пусть смотрит

на дискотеке душно. вроде и места – меж по-странному ровных кружков – достаточно, вроде и окна – старые, продуваемые, вроде и на ней – шлейфом лёгкое платье с чередой сложных сплетений ленточек и завязочек по спине; только горло, как и лёгкие, сводит. в глазах пляшут цветастые отпечатки, и она теряется меж рядов, и чувствует, как по каждому узелку спины проходятся взгляды, много взглядов, дёгтевых, сальных, плохих, очень плохих взглядов, но все они споро отслаиваются от кожи, стоит ей заметить один – в глаза. тот взгляд. его взгляд. в глазницах там – темень, страшная, вязкая, и она уже вляпалась, и она уже не может отойти, отчиститься, и темень ей усмехается, игриво, с прищуром, и ниже, под жёстким ворохом усов, рисуется оскальная улыбка, какая бывает только у чёрта. или так ей только думается. и она скользит меж кругов, и горло её сжимается судорогой, и ладони её, влажные, узкие, маленькие ладони, сжимаются в кулаки, когда чужие спины задевают её, когда чужие оборванные сапоги дерут по колготкам, когда за запястье зубами словно хватается чужая рука. а она все ещё куда-то бежит и вырисовывает восьмёрки, и вмазывается раз за разом в чужую темень, и никак не может выбраться в отрезвляющий холод зимы. бездушно-нервный взгляд девички в форме, усмешка слева, усмешка справа, женская рука, отталкивающая куда-то вбок – в парах уже кружатся, только она здесь одна и барашком, нарушает чужое единение, и нет её липкому волнению в этом доме места – и на запястье сжимаются челюсти, и с громким чавканьем пережёвывают её кости, и больше никуда-никуда не отпускают. она покорно опирается руками на чужие плечи, широкие, статные, играющие по венам силой, и смотрит в чужие глаза – страшно ей, форму оттого чужую сжимает в кулачки – и молчит рыбой, подстать ему, и не хочет быть избранной, но позволяет себя выбирать. а в глазах, под теменью, под вязью, красным искра играется, и это не отсвет, это нутро его раскрывается, жжётся и рвётся, и где-то в самом низу, притаившись в чужой-своей тени, поджидает пустота, страшная такая пустота, такая, которая только у тех бывает, кто жизнь смерти видел, такая, которая к земле прижимается-прячется хищником, которая сожрать всё остальное готовится. а внизу звенят в такт музыке ордены, и она по ним играется пальчиком – первый, второй, третий, четвёртый, пятый, – и смешно ей всё, когда по ноготку звонким писком бьются и когда в чужой темени насмешка мелькает. когда сзади крик раздаётся, а потом ещё, и ещё, и ещё, и звуки мерзкие, влажные, кровавые и мясные, и когда отпихивают её к гардеробу, и когда на чужой щеке, в переходе к смешным щетинистым усам, остаётся вмятина – больше уже несмешно. и она тоже кричит, запоздало, но искренне, отчаянно, сжимается где-то в углу, взгляд девчонки рядом ловит – тоже пустой какой-то, но взволнованный — и бежит стремительно, когда милиция мчится к ним – спасать-убивать. на улице сводит руки, мурашками холод дразнится по рёбрам, горло тоже дерёт – и сигаретами дешёвыми, и духотой сухой, морозной, февральской. она кутается в шубку, курит вторую, откровенно выжидая, играя в засаду, играя в хищницу. и царь её выходит царём. и несёт ей в подарок вид мяса, запах мяса, вкус мяса, само мясо – в руках, в губах, в точёных, резаных скулах. и, приобнимая за плечи, всё тем же безмолвным влечением ведёт в темень своих дворов.