4. Иноуэ Орихиме

      Глядя на Иноуэ Орихиме, в Дзю-о-тё никто бы не смог догадаться, что она пережила. Веселая, забавная, странная; Химе любила смешивать невообразимые продукты в готовке, смотреть передачи про экстрасенсов и рисовать гигантских роботов, ей снились диковинные сны, она не стеснялась говорить прямо о том, что думает, и большинство шинигами считали ее везучей душой: попала под машину, не более.       Со стороны Иноуэ казалась также не самой компетентной — ее беспечность и легкомысленность выдавали заранее слабое в дуэте звено, однако недооценивающие Химе очень сильно ошибались; в чем-то ей действительно повезло, но не в легкой смерти.       Джад Перкинс был единственным, кто знал правду об Орихиме — о том, как она жила до того, как он взмахом косы забрал ее душу, и Перкинс поражался тому, что эта девушка все равно улыбается, смеется и до сих пор сохраняет в себе столько жизни и теплого света. Он бы на ее месте так не смог.       Ее отец был дьяволом, а мать — шлюхой. В их доме не переводились алкоголь и наркотики. Мать не скрывала, что торгует телом, отец распускал руки, когда напивался. Если маленькая Орихиме плакала, они ее били, и легко убили бы, но ее защищал брат — он был намного старше, и при особом стечении обстоятельств мог быть даже ее отцом. Дождавшись восемнадцатилетия, Иноуэ Сора сбежал из дома вместе с маленькой сестрой, сам воспитывал ее, и у нее могло быть все хорошо, но, когда Химе исполнилось семнадцать, Сора погиб — и тогда она не выдержала.       Первый и последний раз Орихиме не выдержала. На ее предплечьях остались шрамы от глубоких порезов — она могла их свести, но не захотела.       Перкинс помнил, как впервые увидел эту девочку: кухню заливал солнечный свет и кровь, а она растерянно вертела головой, не понимая, что произошло. Потом увидела свое тело, увидела его… и, когда увидела его — улыбнулась. Неловко, рассеянно, но, черт возьми, улыбнулась.       — Я… — смущенно сказала, встав на ноги, — я все-таки это сделала. Я не хотела. Это было помешательство. Нервный срыв… состояние аффекта. Я не хотела… но я не могу вернуться назад, так?       — Не можешь, — выдавил Перкинс. — Но ты… ты можешь стать шинигами.       — Правда? — и снова заулыбалась. — Богом смерти?       — Скорее, просто смертью. Только ты же понимаешь, что это значит? Это значит, — он показал ей косу в своей руке, — убивать.       — Да, — помрачнела она. — Убивать. Я никогда не хотела убивать. Я хотела лечить. Я хотела поступить в Токийский университет на врача… может, даже не провалила вступительные. Какая теперь разница.       Действительно. Перкинс не знал, что ей сказать.       — Но, — она закусила щеку изнутри, — я все равно… это ужасно прозвучит, да? Но я все равно хочу стать шинигами. И это не потому, что я в шоке. Хотя я в шоке, но из-за шока говорю с вами спокойно, а не бьюсь в истерике. Отчасти шок полезен, вы так не думаете? Я просто… хочу жить. Хотя бы так. И я знаю, что меня вряд ли ждет Рай или Ад… или Сора. Я верю в реинкарнацию, но я могу родиться кем-то другим. Кем-то, кем быть мне не понравится. Например, таким человеком, как мой отец. Я хочу жить, и жить собой… я много болтаю, да?       — Нет, — Перкинс усмехнулся краем губ. — Это потому, что у тебя шок.       — Да, — кивнула она. — Именно поэтому.       — Значит, не Рай, не Ад, и не реинкарнация? Хочешь быть шинигами и быть собой? Даже несмотря на то, что ты, врач, будешь убивать людей, а не спасать?       Она снова кивнула, кусая губы.       — Быть собой — это быть кем?       Она подняла глаза — карие, ясные, большие. В них отражался свет — или они источали его.       — Иноуэ Орихиме.       — Джад Перкинс, — представился он, протянув руку. Она в ответ доверчиво протянула ему ладонь.

***

      Когда она проходила обучение, Джад сразу взял Химе под свою опеку; чем-то неуловимо он напоминал ей Сору, хотя Сору не мог заменить никто, но Перкинс возился с ней, терпеливо показывая, как надо управляться с косой и кольцом, и так же терпеливо выдерживая ее срывы.       Забрать первую в своей карьере душу миссис Греты Джонс, девяностолетней старушки, Орихиме было легко; полуслепые глаза той уже видели вечность, она прожила на свете долгую, полную событий жизнь, насыщенную и плохими, и хорошими вещами, она ни о чем не жалела и была готова к переходу в иное состояние, поэтому юную шинигами встретила едва ли не с улыбкой. Но потом, когда душа ее растаяла, в комнату вошла девочка. Внучка. Не понимая, что произошло, не видя Химе, она подошла к бабушке, тронула за плечо, позвала:       — Ты спишь? — и, не услышав ответа, изменившись в лице, схватила ее за запястье, трогая пульс. Орихиме замерла; Перкинс предупреждал ее: сразу уходи, но она не могла заставить себя уйти. Будто оцепенела.       — Бабушка… — глаза девушки стали страшными. Полными боли, отчаяния и такой пустоты, что Химе вздрогнула. Мельком подумала: у нее были такие же. Такие же глаза, когда она узнала про гибель Соры.       Она совершает благодеяние, говорил Перкинс. Люди все равно умирают, ибо так устроен мир, а шинигами помогают их душам найти правильный путь. Из его уст это звучало очень складно, так, что Химе почти вообразила себя ангелом смерти, но, видя лицо девушки, потерявшей родного человека, затем слыша ее рыдания, понимала: может, для старушки она и совершила благодеяние, но не для тех, кому та была дорога.       Какой-то шинигами точно так же забрал Сору. Забрал, не предложив ему стать одним из них, как Джад предложил Орихиме — а Сора бы согласился, она не сомневалась. Согласился бы, чтобы присматривать за ней, и тогда не позволил бы ей себя убить.       Орихиме не совершала благодеяния. Она убивала людей. Она разлучала родных и любимых.

***

      Когда она вернулась в Дзю-о-тё, на ней лица не было, и Перкинс тут же проследовал за ней — не мог оставить одну. Чувствовал себя ответственным за нее, хотел, чтобы у нее все получилось, чтобы она нашла новый смысл бытия; некоторые шинигами не любили использовать применительно к себе слово «жизнь», некоторые не воспринимали термина «существование», а Джад нашел для себя золотую середину, думая, что это — бытие. Они не живы, но и не мертвы, они мыслят, следовательно, существуют.       — Химе, — позвал он, пока та не вошла в свою комнату. — Как ты справилась?       Ее руки дрогнули, заметил Джад, но, обернувшись к нему, она улыбнулась — натянуто, но улыбнулась. Вечно она улыбалась. Джад этого не понимал — зачем улыбаться, если хочется плакать или злиться, зачем прятать все эмоции за улыбкой и никогда не просить ни помощи, ни поддержки, если может получить это в любой момент.       — Хорошо, — заговорила жизнерадостно, но тоже натянуто. — Я забрала душу. Все прошло без осложнений.       — Точно? — нахмурился Перкинс.       — Точно.       Дверь за Орихиме поспешно захлопнулась; обычно она всегда желала спокойной ночи или говорила «увидимся», если прощалась не на ночь. Перкинс неслышной тенью подошел к двери, прислушался — она всхлипывала. Тихо, стараясь сдерживаться даже наедине с собой.       Подавив желание ворваться без стука, что было бы верхом неприличий, Джад ушел.

***

      Утром Орихиме была в порядке — без синяков под глазами, идеально причесана, со своей неизменной улыбкой, но Перкинс знал, что она плакала всю ночь. Хотел поговорить с ней, но она сама к нему подошла — нервно дергала длинный рукав и кусала губы.       — Джад, — спросила тихо, — вы можете меня убить?       — Убить? — опешил он. Всего ожидал, любого вопроса, но не этого.       — Да! Убить! — в ее голосе прозвенело отчаяние. — Я не справилась! Я соврала!       — Почему же соврали? Я проверил документы — на всякий случай, чтобы избежать ошибок. Душа миссис Джонс отправилась в Рай. Вы сделали все, как надо.       — Нет, — она мотнула головой. — Я не потому не справилась. Я… Джад, я… я понимаю, насколько жалко это звучит. Я понимаю, что нельзя сначала говорить одно, а потом отступаться от своих слов. И я все еще хочу жить. Но это эгоистично. Ради собственной жизни убивать других — это эгоистично. И я… я не могу. Я не стану. Убейте меня.       — Химе, — Джад поперхнулся — настолько опустошенно звучала эта просьба. — Я не стану вас убивать. И не смогу. Вы шинигами, убить вас по ряду причин затруднительно. Вы сами убедилась, что наши тела быстро регенерируют, разве что нас…       — …ранил демон! — донесся обрывок крика из холла. — Сюда, скорее все сюда!       Забыв о желании умереть, Химе бросилась на крик, Джад — за ней. В просторном холле в самом центре стоял Дэниэл Саммер, держа на руках Софию Гарсиа — оба были шинигами, с обоими Орихиме была более-менее знакома. Дэниэл любил Софи, и она отвечала взаимностью, но теперь истекала кровью у него на руках.       — Какая-то тварь призвала демона! — у Саммера в голосе была не злость — страх. — А Софи оказалась близко… и я не успел… я не успел… — он сжал зубы, глотая слезы.       Перкинс застыл соляной статуей: если яд демона проник в кровь Софии, то спасти ее было уже невозможно. Химе остановилась рядом.       Никогда еще она так сильно себя не ненавидела.       Она была врачом. Она была прирожденным врачом, пусть не имела диплома и возможности его получить. Лишь глянув на рану Софи, она знала, что нужно делать — что можно было бы сделать, будь это не яд демона. Будь Софи человеком. Будь Химе живой.       Но она не была. Ни одна из них.       «Я могу только смотреть».       Заколки — детские, простые, в виде голубых цветочков, которые она носила, не снимая, вдруг блеснули, но заметил это один Перкинс — боковым зрением.       «Я так хочу помочь ей. Помочь всем».       Заколки сверкнули снова; Джад понял — не показалось.       «Будь проклята моя беспомощность! Как же бы я хотела иметь силу… не чтобы убивать…»       Заколки вспыхнули голубым сиянием, на миг ослепив всех в холле. Дэниэл крепче прижал к себе Софию. Перкинс инстинктивно отшатнулся от Химе — ее тело окутал свет. Тот самый, который он видел в ней с самого начала. Рыжие волосы взметнулись вверх от несуществующего ветра, глаза широко распахнулись, но видела она не коллег.       — Иноуэ! — вскрикнул Джад. Хотел дотронуться до нее, попытаться вернуть обратно — вдруг одержима? Но свет погас так же мгновенно, как вспыхнул. Орихиме моргнула, встряхнула головой, как будто проснулась ото сна, и неожиданно для всех скомандовала Саммеру:       — Положи ее! Положи на землю! — командные нотки в доселе нежном голосе так удивили его, что он безропотно опустил Софи на пол, хотя думал, что никто и ничто не заставит его выпустить ее из рук. Орихиме упала на колени рядом с лежащей и вскинула руки над раной. Из ладоней хлынул рыжий свет, окутывая тело Софи, сосредотачиваясь над поврежденным участком.       — Что ты делаешь?! — Дэниэл почти оттолкнул Химе, но Джад успел раньше, перехватив его руку. Зашипел:       — Не тронь ее! Она лечит! — точно не знал, но был уверен: лечит. Этот свет, льющийся из ее рук, мог быть только спасительным, этот свет был самой жизнью… как иронично: жизнь в руках смерти. Или наоборот, правильно; не зря когда-то древние люди молились богам, которые отвечали одновременно за рождение и смерть, ибо одно истекает из другого, ибо одно не может без другого, как свет без тени.       Прошло пять минут, или час, или тысячелетие — и Химе убрала руки. Страшной раны на теле Софи больше не было — словно не было вовсе. Ее ресницы дрогнули, она медленно открыла глаза; всхлипнув, Дэниэл упал на колени рядом с ней, крепко прижимая к себе. Химе встала, не дожидаясь помощи Перкинса.       — Что это было? — спросил он.       — Это… — Химе поднесла руку к заколке справа — она носила их по обеим сторонам головы. — Это… кажется, я… больше не хочу умирать. Простите меня за эту слабость, Джад. Больше не повторится.