.

      Вечер. За окном уже совсем стемнело, и городские огни начинают тускло пробиваться сквозь занавески. Данила сидит на краю своей кровати, телефон в руке — его единственное окно в мир, в котором, как он надеется, есть место и для него.       Утро началось с поздравлений, которые, хоть и не были триумфальными, но всё же дали слабую искру надежды. Братья, перебивая друг друга, бросили ему пару фраз. Балашиха, проходя мимо, лишь буркнул: «С ДР, Дэн». Подольск, который уже давно перерос стадию подростковой вражды и сейчас, кажется, живёт своей взрослой жизнью, подошёл чуть ближе. «С днюхой тебя, Даня. Не потеряйся», — сказал он своим более спокойным, чуть усталым голосом, и кивнул, как бы давая понять, что всё, сказал, что мог.       Красногорск, как всегда, подошла чуть позже, с той самой неловкой улыбкой и небольшим пакетом. «С днём рождения… это… тебе», — пробормотала тогда она, всовывая подарок. Данила взял его, ощущая вес этой осторожной заботы. Он не стал смотреть, что внутри, оставив это на потом.       Люберцы, где-то в далёком, холодном Мурманске, отправила длинное сообщение с кучей сердечек, но оно пришло уже после обеда, когда первая волна надежды успела схлынуть. Электросталь, затерявшаяся в снегах Магадана, написала что-то похожее, с обязательными оправданиями про расстояние и погоду.       Данила отвечал. «Спасибо», — ответил он тогда он Кристине, стараясь, чтобы его голос звучал ровно, хотя и знал, что она увидит эту футболку потом. «Спасибо», — ответил он братьям, стараясь не выдать разочарования. Он улыбался — той самой вымученной улыбкой, которая не касалась его тускло-голубых глаз.       Он перечитывал сообщения, но главной цели не было. Его пальцы нервно скользили по экрану, открывая чат с «Папа». Последнее сообщение от отца — «ага», полученное, кажется, ещё в прошлом месяце, когда Данила пытался поздравить его с каким-то очередным деловым достижением.       Солнце село. Город за окном зажегся тысячами огней, каждый из которых, казалось, жил своей, яркой жизнью. А в комнате Данилы — только полумрак и тишина. Телефон в его руке — холодный, безмолвный. Никаких «ага», никаких «спасибо». Никакого «с днём рождения».       Надежда, которая теплилась весь день, теперь медленно угасала, оставляя после себя жгучую пустоту. Данила откладывает телефон. Улыбка сползает с его лица, обнажая привычную печаль. Он чувствует, как его тело словно съеживается. Худые пальцы сжимаются в кулаки.       Он смотрит на свои тонкие брови, как у Петербурга, но без его уверенности. Смотрит на свои блестящие, но тусклые глаза. Вспоминает, как голодал. Вспоминает, как ему говорили, что он — лишний. И эти мысли, как черви, начинают точить его изнутри. Как всегда, каждый день.       Слёзы, которые он так старательно сдерживал, начинают проступать на глазах. Сначала одинокие, потом всё более частые. Он пытается улыбнуться, но эта улыбка выходит кривой, болезненной, словно маска, которая вот-вот треснет.       — Ну и ладно, — шепчет он, и голос дрожит. — Не нужен я ему. Не нужен никому.       Он смотрит на свои руки, на свои тонкие пальцы. Вспоминает, как Москва, когда-то, возможно, даже в детстве, говорил ему что-то, а потом, будто очнувшись, отворачивался. Эти воспоминания, как осколки стекла, ранят его изнутри.       Он встаёт, подходит к столу. Его движения резкие, суетливые, словно он пытается выплеснуть накопившуюся боль. Он открывает ящик, копается в нём, и вот — лезвие. Оно холодное, неприветливое.       Он смотрит на него, и в его глазах мелькает странное, полуистеричное выражение. Смесь боли, отчаяния и какой-то жуткой решимости. Он чувствует себя пустым, ненужным. Словно его существование — ошибка. Словно он — просто помеха на пути отца, на пути братьев, на пути всех, кто живёт своей, настоящей жизнью.       — Пустой, — шепчет он, прижимая лезвие к коже. — Лишний.       Он делает первый, тонкий надрез. Боль приходит, острая, но одновременно и странно успокаивающая. Это реальная боль. Настоящее чувство. То, чего ему так не хватает в других аспектах его жизни. Он улыбается сквозь слёзы, и эта улыбка теперь ещё более жуткая, ещё более искаженная.       Он продолжает, его движения становятся более уверенными, словно он делает это не в первый раз. Каждая ранка — это отметка на его теле, подтверждение его боли, его существования. Он не пытается умереть — он пытается почувствовать. Почувствовать себя живым, когда мир вокруг так безжалостно его игнорирует.       На его запястьях появляются тонкие красные линии. Он смотрит на них, и в его глазах нет ужаса, только какая-то отстранённая печаль. Он — как раненый зверь, который сам себя терзает, потому что не знает, как иначе справиться с болью.       Он делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться. Но внутри бушует буря. Он чувствует себя таким потерянным, таким одиноким. Его отец — тот, кто должен был быть его опорой — отверг его. Его братья и сёстры — те, кто должен был быть его семьёй — смотрят на него с насмешкой или равнодушием.       Он смотрит на свои запястья, где уже красуются тонкие, алые линии. Но это не успокаивает. Боль — это временно. А пустота внутри — вечна. Ему хочется чего-то большего. Чего-то, что навсегда бы заполнило эту зияющую дыру.       Его взгляд падает на что-то более острое, что-то, что может принести более глубокое, более… окончательное облегчение. Возможно, это осколок стекла от разбитой бутылки, которую он сам же разбил в порыве гнева дня два назад. Возможно, что-то более серьезное.       Его движения становятся более целенаправленными, но всё ещё дерганными, словно он танцует свой последний, отчаянный танец. Он прижимает найденный предмет к коже. Острая, жгучая боль пронзает его. Он вскрикивает, но в этом крике больше отчаяния, чем боли.       Кровь начинает течь сильнее. Ярко-алая, она, пульсируя в такт сердца, расплывается по его руке, словно бунт против его собственного тела, которое, кажется, хочет жить, когда он сам этого не хочет. Его полуистеричная улыбка сменяется гримасой боли, но даже сквозь неё проглядывает какое-то странное, извращенное удовлетворение. Он чувствует. Он жив. Сейчас.       Он не хочет умирать. Города не умирают. Но он хочет, чтобы эта боль закончилась. Хочет, чтобы его заметили. Хочет, чтобы этот ад внутри него хоть на миг прекратился.       Даня смотрит на свои окровавленные руки, на кровь, которая уже капает на пол. Он чувствует слабость, но это не та слабость, которая приходит от голода. Это слабость от потери. Потери себя.       Вдруг, сквозь шум в голове, сквозь боль, он слышит шаги. Тяжелые. Приближающиеся. Не шаги Макса , который ходит к нему от нечего делать.       Его мозг, работающий на пределе, мгновенно включает режим самосохранения. Он быстро пытается прикрыть раны, спрятать лезвие. Но это уже поздно.       Дверь распахивается. За ней — Коломна. Блять. Спалился.       — Даня! Что ты наделал?! — её голос звучит не столько с яростью, сколько с глубокой тревогой и испугом. Сейчас все её мысли — о нём. Он — её племянник, её ребёнок в этом мире.       Её руки замирают на мгновение. Она видит его боль, его отчаяние, и это ранит её сильнее, чем любая рана.       — Не делай этого, прошу тебя! — она делает шаг к нему, её движения осторожны, но решительны. В её голосе — мольба, а не приказ.       На её слова, на её испуганный голос, истеричная улыбка Данилы дрожит. Страх, который он так старательно прятал, вырывается наружу. Он видит не осуждение, не холодность, а искреннее беспокойство в глазах тёти. Его тело начинает мелко дрожать. Он больше не может держать эту маску.       Его рука с лезвием опускается. Он больше не в силах. Вся его бравада, вся его попытка привлечь к себе внимание через боль — всё это рушится под напором искреннего участия.       Он смотрит на неё, и слезы, которые он пытался скрыть, начинают литься потоком. Его улыбка окончательно сползает, обнажая всю ту боль, которая копилась в нём годами.       — Тётя Катя… — шепчет он, и голос его срывается.       Он шагает к ней. Неуверенно, спотыкаясь, словно его ноги не слушаются. Он прижимается к ней, всем телом. Его тело дрожит — от боли, от страха, от облегчения. Он утыкается лицом в её грудь, мягкие, распущенные волосы, пытаясь найти в них утешение.       Катя обнимает его крепко, прижимая к себе. Она гладит его по голове, чувствуя, как его тело сотрясается от рыданий.       — Тише, тише, мой хороший, — шепчет она, её голос дрожит, но в нём звучит твёрдость. — Всё будет хорошо. Ты не один.