Глава 1

      Новый кабинет Гордеевой нравится: шире, свободнее, светлее. Нигде не отколупывается старая голубая краска, не скрипит видавший лучшие времена стул. Да что уж там, даже под ножку стола не просится сложенная вчетверо бумажка — и так гордо стоит не шатаясь. Любовь Андреевна устало откидывается на неширокую спинку и прикрывает глаза. Вдыхает морозный воздух и расплывается в улыбке — форточка, как и прежде, на проветривании. Выгоняет всех лишних, не приспособленных к холоду.       Но покой всё же нарушается. Пищит рабочий телефон. Мерцает красный огонёк. Пропускной пункт.       — Гордеева, слушаю.       — Товарищ Полковник, тут эта, Лёшина, — мужчина на проводе кашляет и мнётся. Она по голосу это слышит. И потому, что представляет, какой эффект Розали возымела у простого служащего. — Говорит...       — Любовь Андреевна, не могу больше, спрячьте, — Розали слышно так, что Гордеева трубку от уха отрывает.       — Гражданочка... — и шелест отбираемой трбуки.       Любовь Андреевна улыбки не сдерживает, однако отвечает нарочито деловым тоном:       — Паш, пускай, ко мне идет, — поддевает ноготком присланное приглашение на свадьбу и добавляет: — А кто ещё спросит Гоцмана, так нет его. Понял?       — Так точно.       Понимает и Любовь Андреевна беду еврейской свекрови. Ауриэтта Рудольфовна сорвалась с моря сразу же, как узнала дату бракосочетания. Да не одна собралась, а со всеми родственниками, которым майор всегда был примером слаженного и порядочного сына. Любящего, прежде всего, свою маму. И в любовь эту ну никак не входила забугорная невестка со строптивым характером.       — Задушу, — характер этот Розали показывает с порога. Заходит в кабинет, как в свой собственный и садится на небольшой диванчик. Дёргает, правда, носом и тут же пересаживается в кресло. Тактично делает вид, что не замечает сброшенных запонок своего "брата". — Пришла к нам с сумками. С вот такими!       Девушка прерывается и разводит руки в стороны. Гордеева даже поперхнулась от неожиданности: никогда не видела Розали такой эмоциональной.       — Роза, говорит, поживу с вами, — вампирша кривится, не нравится ей прозвище свекрови. — Говорит, я плохо за Львёшей ухаживаю.       — Мамы они всегда так, — вставляет Гордеева. Розали, может, и права, но тетю Риту она уважает. Хотя бы потому, что такого замечательного мужчину вырастила.       — Это сущий дьявол, а не мама, — пыхтит блондинка, не обращая внимания на замечание. Качает длинной ногой в тонких колготках, едва не задевает носком сапога дверцы шкафа. — Кухню разворошила, ванну снесла. Нет ничего моего там теперь. Ни-че-го.       — А ты чаем угощала? — Любовь Андреевна косится на фоторамку. Смотрит в мягкие голубые глаза и вспоминает, как поддалась на провокационный улун. В груди сразу теплеет.       — Так она сказала, я не так завариваю!       — А как ты завариваешь?       — Ну... — Розали губу закусывает. По взгляду Полковника понимает, что и вправду что-то сделала не так. — В пакетиках. А потом в микроволновку.       Тут удивляется даже Гордеева. Открывает рот и нервно теребит пальцами верхнюю пуговицу рубашки. От такого кощунства ей кажется, что воздуха в комнате резко поубавилось.       — Так у Гоцмана же гастрит.       — И вы туда же! — Розали громко цокает и обидчиво хмурит брови. И без того длинная нога становится ещё длиннее, когда девушка заносит её, чтобы встать с размахом. — В порядке он будет. После свадьбы ведь уже...       И замолкает. Молчит и Любовь Андреевна. Слышно только, как завывает ноябрьский ветер: надрывно, будто оплакивает что-то. Такое даже перебивать не хочется, потому и молчат обе. Каждый думает о неизбежном. Гордеева косится на папку с отпускными. Где-то внутри лежит и заявление майора об увольнении по собственному. Его, правда, ещё никто не видел, но от этого лишь горестнее становится: пропадёт Лешка. Для всех пропадет. А потом и сама Гордеева.       Розали возвращает себе сосредоточенное выражение лица чуть быстрее, чем Полковник. А всё потому, что к ним в кабинет направляется начальство. И хоть оно и может заходить без стука, но не позволяет. В добавок даже спрашивает:       —Любовь Андреевна, разрешите?       — Михаил Николаевич, входите конечно, — слегка скомкано отвечает Гордеева и тянется к окну, чтобы прикрыть.       Останавливает её мягкий и почему-то домашний голос.       — Оставьте, люблю свежий воздух.       Гордеева улыбается. Смотрит на вошедшего мужчину и кивает. Смотрит и Розали: пристально, прошибающе. Только вот не задевает это московского генерала ни капельки. Всё внимание к другой женщине.       — Розали, ты к Лоре сходи, про чай узнай, — женщина эта мягко намекает на приватность беседы с вышестоящим.       Розали в ответ ничего не говорит, но Любовь Андреевне кажется, что слишком громко стучат каблучки по налакированному паркету, отдаются неуместным обвинением в её сторону. Хотя причину Гордеева понимает. Сама, когда Михаила Николаевича увидела, еле на ногах устояла. Поначалу подумала даже, что и тот вампир. Русский только. Но Лебедев оказался обычным мужчиной. Столичным только: прическа, одежда, манеры, даже запах — и тот московский. Сладко-перечный, заполняющий всё пространство вокруг. От него и вскружило голову тогда Полковнику. Не была она готова к такому приятному — во всех отношениях — руководству. После Васильева и не верила даже. А тут...       — Я к вам вот по какому делу, — а тут мужчина мнётся почти как школьник. Теребит большими пальцами край пиджака. — Алиска же у вас живет?       — Так точно.       — Да я не в приказном порядке, Любовь Андреевна, — Лебедев не садится. Держит дистанцию. Знает, что тема с Селезнёвыми щепетильная. Однако не сказать о них, судя по всему, не может. — Я на днях в Москву на пару дней улетаю, а у меня дочь такого же возраста, а оставить не с кем. Дорогу переносит плохо, вот я и думаю...       Смотрит теперь на неё мужчина почти не веря в то, что она согласится. А всё потому, что такое заявление Гордееву в шок повергло. Крутится мысль об отцовстве генерала очень уж громко. Настолько, что Михаил Николаевич выдает нервный смешок. Ведет ручищею по легкой щетине.       — Да в прочем, могу и с собой, — вздыхает. Не обреченно, не обидчиво. А так, будто извиниться хочет за неуместную просьбу.       — Зачем же таскать, раз не любит? — Любовь Андреевна вскакивает со стула чересчур резко: валится рамка с фотографией прямиком вниз. Торчит в воздухе откидная подставка. — Алиса девочка общительная, а раз возраст один, так и думать нечего.       Мужчина теперь на неё не смотрит. Ласкает взглядом. Тепло-тепло и как-то по-особенному. От такого внимания Гордееву больно бьет короткий сигнал телефона. Настойчиво бьет, ворочается в кармане. На экране высвечивается сообщение: "Жду."       — Спасибо вам, Любовь Андреенва, выручили, — генерал слегка качает головой, прижимая руку к сердцу.       — Да что вы, — отмахивается она, набирая Карлайлу, что уже выходит.       — Тогда не смею задерживать, — Лебедев это переключенное внимание замечает: дергается краешек губ в растерянном движении. От того он заводит руки за спину и неспешным шагом идет на выход. Останавливается, оглядывая не столько кабинет, сколько то, как гармонично смотрится в нём женщина в форме. — Нравится?       — А? — Гордеева же опасливо одёргивает руку от фоторамки. Подняла, погладила пальцем ямочку на бледной щеке. На начальство смотрит чуть краснея.       — Кабинет, — поясняет мужчина.       — Да, да, конечно, — кивает светлая голова так отчаянно, что не сдерживает мужчина своего смеха. Смеется и сама Полковник от нелепости ситуации. Словно школьницу поймали за разглядыванием журнала из запретного киоска. — Спасибо вам, Михаил Николаевич.       — Миша, Любовь Андреевна, — поправляет её мужчина и уходит прежде, чем успевает получить возражение.       А возражать Любовь Андреевне очень хотелось. Как звать по имени должностное лицо — непонятно. И вроде не потому, что нельзя или неприлично как-то. Просто кажется ей, что уж слишком интимно это для работы. Не по-дружески даже. Почему такие мысли в голову крадутся она и сама не знает. Знает только, что не сможет. Что Михаил Николаевич в её голове будет держаться комфортнее и уместнее.       Но то в голове. А на скользком порожке ловит её вполне натуральный Лебедев, вышедший покурить. Сигарета меж зубов ему идет. Не портит, как Вовку. Гармонично смотрится. Особенно с белозубой улыбкой. Так зубы, наверное, только в столицах отбеливают. Здесь о таком даже и не думают.       — Спасибо.       Генерал кивает, но ладони не убирает. Придерживает аккуратно и подводит на безопасный снег, подальше ото льда.       — Курите? — и лишь потом шаг назад. Вытягивает открытый коробок.       — Никак нет, товарищ генерал, — Любовь Андреевна морщит нос, щетинится почти. — Не люблю курящих.       Мужчина ничего не успевает ответить. Отвлекается на хлопок двери. Гордеева оборачивается в ту же сторону и чуть ли не срывается с места: знает, что на работе должна марку держать, не расслабляться. Знает и Карлайл. Потому идет сдержанно, хоть и взгляды бросает двусмысленные на стоящего позади неё офицера.       — Карлайл — Михаил Николаевич, — женская рука точным движением указывает на расправленные пары плеч. — Товарищ генерал, это Карлайл. Хирург наш. Слышали вы про него.       —Слышал, — кивает Лебедев и протягивает руку. Карлайл жмёт без промедления. Судя по тихому, но удовлетворенному хмыканью генерала, проверку на силу прошел.       — Приятно познакомиться, — прошел её и Американец. Её, Гордеевскую проверку. Не фыркнул, не разозлился. Мягко принял общение с другими мужчинами. Пусть и такими, как Михаил Николаевич. — Едем?       А это уже к ней. И руки его — к ней. Обвивают по-хозяйски талию и тянут на себя. Незаметно почти, но Лебедев и этому кивает. Понял, что к чему. Гордеева же мысленно прощупывает степень напряжения между двумя мужчинами. Степень эта жирная и витиеватая. Похлеще той, что на юге бывала. Там просто нить, тонкая, еле видимая. А тут — тугой канат. Стальной почти. Такой, что зубы поломать можно. Только вот крепкие они лишь у Карлайла, от того генералу даже и тягаться не стоит.       — До завтра, Любовь Андреевна, — но он пробует. Дергает на себя внимание синих холодных глаз. Ждет, пока те улыбнутся, заискрятся как первый снег.       — До завтра, — к удивлению самой Гордеевой искрятся они чересчур быстро и охотно. Настолько, что она сама поспешно семенит к черному мерседесу. И лишь когда обтекает её привычное и вампирское — выдыхает. Тянется губами к морозной щеке и ловит ими ямочку. — Едем.