Глава 2

      Дорогу до дома Калленов Любовь Андреевна знает наизусть, от того не сразу понимает, почему мужчина даёт большой крюк и останавливается у неприметного двухэтажного здания с ярко-красной табличкой с золотыми буквами. Чешется безымянный палец правой руки. Пустующий палец. Кольцо же прожигает внутренний карман пиджака — место, где кочует помолвочный документ от "стрелять неудобно" и до "боюсь потерять, дорогое же". Отговорки на счет того, что Американец новое купит на раз-два, не принимаются. Хотя Гордеева бы и не прочь согласиться, что глупости это всё, только вот Карлайл к этому делу относится куда серьезнее, чем хотелось бы.       — Ну ты чего? — она к нему ластится кошкой и мажет подбородком шерстяное пальто.       — А ты? — длинные пальцы глушат машину. Теперь Гордеева знает наверняка: топот сердца от чутких ушей никуда не скрыть. Мужчина вздыхает: — Знаешь, если не хочешь, я ведь не настаиваю, только...       И замолкает. Любовь Андреевна нутром чует неладное. Очень она надеялась, что показалось ей.       — Из-за Лебедева что ли?       Вампир устало прикрывает глаза. Так, словно последние сутки совсем по-человечески пахал в операционной. Гордеевой вдруг так стыдно становится, что она прячет нос в воротнике бушлата и мычит, как от головной боли. Голова, правда, тоже болит, но сильнее режет где-то внутри. Из-за собственной глупости и банального страха. Ведь была она там, замужем. И не понравилось ей это мероприятие. Знает, что Карлайл и рядом не стоял с тем подонком, а на подкорке не остывает ничуть, лишь больше подогревается. Ещё и Розали с Лёшей женятся как назло. А они тянут. Она тянет, точнее.       Женщина рывком выпрямляется. Открывает машину сама, не дает Карлайлу опомниться. Оборачивается только тогда, когда он выдыхает что-то про пять минут до закрытия дворца бракосочетания. Гордеева на это лишь ухмыляется и показывает удостоверение.       — Нарушаешь, — Карлайл не говорит — мурлычет. Видит Любовь Андреевна, как у того лицо прояснело: подтянули невидимые ниточки уголки, сморщили кожу до обожаемых ямочек.       — Имею полное право, — у входа останавливается. Ждет, пока товарищ Американец дверь перед ней откроет. Карлайл этому сначала удивлялся и привыкнуть никак не мог. Женщина, самостоятельная, а традиционные ухаживания принимает с удовольствием. Впрочем, как и вся женская половина города. — У меня особый случай.       Каллен молчит. Гордеева старается не сболтнуть лишнего, стирает из памяти те моменты, когда заходила сюда в белом. Лестница всё так же украшена непонятной гирляндой из цветов, кое-где изрядно потрепанных и пожелтевших. Но иного заведения у них в городе не имеется. А закрепить союз надо. Особенно с тех пор, как Михаил Николаевич замаячил перед вампирским носом. И вроде бы не против был Карлайл, что тот рядом ошивается — работа есть работа — а сегодня почему-то не выдержал.       Не выдержала и Любовь Андреевна.       — Закрыто, — грудной и одновременно писклявый голос звучит раздраженно. — Завтра приходите, часы приема на доске.       — Полковник Гордеева, — предупреждение, а после бесцеремонное вторжение в советский образец ведения документации: папки, листы, грамоты на стенах, запах цветочного одеколона и ярко красные губы, замершие в кривой улыбке. — Минуточку найдете для нас?       Женщина сглатывает и указывает пухлой рукой на стулья, укрытые позолоченными накидками. В голове у Гордеевой мелькает образ мамы Гоцмана, которая именно такие и хочет видеть в ресторане на Красноармейской. Мелькает и бледное злобное лицо белокурой вампирши, которая, будь её воля, растрепала бы такое украшение в щепки. Беда только в том, что вся воля в руках упрямой и не менее боевой тёти Риты.       — Тут выписка с посольства нужна, — женщина тем временем перебирает документы. Останавливается на секунду и сверлит взглядом живот Любовь Андреевны: — Вам срочно?       — Как можно быстрее, — отвечает за неё почему-то Карлайл. Гордеевой вдруг хочется его ударить за такое своеволие в женском разговоре.       Каллен, правда, тяжелого взгляда возлюбленной не понимает. Чуть хмурит светлые брови и не знает, где и что не так сказал.       — Месяц какой? — два глаза так и продолжают буравить плоский и совершенно пустой живот Гордеевой.       Она его и прикрывает руками. Карлайл этот жест замечает и будто бы бледнеет на пару тонов. Отвечает теперь Любовь Андреевна.       — Как всем нам, по общему порядку, — не дрогнул голос, не надорвался. Ей даже захотелось гордиться собственной выдержкой.       — Так уж и по общему, — бурчит слуга любви и порядка. Трясутся тяжелые серьги на оттянутых мочках, качает головой, вздыхает: — Есть тут окошечко, прямо после Нового Года. Мы, конечно, его для своих берегли, мало ли что... Но раз вам, как всем...       Последнее слово говорит особенно четко, не скрывает того, что процедура эта платная. Не смущает её даже то, что перед ней представитель правопорядка. Гордеева лишь вздыхает и тянется к сумочке. Отсчитывает пальцами две розоватых купюры и прячет под шоколадкой. "Алёнка" у неё так и валяется в сумке с тех самых пор, как Лебедев знакомиться пришёл.       — Спасибо, что приняли, — и кладет на стол.       — Всегда пожалуйста.       Гордеева легонько хлопает ладошкой бедро будущего мужа: тот замер в какой-то неестественной позе и выходить не собирается. Смотрит на проклятую шоколадку и морщит нос.       — До свидания, — Любовь Андреевна встает первой и тянет Американца под руку.       Хотя тянет — слишком громко сказано. От такой натуги у неё даже закололо в боку и кажется свело в животе. Таким образом оттащить вампирюгу забугорную — а иным словом Гордеева суженного назвать сейчас не может, да и не хочется ей — дальше лестничного проема не удается.        — Фамилию свою оставлю, — бурчит обиженная русская женщина.       От недовольства у неё сводит под языком. Неприятно и кисло сводит. Настолько, что она стесняется нагнавших её губ холодного признания. Что там про фамилию буркнула? Вампирюгу какого-то включила... Дурочка. И от того, что взъелась ни за что, и от того, что разом простила. Каждый раз мозг отключается от настырных поцелуев и английского шепота в горячую шею. В бушлате становится невыносимо душно. От того мужские ладони охотно пускает под: и пиджак, и рубашку, и под кожу бы пустила, если бы возможность была. Расставляет ноги и прижимается пахом к выпуклому и вполне ясно говорящему: "хочу". И она хочет. Грубо, с нарушениями, чтобы застукали почти. Плевать ей сейчас на нормы морали и свои принципы. Да и где они, принципы эти, когда замуж за сверхъествество выходишь?       Карлайл отодвигается неохотно. Оттягивает покрасневшую кожицу зубами. Как такими не ранит, Гордеева до сих пор не понимает. Видела, на что клыки эти способны, а её вон — ювелирно водят по самому краю.       — Там эта... выйдет сейчас... — и дышит тяжело. Словно после пробежки на плацу.       В подтверждение раздается командный голос:       — Милицию позову! А ну пошли..!       А Гордеева хохочет. Тихо-тихо, как в школе. Сбегает вниз, словно пятнадцать ей, и она с мальчиком посреди урока в коридоре обжимается. И что за это выговор будет и беседа с родителями. О последнем и вспоминает, усаживаясь на пассажирском месте.       — Там ведь сын твой и невестка, — и косится на часы. Опаздывают уже на добрых полчаса. — Неудобно как-то.       И на Карлайла смотреть неудобно. Точнее — на очевидную эрекцию и мужскую неудовлетворенность. Поэтому к ней и наклоняется, скинув мешающий бушлат. Скидывает и пиджак. Чтобы удобнее было. Откидывает и Карлайла вместе с сидением. Возражения не принимает. Да и те слишком быстро стихают, превращаясь в глухие стоны и тяжелое дыхание. И с каждым вздохом — бедра навстречу. Глубже, нетерпеливее. Гордеева даже касается носом светлых завитков и издает некрасивый звук. Только мужчина, судя по всему, так совсем не думает, потому как дергается у неё во рту необыкновенно живое для мёртвого тела начало. В самое горло дергается. Там и по-хозяйски замирает на пару секунд.       После пара рук тянет её за плечи нежно-нежно. Обыкновенно спокойные глаза подрагивают, глядя на неё сверху вниз. Дрожат и уверенные пальцы хирурга, обводя вспотевшие виски. Гордеева медленно облизывает губы. В свете желтого фонаря белеет последняя капелька. Любовь Андреевна чуть ли не победно улыбается. Знает, как мужскую гордость приручить и поставить на место.       Знает это и Карлайл. Качает головой и тянется за новым поцелуем. Из череды заокеанских слов Гордеева улавливает лишь одно знакомое и особо ласковое:       — Лав.

***

      Сын Карлайла больше подходил тому в лучшем случае в братья. И как такую махинацию воспринимали Американцы, госпожа Полковник никак не могла понять. Ну очевидно же, что тут фальсификация чистой воды. Да и Джаспер этот не скрывает, что законностью в их семейных отношениях и не пахнет. Тогда почему вдруг Карлайлу официальный документ Российской Федерации вдруг понадобился?       Желтые глаза молодого паренька смотрят теперь с особым пристрастием. Карлайл тяжело вздыхает и нервозно взъерошивает волосы. Жест стал для него привычным с той самой секунды, как Гордеева дала свое согласие на роль вампирской жены.       — Эдвард, не надо.       Любовь Андреевна вдруг осознает. Читает ведь все, черт такой! Смотрит и бесстыдными глазищами шарится в её душе. Душа эта, правда, с такими потемками, что и бессмертный заблудится. От того ворошит Гордеева эротический внутривагинальный массаж от заботливого американского отца. Вспоминает все ощущения. Хотя что вспоминать то? Вон, до сих пор отдается сладким натяжением низ живота.       Парень же моргает так быстро, что замолкает вечно стрекочущая Ренесми. Смотрит сначала на Карлайла, затем на саму Гордееву. К своей неопытности косится и на напрягшуюся груду мышц коренного американского населения. И краснеет. Так сильно и стремительно, что тут и мысли читать не нужно, о чем девица подумала. К своему стыду подумала и Любовь Андреевна. И совсем не в родительском ключе.       — Белла, будь добра, — Карлайл лишь качает головой. Улыбки, правда, не скрывает.       А Гордеева вспоминает, что за чудо особенность у этой барышни, что совсем недавно была человеком. И хочется ей точно такую же, а не ту, что итальянская группировка в ней приметила.       Американская же вампирская банда подмечает явно другое. Точнее, подметила то уже давно, а вот до Гордеевой доходит лишь сейчас: и шуршание у порога, и звуки тяжелых ботинок, и прочищающие горло покашливания. Следом долетает чуть надрывный, но жутко громкий мужской голос:       — Я люблю-ю-ю тебя до...слёз.       Любовь Андреевна косится за спину в сторону коридора и ушам не верит. Уши эти правда краснеют за своего подчиненного, потому как у Гоцмана от этого понятия совсем ничего не осталось, раз он нализался в стельку и воет во всё горло.       — Каждый вздох, как в первый.. ик... раз, вместо лжи красивых...       — Гоцман! — Гордеева не выдерживает первой.       Идет ко входной двери и распахивает её. Отходит назад, чтобы не встретиться с алкогольными парами поющего. Тот, правда, подмены не замечает. Тычет в обескураженное лицо огромным букетом.       — Это облако из роз, — а после тычется сам, обхватывая руками начальство.       Начальство это ничуть не радо ни тому, в какой кондиции майор, ни тому, каким образом прощения просить приплёлся. За что — Гордеевой и без слов понятно. Мама у Лёши кого хочешь со свету сживет. Только вот Розали то уже давно сжила, если по человечески судить. Так что проигрывает в итоге один несчастный мужчина.       — Гоцман, мать твою!        Из комнаты слышится приглушенный смех. Разбираться, кто так рад за названную сестру, у Любовь Андреевны времени нет. Ещё секунда — и пропахшие водкой губы настигнут её вместо той самой невесты. Потому Гордеева действует быстро. Хлещет наотмашь.       Смех тотчас стихает. Звенит в пространстве тугая, совсем не женская пощечина.       — Любовь Андреевна?! — Гоцман стягивает шапку и садится прямо там, где стоял — на промокшем коврике. Секунду хмурит кустистые брови, а потом выдает многозначительное и болезненное: — О-о-о...       — Я тебе это "о" в такие места засуну, — бурчит Полковник. Тянет за шкирку тушу совсем немного.       Перехватывает страдальца местный теперь хирург: прячет улыбку под холодным взглядом русской женщины. Знает, что проблема эта серьезная, но удержаться всё же не может. Гордеева лишь вздыхает. Смотреть на пьяного Лёшку ей не хочется, но узнать всё же нужно: что, кому, куда, и как быть дальше.       Гоцман облизывает обветренные губы и мычит в собственные ладони.       — Мама вешаться, а Розали моя ей табуретку под ноги, — прерывается мужчина на самый натуральный всхлип. Широкие плечи опускаются и без того ниже, а голос и вовсе становится надрывным, как у барышни: — Вешайся, говорит, мама, нам без вас лучше будет.       Присутствующие словно замерли. Глаза тревожные и серьезные. Одна Гордеева нос потирает и качает головой. Невозмутимо спрашивает:       —Дальше то что?       Карлайл, да и всё его вампирское семейство, теперь смотрят на неё. Джейкоб даже рот приоткрыл от изумления.       — Ну ч-ч-что, что, да ничто, — Гоцман шарит вдруг лапищей по внутренним карманам куртки и выуживает полупустой бутылёк. Звучно отправляет остаток в горло, ни разу не прервавшись. Гордеевой кажется, что они с майором теперь для Американцев что-то вроде русского цирка. — Выбирай, говорит, я или она.       — Кто говорит, Лёш? — Любовь Андреевна по-хозяйски открывает бар и тянет полную бутылку сослуживцу. На укоризненные немое замечание Карлайла поясняет тихо. И так все услышат, кому нужно. — Чтоб лучше помнил, а то вон, захорошел как.       — Да и та, и другая, ну я и послал.       Гордеева громко цокает. Не в Лёшкином стиле всё это. Но раз такие словечки бросает, значит и вправду происходит что-то серьезное.       — Мамка то она, прстила, конечно, а Розали... — Гоцман вдруг замирает. Сошлись глазища на вновь прибывших. Видать, чует, что лица то незнакомые, а понять, кто и откуда, не может. — А вы, собственно, кто такие будете? Я, между прочим, уполномоченный...мрайор полиции...       — Ты пей, пей, майор, завтра поговорим, — голос начальства действует безотказно. Вновь припадает к бутылке тяжелораненая мужская душа. Гордеева же гладит мягкие кудри и тянет тихо-тихо: — Дурак ты, Лёш.       Надеется лишь, что она сама не дура.