пусть бьёт

знакомиться ближе им трудно. вова весь тайными покрыт, их слоёв столько, что за век и не снимешь, и уповает всё на то, что её этим спасает. от пацанов, от крови, от себя самого – набатом в неё вдавливает каждое слово, запечатывая страшным «нельзя», запечатывая слоновой костью. а оленька буйная; даже слишком. самой едва-едва восемнадцать исполнилось, а уже хочется глубже в чужие головы забираться, сердца ворошить да меж рёбрами лазить. вова вот и отпугивает, шугает, как девчонку совсем, таскает с собой только от квартиры до квартиры, а правее – нельзя, а левее – расстрел. так они до серёдки февраля и бегают, всё вокруг, всё около. он ей говорит, как любит, а она и не верит – кричит, плачет иногда – а заканчивается всё одним: на кушетке она, под его силой она, позволяет себя и брать, и выбирать она. он сын отца своего и матери своей. в нём томится мерным хищником боль, пропитанный кровью песок и отчаянная справедливость. поэтому, когда к ней на улице мальчик подбирается, навёртывая круги, обхаживая тигром, капая слюной по-дикому – пусть и чуть-чуть, пусть и ему это только кажется – он его бьёт. чужое мясо и чужие кости становятся одним целым, сыпучий снег красится в бордо, оборачиваясь красной тряпкой, и она видит, как обнимает судорога материнской нежностью вовину руку, когда чужое дыхание замолкает. у него взгляд – проигранное восстание, будто в лагере его воспоминаний порочностью раскрывается новый маковый цветок, пульсирующий по венам красным. только внутри его квартиры – всё такой же одинокой и тревожной, словно все остальные её обитатели вымерли, словно вова их сам похоронил – она замечает, как он трясётся. ей стоит обронить лишь пару слов, вязких и глупых, совсем-совсем по-девичьи неправильных, чтобы ладонь его превратилась в кулак, чтобы лик её пронзило и болью, и кровью, и сажей, впечатанных отныне в её естество, переданных, словно откровение революции, его костяшками. крик её отражается магнитом от стен, ей кажется на секунду, бесконечную, самую счастливую секунду, что она умерла, а потом она видит его – каменное изваяние, ладони, тянущиеся то ли к шее, то ли к лицу, и взгляд – пустой, страшный, опасный, слишком опасный взгляд. такие бывают только у тех, кто вспоминает жизнь смерти, кто нажимает на курок. она визгливо запирается от него на кухне. там темно и окно сквозит, окутывая лёгкие болью, а он скребётся в дверь, бьёт в дверь, кричит в дверь, и дерево под его натиском неестественно прогибается и практически ломается, так, как ломалась она сама на скрипучей кровати. в квартире стыло и страшно, за правое ухо ей воет волком февральская вьюга, она шепчет о смерти и том, что пески поют похожие песни, а напротив, напротив скребут дверь и голодно порыкивают, так, будто скоро от оленьки останутся только кости – обглоданные, живые, до судорог пахнущие кровью. так они ходят до утра, перейдя и вокруг, и около. всё в ней поджимается, когда щелчок замка слышит, и вова на пороге – с перочинным ножиком, ржавым, пропитавшимся чужой болью. её обхватывает дрожью, она безволием падает на колени, слезится, словно богоматерь, и смотрит на него под набатное жужжание лампочки. он её гладит; по шее, вискам, губам, к себе прижимает, мягко прижимает, так, как никогда не сделал бы сам. – ты прости меня, оль. я же случайно. я же за тебя это всё, для тебя. и она утыкается в чужие колени, окропляя их солью земли своей и забывая смотреть в чужие глаза. пустота в них сыто осматривает медные косточки и капает на них слюной-щёлочью.