пусть ломает

узнаются они сквозь дни ближайшие – февральские, морозные, тёмные такие дни, душащие метелью и мясистыми серыми облаками. он называется владимиром, в исключительно ненадёжно-нежные моменты – вовой, а по улице кличется адидасом, и ей от этого до того смешно, что плакать хочется. её называет оленькой. хмурится в первый раз, волосы ведь чернявы, глаза же – смоль, а по коже червоточинками родинки, тоже тёмненькие, такие, будто заранее для него путеводителем рисовались. его чернявой кровью рисовались. и как за недельку переваливает, так она у него дома и оказывается. пусто там, пахнет тревогой и, совсем чуть-чуть, вишней, стены по углам обшарпаны, но вова ей не даёт долго в прихожей стоять – под локоть, да в комнату, на койку, неприличную, узкую, скрипучую и пружинистую, и слушать пластинки, глупые такие, странные, и гладить по бесконечным ленточкам на спине, и подхватывать их пальцами, ловко, бесстыдно, и развязывать, царапаясь по спине, считая позвонки, желая их по-тихому выдрать. копошения где-то под талией, хватка жёсткая, однозначная, и вот она, снизу она. и он нависает – страшно нависает, давит своей тенью, в глазах искорка даже будто сжирать пустоту начинает, как-то слишком все роли перевирая. а вова скользит руками, мнёт, тискает, разгоняет по венам лёд и горечь, и целует так, что пальчики поджимаются, а ручки, бесноватые, греховные ручки, под чужую тельняшку лезут, по груди водят, грудь очерчивают, сквозь грудь к сердцу тянутся, вырвать, потрогать, как статую какую. он губами ловит её – ровно на сиплом вздохе – глушит скулёж, глушит размашистое «ох». пальцы его уже ниже, игнорируют кромку белья импортного, самого красивого, и играются с лоном, дразнятся по входу, двигаются резво и резко, где-то так глубоко, что она будто бы и не чувствует. выдаёт только дыхание – совсем сбилось, совсем его бешеным ритмам подчинилось – и щёки, по которым уж мажет чужой нос, с которых тот опускается в то чувствительное местечко, что прячет шея в сгибе от плеча, что сейчас покрывается и солью, и влагой, и страстью. и руки его, ох, его руки - нетерпеливая чёрствость. и крутят-вертят, как захотят, и ставят в позы разные, примеряя будто, но каждая – унизительная, раскрывающая, тёмная – и по бёдрам её они чертят карту космоса, и остаётся на них галактикой синева космоса, бордо космоса, фиол космоса, безразличие космоса. и вот она скомканно дышит куда-то в подушку. открыто охает, местами поскуливает, руками хватается за наволочку, задыхается, вжатая в матрац. вова нависает железом. ведёт бёдрами – жёстко, быстро, до по-стыдному громких в тиши квартиры шлепков, до больного круговёрта где-то внизу, меж бёдрами и талией. и вот она выбирается из вороха волос – чернявых, кудрявых, спутанных – видит карту перед собой, со странными отметками, видит женщин, фигуристых, нагих перед ней и господом богом, и чувствует, как к груди её – нескладной на фоне пёстрого разнообразия в её глазах – тянется рука. она мнёт, сжимает, щипает, вторая бьёт по бедру, поверх карты, и из неё вырывается писк, а после и стон, а после ещё… и ещё. и ещё. и сверху – тоже вырывается. отвечает он ей, поддакивает, пока загоняет всё глубже, словно хочет порвать, словно хочет добраться до глотки, и оленька-оленька-оленька приглушает всхлипы, и руки как-то припадочно гладят её, царапают, по шее, по загривку, по спине, а после – отстранение, словно рвётся линия пульса и продолжается лишь вязким, бесформенным рисунком умершей белёсости по её пояснице. вновь её вертят-крутят, обхаживают будто, извиняются, кладут на одинокую, пахнущую потом, порохом и чем-то вязким подушку, запястья целуют, скулу целуют, и рядом пристраиваются. – ну что ты, оленька, – он улыбается ей в плечо, разморённый, сонный, а она дрожит, и не от холода вовсе, хотя им пробирает до артерий, и придушить бы его, и кинуться бы зверьём, и… – придёшь завтра ещё? и она вовочку в ответ всё же целует.