?       Она возмущённо подняла глаза.       — Я помогла ему уйти без боли.       Ни капли раскаяния в её словах не было. Алисента и вправду верила, что поступает так из лучших и светлых побуждений.       — Долбанная дрянь! Я убью тебя! — рассвирепел Деймон с намерением открыть дверь и придушить её, но я перехватила его за руку, останавливая. Он обернулся, посмотрев на меня со злостью.       — Деймон, успокойся! Оставь её. Близок тот день, когда она за всё поплатится. Ты сам, как обещал, принесёшь ей голову Эйгона. Разве ты не хочешь увидеть её мучения? Не дари ей освобождение, которого она так жаждет.       Деймон тяжело дышал, пытаясь справиться с эмоциями, и в конце концов, отпустив мою руку, отошёл к стене. Выдохнув от того, что не позволила мужу только что несомненно кроваво расправиться с Алисентой, я задала ещё один вопрос:       — Пастырь — это ваша работа? Или он просто удобный инструмент?       Хайтауэр покачала головой.       — Мы не ожидали, что против нас обратится народ. Ничего не знали. Эймонд выражал опасения… но я старалась не думать об этом. Не верила, что бунтовщики так осмелеют.       — Большая оплошность с вашей стороны. Вы позволили стольким людям погибнуть при вашем правлении и последующем бунте.       — А скольких сожгли вы, чтобы вернуть себе город? — парировала она со смешком и мне нечего было на это ответить. Она же продолжила: — Вы, Таргариены, вечно мните себя выше всех смертных! Надменные, убеждённые, что вам дозволено абсолютно всё на свете. Конечно, ведь вы кровь дракона, прямые потомки великого Завоевателя! Как члены королевской семьи, вы всегда брали себе привилегии, недоступные простым людям. Кувыркаться с родным дядей в борделе, наплевав на все правила приличий? Да ради богов! Вести себя не как подобает будущей королеве, предаваясь глупым фантазиям и мечтам? Пожалуйста, сколько угодно! А меня, ни разу не запятнавшую свою честь и репутацию, воспитанную в строгих правилах, вежливую и образованную, всю жизнь только и делали, что порицали, отчитывали и унижали! Стоило мне хоть раз пожелать чего-то для себя самой, как я тут же становилась злодейкой в глазах всех! Это же чистая несправедливость, это невыносимо!       Как она осмеливалась винить меня в несправедливости мира, когда её собственные руки были по локоть в крови невинных, в интригах, что чуть не разорвали Семь Королевств на куски?       — Высокомерные? Надменные? О, да, мы, Таргариены, несём кровь дракона в венах, и это даёт нам силу, но и проклятие — жить в огне, что жжёт нас, в то время как ты, с твоей «образованностью» и «вежливостью», плела паутину лжи, отравляя отца, сея раздор в семье! Ты думаешь, мне было легко оказаться там, где я сейчас?       — Ты, как и Рейнира, всегда получала всё! А я… я только и делала, что следовала правилам, молилась, ухаживала за Визерисом, рожала ему детей, а в ответ получала презрение, отчитывания!       — Ты сама виновата, выбрав такую жизнь, — ответила я, голос дрожал от эмоций, что переполняли меня, как чаша, готовая перелиться в любой момент. — Твоя «несправедливость» — это твоя собственная клетка, что ты построила из зависти и страха! А теперь смотри, куда она тебя привела — в эту дыру, где твои боги молчат, а твои дети мертвы или в бегах из-за тебя! Ты жалеешь? Или всё ещё веришь, что твоя «честь» оправдает всю кровь?       Её губы задрожали, слёзы потекли по впалым щекам, оставляя грязные дорожки на коже.       — У тебя будет много времени подумать над тем, что ты делала, — говорю я, ставя точку в разговоре. Повернувшись к Деймону, я бросаю ему: — Нам больше здесь делать нечего.       — Что на счёт него? — спрашивает Деймон, кивнув на дверь камеры бывшего десницы.       — Поговорим с ним потом, — ответила я, поморщившись от очередной волны неприятного спазма, заставившей меня нахмуриться и опять приложить ладонь к животу.       Когда же в последний раз у меня шла менструальная кровь?.. Я совершенно забыла об этом и думала, что моё тело испытывает слишком много стресса и большие нагрузки, поэтому «эти дни» всё не наступали. Но, быть может, причина была не в этом? Я давно не позволяла осмотреть себя мейстеру. Надо вернуться в лагерь и проверить свои подозрения. Неужели… я всё ещё могла иметь детей?       — Что значит «потом»? — непонимающе переспросил Деймон, отталкиваясь от стены. — Ты хотела поговорить с ними обоими. Этот ублюдок уже в возрасте, того гляди и откинется на тот свет, в отличие от своей дочери.       — Несколько дней ничего не изменят. Я нехорошо себя чувствую, — сказала я, направившись к выходу из коридора.       Деймон преградил мне дорогу, испепеляя внимательным взглядом, и спросил:       — Это из-за её слов?       — Нет, Деймон, совсем нет…       — Я уже слышал об Обещанном принце, — неожиданно признаётся он, заставив меня опешить.       И тут я вспоминаю, почему это прозвище тоже показалось мне знакомым, будто я его уже знала. Деймон разговаривал об этом с Лейнором, а я невольно тогда подслушала их разговор. Забытые воспоминания начали становиться всё ярче. Поняв моё задумчивое выражение лица по-своему, он продолжил:       — Когда я был в Харренхолле, Алис Риверс упоминала об этом. И поверь, её слова совершенно иные, нежели то, во что верит Алисента. Обещанный принц это не Эйгон.       Боль в животе становилась сильнее.       — Деймон, мне лучше сейчас…       Он перебил меня, не дав договорить, полностью поглощённый своими мыслями:       — «Корону унаследует истинная королева, а от неё Обещанный принц», сказала она мне в тот день. Понимаешь, что это значит? Истинная королева это ты, Ниса. А наш с тобой сын…       Боль пронзила меня, как удар меча — острая, раздирающая, начинаясь где-то в глубине живота и распространяясь волнами по всему телу. Я вскрикнула, согнувшись пополам, руки инстинктивно прижались к животу, пытаясь удержать эту агонию, что скручивала внутренности, как раскалённые клещи. Мир вокруг качнулся, тени от факела на стенах темницы заплясали хаотично, сливаясь в вихрь, а воздух, и без того сырой и тяжёлый, вдруг стал удушливым, пропитанным запахом плесени и крови… Моей крови? Я почувствовала, как между ног стало очень влажно и липко, как будто что-то тёплым потоком хлынуло наружу, пропитывая платье, стекая по бедрам. В нос ударил металлический запах. Сердце заколотилось в панике, дыхание сбилось, и я, не веря, просовываю руку между ног, пальцы скользят по ткани, мокрой и тёплой, и когда я вытаскиваю ладонь, она вся трясётся, покрытая алой кровью, блестящей в свете факела.       Перед глазами всё начало размываться и вертеться — стены темницы накренились, тени удлинились, превращаясь в когти, что тянулись ко мне из темноты. Ноги подкосились, колени ослабели, как будто земля под ними превратилась в зыбучий песок, и я почувствовала, как падаю, мир наклоняется, холод пола приближается, чтобы ударить меня, сломать. Но я не упала, не ударилась об пол — сильные руки Деймона подхватывают меня, его голос, обеспокоенный, полный страха, выкрикивает моё имя:       — Ниса! Ниса, что с тобой?!       Он прижимает меня к себе, и я ощущаю тепло его тела сквозь доспехи, запах пота и металла, знакомый, успокаивающий. Но боль не уходит — она пульсирует, волнами накатывая, заставляя стонать сквозь сжатые зубы, слёзы жгут глаза, а мир тускнеет, краски выцветают, как старая фреска под дождем. Я начала закрывать глаза, погружаясь на грани сознания в спасительную темноту, где боль была приглушённой, где нет света, нет звуков, только покой, что манил, обещая облегчение.       Деймон поднял меня на руки, и я прислонилась головой к его груди, безвольно свесив руки, не в силах держаться за него. Его голос гремел яростью, доносясь до меня, как сквозь толщу воды, обрывочными фразами:       — Что с ней?.. Коня сюда!.. Быстрее, идиоты!.. Ниса, держись, слышишь?..       Темница качнулась, стены поплыли, и мы, кажется, вышли наружу. Холодный воздух ударил в лицо, снег хрустнул под ногами Деймона, но всё звучало отдалённо, как в полусне. Он посадил меня на коня, — его сильные руки удерживали моё тело, прижимая к себе, — и мы поскакали. Ветер хлестал по лицу, снег кружил, как белые мотыльки во тьме, а боль пульсировала в ритме копыт, каждый толчок отдавался в животе, как удар.       Через какое-то время — минуты? часы? Время растянулось, как резина, мы вернулись в лагерь, и Деймон, всё ещё прижимая меня к себе, куда-то несёт. Вокруг слышатся голоса, обеспокоенные и любопытные, непонимающие, что произошло:       — Что случилось с королевой?.. Она ранена? У неё кровь!..       Солдаты расступаются, их лица мелькают в размытом движении. Деймон рычит приказы, его голос гремит, как гром:       — Отойдите! Пекло, где этот чёртов лекарь?! Он нужен здесь, живо!       Чей-то голос врывается со стороны. Затем я чувствую, как мы снова быстро куда-то идём. Меня укладывают на постель. Боль не утихает, она жжёт, раздирает, и мир темнеет сильнее, края зрения заволакивает туман. Слёзы текут по щекам, солёные, горячие, и я шепчу:       — Деймон… больно…       Тёплые и шершавые ладони мужа обхватывают моё лицо, он умоляюще просит:       — Потерпи, любовь моя. Прошу тебя, потерпи.       Я проваливаюсь в темноту — спасительную, обволакивающую. Выныриваю из неё на миг, чувствуя чужие руки, холодные и уверенные, осматривающие меня, раздвигающие ноги, обмывающие тёплой водой, вытирающие кровь, что течёт неостановимо, липкая и горячая. Кто-то — лекарь? — трогает живот, нажимает, и боль вспыхивает опять, заставляя меня стонать, выгибаться.       — Пейте, Ваше величество, это поможет, — голос женский, мягкий, но настойчивый.       Мне помогают открыть рот, вливая горький настой — терпкий, как полынь, с привкусом трав и мёда, что обжигает горло, заставляя кашлять, однако боль действительно слегка притупляется.       Я снова проваливаюсь в темноту — глубокую, бездонную, где нет ничего, кроме слабого эха голосов.       — Что с ней?!..       — Кровотечение…       — Держись, Ниса!       — Мог быть выкидыш… Едва обошлось…       Мир кружится, и я сдаюсь, позволяя тьме унести меня, где нет страха, нет крови, только покой, что манит, обещая конец мукам. Сколько времени прошло не знаю, когда наконец я просыпаюсь медленно, едва открыв тяжёлые веки, как будто они налиты свинцом. Губы пересохли, на лбу лежит холодная тряпка, пропитанная водой, что стекает по вискам, охлаждая разгоряченную кожу. Всё плывет перед глазами, фокусируясь постепенно.       Повернув голову, я увидела Деймона, сидящего на стуле подле меня, его рука держит мою, пальцы переплетены, теплые и крепкие. Он дремлет, голова опущена, серебряные волосы растрёпаны, лицо изможденное от усталости, с тёмными кругами под глазами, но даже во сне он не отпускает меня. Сердце сжалось от нежности. Мой Порочный принц. Я сжала пальцы слабо, чувствуя, как силы постепенно возвращаются, и негромко позвала его по имени:       — Деймон…       Он резко вздрогнул, открыв глаза, полные тревоги, и поддался ко мне, его ладонь коснулась щеки.       — Ниса! Слава богам, ты проснулась! Как ты себя чувствуешь? У тебя ничего не болит?       Слова торопливые, голос хриплый от не одной бессонной ночи, родные глаза изучают меня со смесью страха и облегчения. Я прислушалась к своим ощущениям — тело слабое, но боли в животе больше не было, только лёгкость. Отрицательно покачала головой, губы дрогнули в улыбке:       — Нет… боли нет. Чувствую немного слабость.       Он выдохнул с облегчением, прижав мою руку к горячим губам и целуя пальцы.       — Слава богам… Ты напугала меня до смерти, любовь моя. Я думал… думал, потеряю тебя снова.       Я осмотрелась. Мы находились в шатре лекаря, судя по столам, заваленным склянками, травами и прочими подобными вещами. Воздух здесь был пропитан ароматом настоев, a снаружи доносился приглушенный шум лагеря — ржание лошадей, голоса солдат, хруст снега.       — Что случилось? — спросила я. — Я помню, что было так много крови…       Деймон придвинулся ближе, его рука погладила мою щёку, стирая следы слёз.       — У тебя открылось кровотечение. Но всё обошлось, лекарь остановил кровь, дал тебе отвар. Ты потеряла много сил за последнее время, совсем себя не жалела. — Затем его глаза загорелись, и мягкая, радостная улыбка тронула губы. Он погладил мою руку, прижимая её к животу. — Ты ждёшь ребёнка, любовь моя.       Сердце пропустило удар. Мир замер, звуки лагеря угасли, как будто весь Вестерос затаил дыхание.       — Ребёнка? — прошептала я, голос дрогнул. — Это правда, Деймон? Неужели…       Слёзы снова навернулись на глаза, но теперь они были радостными. Он кивнул, его улыбка стала шире.       — Правда, Ниса. Лекарь подтвердил — ты беременна. У нас будет сын… или дочь. — Он наклонился, поцеловав меня в лоб. — Ты подаришь мне ещё одного ребёнка. Большего счастья я не испытывал.       Я рассмеялась, слёзы текли по щекам, смешиваясь с радостью, что разливалась по телу, смывая усталость.       —Деймон… это чудо! После всего, что произошло…       — Да, любовь моя. Но ты должна отдыхать. Лекарь сказал, никаких волнений, постельный режим. Я больше не позволю тебе рисковать. Ни тобой, ни нашим ребёнком.       — Только… скажи, что это значит для нас? Пророчество…       Он покачал головой.       — Мы поговорим об этом потом. Не думай ни о чём. Можешь поспать, а я буду тут, с тобой. Никто тебя не побеспокоит.       Я вздохнула, соглашаясь с ним. У нас ещё будет время разобраться с этим. Мы можем найти Алис Риверс и расспросить её о том, что она имела ввиду. Но сейчас и вправду во мне было не так много сил, чтобы вернуться к делам. Нужно позволить себе отдохнуть подольше, пока есть такая возможность. Ведь самое сложное осталось позади, ведь так?

***

      В те дни, пока я восстанавливалась, мир вокруг казался замедленным, как будто снег, что продолжал падать на лагерь, укрывал не только землю, но и замедлял время. Боль в животе утихла благодаря отварам лекаря, что заставляли меня морщиться, но послушно глотать каждую дозу.       — Вам необходим полный покой, Ваше величество, — твердили мне. — Никаких волнений, постельный режим, лёгкая пища — бульоны, хлеб, травяной чай. И исключаем прогулки, пока кровь не остановится полностью.       Я следовала наставлениям, хоть и сгорала от нетерпения. Лежать в шатре, прислушиваясь к звукам лагеря за пологом, порядком надоело. Деймон практически не отходил от меня, его присутствие было лучшей опорой. Приходилось уговаривать его хотя бы не забывать про себя и собственное здоровье, чтобы он ел и спал, а не охранял меня, как дракон своё сокровище в пещере.       Он сидел подле постели, держа мою руку.       — Ты сильная, Ниса, — говорил он, с трепетом целуя мои пальцы. — Наш ребёнок будет таким же.       Эти слова грели душу, но и пугали — беременность после всего казалась чудом, хрупким, как лёд. За эти несколько дней, пока я набиралась сил, Деймон, не давая себе отдыха, взял на себя командование поисками. Пастырь и Боррос Баратеон были схвачены — эта новость пришла ко мне на второй день, когда я уже могла сидеть в постели, опираясь на подушки.       — Они подкупили нескольких глупцов, — рассказал Деймон, сидя у моего ложа. Его голос был низким, не скрывающим презрения: — Из простых солдат и даже моих золотых плащей. Эти ублюдки прятались в руинах, избегали патрулей, питались тем, что крали или получали от предателей. Но я догадался, что среди моих людей завелись крысы. Город они покинуть не могли: все ворота под охраной, драконы патрулируют небо. Я вычислил этих предателей быстро. На допросе они во всём признались. Двое из золотых плащей уже висят на стенах, как предупреждение всем остальным, что бывает за предательство.       Я почувствовала прилив гордости за своего мужа. Обоих, Пастыря и Борроса, бросили в темницу Красного замка, в каменные мешки третьего яруса, где тьма и сырость ломают дух быстрее, чем цепи. Они будут ждать моего вердикта после официальной коронации в тронном зале, когда я наконец взойду на Железный трон как законная королева.       Беспорядок и разрушения в Королевской Гавани более менее расчистили. Наши люди работали день и ночь, разгребая завалы, туша последние очаги пожаров, убирая тела. Снег помогал, укрывая руины белым покрывалом, но работа будет продолжаться каждый день и после моего восхождения на трон, чтобы вернуть городу его былую красоту — улицы, где снова зазвучит смех торговцев, сады, где расцветут цветы, гавань, полную кораблей. Но до коронации необходимо было решить ещё несколько не менее важных дел. Возвращение на Драконий Камень и так слишком сильно затянулось. Каждый день был мукой, когда вся моя душа желала воссоединиться с сыном, которого я не видела словно целую вечность. Рэйкар… Мой маленький дракончик, с его серебряными волосами и серыми глазами, что смотрели на меня с безграничной любовью. Я представляла, как он бежит ко мне, как его ручки обнимают шею, и слёзы наворачивались на глаза. А Рейнира, Джекейра, Лейнира, Айрис? Они ждали меня. Я всех хотела увидеть.       Через несколько дней, когда лекарь наконец позволил, я встала на ноги. Слабость ещё была, но я строго следовала лечению, пила отвары, ела лёгкую пищу, и силы возвращались.       — Вы можете идти, Ваше величество, — сказал лекарь, внимательно осматривая меня. — Но помните про осторожность. На данный момент рекомендую меньше летать, это может напрягать ваше тело. Повремените с этим на какое-то время.       Коронация подождёт, а семья — нет. Мы с Деймоном решили лететь на Драконий Камень на наших драконах, Мираксе и Караксесе. Деймон был настойчив в своей заботе, предлагая мне лететь с ним в седле, но я отказалась. Мне было невыносимо все эти дни без полёта на моём друге.       Полёт был волшебным. Холодный ветер хлестал по лицу, снег кружил вокруг, как белые лепестки, a внизу проплывали сверкающие льдом холмы, реки и залив. Миракс ревел, его крылья рассекали воздух, и я чувствовала его силу, его радость, как свою — мы были едины, кровь дракона в венах пела. Деймон летел рядом, и мы обменивались взглядами, полными любви, что пережила множество трудностей.       Драконий Камень возник из тумана — чёрный, как ночь, замок на вулканическом острове, где дым смешивался со снегом, создавая призрачный пейзаж. Мы приземлились на площадке. Стража склонилась в поклоне, их лица засияли радостью:       — Королева вернулась!       Я спрыгнула, игнорируя слабость, и побежала к воротам, где меня уже, оказывается, ждали. Ко мне навстречу бежал Рэйкар — немного подросший, с серебряными волосами, развевающимися на ветру. Его ручка вырвалась из хватки Айрис, что держала его за руку.       — Мама! — крикнул он, и я припала на колени, крепко обнимая его и прижимая к груди, чувствуя его тепло, сердцебиение, что билось в унисон с моим.       Слёзы текли по моим щекам, не переставая. Я целовала его лицо, всё, до чего могла дотянуться, — щёки, лоб, носик — гладила по голове, запуская пальцы в мягкие волосы, шепча:       — Мой мальчик… мой дракончик… Мама вернулась, я здесь…       Он обнял меня за шею и тоже заплакал. Это был трогательный момент. Время застыло, мир вокруг перестал существовать для нас. Слёзы смешивались, любовь переполняла, смывая всю боль войны. Деймон подошёл чуть погодя, и положил руку Рэйкару на макушку, взлохмачивая его волосы — жест нежный, но мужской, полный отцовской гордости. Рэйкар взглянул на него сначала нахмурившись — бровки сдвинулись, прямо как у маленького Деймона, — потом порывисто обнял и его со словами:       — Папа, я знал, что ты говорил неправду! Ты вернул маму, как я и верил!       Я непонимающе смотрю на Деймона, молчаливо спрашивая: «О чём он говорит?», а Деймон лишь отвёл глаза, будто смутившись, и ответил мне также молчаливо «Расскажу наедине». Я не стала прожигать в муже дыру из-за всех этих недомолвок, потому что сейчас самым главным было наше воссоединение, а вопросы можно отложить на потом. Он прекрасно меня знает, как и мою настойчивость, ему всё равно не уйти от разговора.       Я стояла на коленях, обнимая Рэйкара, чувствуя, как его маленькое тело прижимается ко мне, его ручки цепко обвивают шею, а слёзы капали на моё плечо, смешиваясь с моими собственными.       — Мама, мама, — шептал он, голос дрожащий, полный детской радости, что разрывала сердце на куски после долгой разлуки.       Я гладила его по спине, вдыхая запах его волос — морской ветер, соль и детская невинность, что напоминала о мирных днях на Драконьем Камне.       — Я здесь, мой мальчик, — бормотала я, целуя его макушку. — Мама вернулась и никогда больше не уйдёт.       Он отстранился слегка, его глаза, зеркало моих, блестели слезами, но улыбка расцветала на лице, как рассвет над морем. Айрис стояла рядом, её глаза тоже были мокрыми, руки сцеплены на животе. Затем я увидела Рейниру.       — Рейнира! — выдохнула я, вставая, всё ещё держа Рэйкара за руку, и мы бросились друг к другу, обнимаясь крепко, как в те дни, когда были детьми, бегающими по садам Красного замка. Её объятия были тёплыми, родными, пропитанными ароматом лаванды и соли моря.       — Вэй… ты жива, ты здесь, — шептала она, её голос дрожал, руки гладили мою спину. — Я думала, что потеряла тебя навсегда. Как ты выжила?       Я отстранилась, глядя в её глаза.       — Чудом, Рейнира. Боги… боги дали второй шанс.       Мы обнялись снова, смеясь сквозь слёзы. Рэйкар тянул меня за подол, требуя внимания. Потом вслед за Нирой появилась Джекейра.       — Тётя! — крикнула она, бросаясь ко мне. — Мы все молились за тебя. Драконий Камень был совсем безжизненным без тебя.       Я обняла её в ответ.       — Джекейра, моя дорогая, ты выросла… Такая сильная.       Наконец, Айрис — верная служанка, что была мне как сестра, подошла ближе, её глаза блестели слезами.       — Госпожа… — надломленно прошептала она, и я обняла её, чувствуя пронизывающую её дрожь.       — Айрис, спасибо, что берегла Рэйкара. Ты часть семьи.       Она всхлипнула:       — Я верила, что вы вернётесь. Боги услышали наши молитвы.       Деймон сообщил Рейнире, что Лейнор остался в Королевской Гавани вместе с Корлисом, который привёл свой флот к берегам Черноводной: величественные корабли Веларионов теперь охраняли бухту, их паруса с морским коньком горделиво развевались на ветру.       Рейнира кивнула, её глаза потускнели от тоски — конечно, ей хотелось увидеть своего мужа, обнять его, но она понимала необходимость его присутствия там.       Потекли впервые за долгое время спокойные, полные счастья дни. Мы снова были все вместе — завтракали и ужинали в зале, где огонь в камине трещал, отгоняя холод, смех Рэйкара эхом отражался от стен, Рейнира рассказывала o делах острова, Джекейра делилась своими успехами как всадницы, Айрис всюду хлопотала, как и всегда. Я гуляла по замку, чувствуя в сердце невероятное тепло от новой жизни внутри.       В один из этих дней утро было ясным. Снег искрился на солнце, искрясь тысячами крошечных бриллиантов под лучами, что пробивались сквозь облака, окрашивая остров в серебристо-белый свет. Я отпустила Рэйкара гулять снаружи замка, недалеко от берега. Он так просил, а я не могла отказать после дней разлуки. Он бегал по пляжу, его маленькие сапожки оставляли следы на снегу, смешанном с чёрным вулканическим песком, смех звенел, как колокольчик. Его маленькая фигурка в плаще казалась такой уязвимой, но Айрис была с ним, держа за руку.       — Не уходи далеко, мой дракончик! — крикнула я сверху, но он только махнул рукой, полный детской беззаботности.       Я стояла на стене, наблюдая за ними со стороны вместе с Деймоном. Мой муж облокотился спиной и локтями o каменный парапет, морской ветер трепал его распущенные серебряные волосы, и, с усмешкой глядя на меня, говорил со мной o разных вещах, что происходили с ним и моим отцом в детстве.       — Знаешь, Ниса, Визерис и я в детстве были неразлучны, как ты и Рейнира. Он не рассказывал вам, как мы пытались украсть яйца из драконьей пещеры? Визерис, бедняга, всегда был осторожным. Он остановился у входа, бормоча что-то о гневе богов, а я ринулся внутрь и чуть не сгорел. Но яйцо я схватил. Только оно оказалось пустым! — смеялся он, его глаза были полны воспоминаний давних лет.       Деймон выглядел расслабленным и по-настоящему спокойным. Я беззаботно смеялась, но где-то и скептически воспринимала его слова, качая головой:       — Ты точно приукрашиваешь, Деймон. Отец бы даже не согласился на такое, я уверена!       Его усмешка стала мягче, в глазах мелькнула грусть — глубокая, как морская бездна, что редко прорывалась сквозь его броню.       — Визерис… он был хорошим братом. Всегда пытался меня защитить, даже когда я не заслуживал. Он покрывал меня перед отцом после наших проказ. Я скучаю по нему, Ниса. По тому времени, когда мы были просто мальчишками, а не королём и бунтарём. Он ушёл слишком рано, оставив этот хаос… Но, боги, как он любил Рейниру и тебя. Вы его гордость.       Голос Деймона дрогнул и он отвёл взгляд к морю, где волны бились о скалы, и я увидела, как его пальцы сжались на парапете. Грусть по умершему брату, моему отцу, была как открытая рана, скрытая под маской силы. Я коснулась его руки, переплетая наши пальцы:       — Он гордился бы нами обоими сейчас. Мы продолжаем его дело.       Деймон кивнул, в его глазах блеснула слеза, быстро смахнутая ветром — редкий момент уязвимости.       Мир казался спокойным, ветер ласкал кожу, а внизу Рэйкар собирал ракушки, смеясь с Айрис, но внутри меня росло неясное беспокойство — предчувствие, что вот-вот что-то должно произойти. Ветер донёс обрывок смеха сына, и я улыбнулась, но тут вдруг раздался крик внизу — резкий, полный ужаса.       Я наклонилась через парапет, пытаясь разглядеть, что произошло. Внизу, у берега, внезапно появился золотой дракон, a с него спрыгнул до боли известный мне силуэт в оборванных лохмотьях и спутанными серебряными волосами до плеч. Эйгон! Его бледное и осунувшееся лицо исказилось от ярости, глаза горели безумием. Он направился быстрым шагом прямо к нашему сыну, которого Айрис, пытаясь защитить, задвинула себе за спину. Она закричала:       — Нет! Не приближайтесь!       Он оттолкнул её в сторону без особого труда и схватил Рэйкара за руку.       — Мама! Папа! — закричал Рэйкар.       Мир в одночасье для нас пошатнулся. Мы с Деймоном сорвались с места, объятые диким страхом. Сердце ушло в пятки, ноги несли меня вниз по ступеням, камень скользил под сапогами. Деймон вырвался вперёд, его меч сверкнул, выхваченный из ножен, голос прогремел:       — Ублюдок! Отпусти его!       Я спотыкалась, но продолжала бежать. Страх сжимал горло, как железная рука. Спустившись вниз, мы ступили на берег. Снег хрустел под ногами, море ревело, солёные брызги летели в лицо. Мы с Деймоном старались не поддаваться страху, думать трезво, оценивая ситуацию.       Эйгон прижал Рэйкара к себе, одной рукой зажав рот нашего сына, а другой приставил нож к его горлу. Лезвие блестело, прижимаясь к нежной коже, где пульсировала жилка.       — Заткнись, не рыдай! — прорычал он со злобой, и Рэйкар замер, глаза его были полны ужаса, а по щекам начали течь слёзы.       За каждое такое слово, обращённое к моему сыну, я хотела лично выколать глаза этому монстру, вырвать язык, но нужно было понять, для чего он здесь — один, без армии, отчаянный, как раненый зверь. Ведь он мог сбежать и больше никогда не возвращаться.       Я подошла ближе, как Эйгон сразу рявкнул:       — Ни шагу дальше, или я его прирежу!       Я послушно замерла, переводя взгляд то с сына, — его глазки умоляли без звука, — то на Эйгона, безумного и дёрганного. Нельзя было быть уверенным наверняка, что он может вытворить в таком состоянии.       — Что тебе нужно? — спросила я, глядя ему прямо в глаза.       Эйгон криво усмехнулся, его губы растянулись, обнажив зубы:       — Ты прекрасно знаешь, что Железный трон мой по праву! Тебе известно о пророчестве? Ну, конечно вы не могли знать, потому что особенным всегда был я. Я Обещанный принц, спаситель от холода и мрака! Ты же никто, узурпаторша! Поэтому править должен я!       Деймон рядом со мной едва сдерживал себя. Его глаза полыхали огнём ненависти, и он сквозь зубы прорычал:       — Ты достоин только гнить в земле с червями, щенок!       Эйгон цокнул языком, его нож прижался ближе к горлу Рэйкара, заставив сына всхлипнуть, и кровь — крошечная капля — показалась на коже.       — Дядя, не стоит говорить таких слов, иначе моя рука может и дрогнуть «случайно», — с улыбкой сказал он, красноречиво указывая на прижатый к шее ребёнка нож.       Один неверный шаг, и мой сын… Нет, только не он.       — Ты проиграл, Эйгон, — сказала я. — По закону королева теперь я, столица под нашим контролем. Твои союзники повержены, мать и дед в темнице. Отпусти нашего сына. Он ни в чём не виноват. И тогда… мы позволим тебе уйти.       Эйгон рассмеялся хрипло, надтреснуто.       — Нет, так не пойдёт, сестра, — последнее слово он выделил особым тоном, язвительным. — Ты отдашь корону и город мне, и тогда я отпущу ваше мерзкое маленькое отродье. Условия более чем ясны, верно? Если он вам дорог, вы сделаете правильный выбор.       Деймон шагнул вперёд, его меч сверкнул, голос угрожающий, как рёв дракона:       — Ты не успеешь и шага отсюда ступить. Попробуй воплотить свою угрозу и узнаешь, что я с тобой могу сделать…       Эйгон усмехнулся шире, Рэйкар пискнул от боли, и страх пронзил меня ещё сильнее. Я почувствовала, как время будто замедляется. Ветер стихает, волны замерли, мир сузился до этой сцены на берегу, где жизнь моего сына висела на волоске.       — Эйгон, — начала я, пытаясь возвать к тому, что, возможно, осталось в нём от брата, от мальчика, которого я знала в детстве, до того, как интриги Отто и Алисенты сломали его. — Разве ты никогда не понимал, что тобой всего лишь управляли? Ты не имел своего мнения в вопросах власти, всё решали за тебя. Твой дед, мать, советники. И так было ещё до того, как тебя короновали. Ты не хотел брать в жены Хелейну — она была твоей сестрой, ты видел в ней только ребёнка. Они заставили вас обоих, сказали, что это для укрепления династии. Хелейна тоже не хотела выходить за тебя. Это вам обоим испортило жизнь, которую вы могли прожить иначе — свободно, без этой вынужденной связи, что принесла только боль. Всё могло быть по другому со всеми нами. Нам бы не пришлось пытаться убить друг друга…       Я осторожно шагнула ближе, видя, как его рука дрогнула, а нож слегка отодвинулся. Но Рэйкар всё ещё был в его хватке.       — …я знаю, что ты не хотел быть королём. Ты предпочитал свободу. Когда все вокруг твердили другое, ты и сам в это поверил. А рассказанное пророчество только подкрепило эту веру. Ты вряд-ли веришь, что отец мог бы изменить своё мнение лишь перед самой своей смертью и лишь в присутствии Алисенты, когда так долго отстаивал Рейниру в качестве наследницы. Это ложь, что они рассказали тебе, чтобы управлять, как марионеткой.       Эйгон замотал головой, его лицо исказилось яростью, глаза вспыхнули, как у загнанного зверя:       — Замолчи! Прекрати нести эту чушь, ты ничего не знаешь!       Я видела трещину в его броне — сомнение мелькнуло в глазах. И я продолжила говорить, не сбавляя усилий:       — Ты ещё можешь выбрать другой путь, Эйгон. Отпусти моего сына. Мы можем закончить эту войну, но не так, не ценой крови ребёнка.       Мне казалось, что в какой-то момент удалось его переубедить, однако Эйгон так и остался стоять на своём. Его усмешка вернулась, а мне сделалось очень горько.       — Нет, сестра. Я увезу вашего ублюдка с собой, и тогда может вы отдадите мне всё на блюдечке — трон, город, корону. Что скажешь? Или смотрите, как он истечёт кровью здесь, на этом проклятом острове!       Но не успел Эйгон ничего сделать — не успел сдвинуться, утащить Рэйкара к дракону или вонзить нож, — как мимо меня стремительно пролетела Тёмная Сестра, валирийский клинок Деймона, блеснув на солнце, как молния, вонзившись прямо в открытый глаз Эйгона, пробив его череп насквозь с противным хрустом кости и плоти. Вместе с этим раздался полный боли вскрик Солнечного Огня. Он заметался по берегу, не решаясь приблизиться. Не понимал, почему перестал чувствовать своего всадника. Эйгон медленно моргнул — один раз, два, — хрипя. Кровь хлынула из раны, его тело дёрнулось, как у марионетки с обрезанными нитями. Рэйкар выскользнул из-под его руки, когда хватка ослабла, бросившись ко мне. Его маленькие ножки неслись по снегу, лицо бледное, в слезах:       — Мама!       Я тут же прижала его к себе, обнимая крепко, прижимая голову к груди, чтобы он не видел, шепча:       — Всё хорошо, мой родной, никто тебя больше не тронет.       Его тело дрожало, всхлипы разрывали сердце, но он был жив, в моих руках, и это было всё, что имело значение.       Изо рта Эйгона потекла кровь — густая, пузырящаяся, — он отступил назад, ноги подкосились, и он рухнул на песок, тело конвульсивно дёрнулось, глаза уставились в небо. Деймон подошёл к нему спокойным шагом с маской холодной ярости, схватился за эфес меча, торчащего из головы, и выдернул его с противным мокрым звуком, как будто вытаскивал корень из земли. Кровь брызнула, окрасив снег вокруг. Затем, обернувшись к нам, бросил через плечо:       — Не смотрите, — не смотря на твёрдый и холодный голос, в глазах была забота. Я отвернула лицо сына, прижав его голову к своему плечу, шепча: — Не смотри, милый, закрой глазки.       Сама же не стала отворачиваться, не могла — хотела увидеть конец этого кошмара, конец Зелёным, конец угрозе. Деймон занёс меч и одним мощным ударом отрубил голову Эйгона. Лезвие вошло в шею с хрустом, кровь хлынула фонтаном, голова покатилась по снегу, оставляя алый след. Глаза его всё ещё открыты, полные удивления и боли. Тело дёрнулось в последний раз и застыло, снег вокруг пропитался красным, как на поле битвы. Я стояла, прижимая Рэйкара, слёзы текли по моим щекам, но в душе было облегчение.       Конец. Наконец-то конец.