7. Об улице, тайных записках и бунтарских штучках

      — Где мы? — спрашивает Аня, когда приходится пригнуться, чтобы пролезть в узенький коридорчик.       — Безопасное место, — выдыхает Валера, отпуская ее руку. Она была холодной, точно мороз пронзает девчонку тысячей ледяных кинжалов.       Обшарпанные стены, тусклый желтый свет от одиноко висящей над головой лампочки. В легкие попадает пыль, окутывающая собой все вокруг, и заставляет прокашляться. Аня не видит в том проблемы, привыкнув со временем, а Валера и вовсе никак на это не реагирует. Она наблюдает за тем, как он взламывает деревянную дверь, которую кто-то опечатал, будто бы специально припрятанным в углу ломом. Резким движением рук он срывает замок, заставляя тот упасть с гулким звоном. Комнатка небольшая и холодная, кажется, что в ней температура значительно ниже, чем на улице. Это заставляет и без того продрогшую девочку сильнее задрожать и начать растирать руки в попытке согреться. У стены старенький, потертый временем диван, напротив — два деревянных ящика, точно в которых торгаши на рынке овощи продают. В самом углу небольшое кресло темно-зеленого цвета, но Анино беспокойство никак не унимается. Освещение совсем тусклое, заставляет напрячь зрение, чтобы разглядеть маленькую надпись на стене.       — Что такое «УКК»? — прочитав выцарапанную аббревиатуру, спрашивает Пушкина.       — «Универсам Короли Казани», — Валера присаживается на диван, глаз с нее не сводя. Смотрит внимательно, следит за каждым мелким движением.       Она оборачивается к нему с легкой улыбкой. Заметно, как Туркин сжимает руки в кулаки и прячет их в карманы коричневой куртки. Аня не обращает на это внимания, присаживается рядом тихонько и смотрит на него, точно завороженная. Стесняется, чувствует, как уши начинают краснеть, а на щеках проступает румянец. Они впервые оказались так близко друг к другу и наедине. Она не ощущает себя в опасности, наоборот — рядом с Валерой маленькая девочка осознает свою сохранность. Он заслоняет ее, подобно огромному щиту, от любой напасти.       — Так, получается, ты король? — уточняет Аня. Немного с издевкой, той самой, по которой понятно, что это безобидная шутка. Ее уголки губ слегка приподняты, а в глазах мерцают блики от света, они переливаются подобно двум драгоценным камням.       Валера сдержанно растягивает уста в полуулыбке.       — Получается, — дергает бровью, на спинку дивана откидывается.       Пушкина видит, как он в блаженстве прикрывает глаза. Этого достаточно, чтобы понять, что парень устал за день. Из уст его вырывается вздох вымотанного человека. Она смотрит на его умиротворенное лицо с предвкушением. Что он сделает? Что скажет? Вопросов в голове бедной девочки целое множество, а ответов — ни одного. Наблюдает, как челюсть его расслабляется, губы слегка приоткрываются, ресницы начинают подрагивать. Аня ловит себя на мысли, что сейчас он совсем не похож на группировщика. Больше на загнанного зверька, в которого целится охотник. Стянутая еще при входе шапка покоится на кресле, и Пушкина замечает его мягкие и закрученные в разные стороны пряди. Никогда до этого момента она и представить не могла, что значит по-настоящему красивый мужчина. Теперь знает.       — Мы… — запинается Аня. Взгляд уводит в сторону, волосы рефлекторно поправляет, желая привести их в изначальный вид. — Мы так и будем просто сидеть?       Валера смотрит на нее, она чувствует это. Сердце замирает.       — Ты хочешь чем-то заняться? — спрашивает тихо, без тени улыбки на лице.       Она отрицательно качает головой. Здесь в разы спокойнее, чем дома. Пушкина не знает, вернулись ли родители из ресторана, сильно ли разгневаны столь вольным и безрассудным поступком дочери. Но она впервые ощущает свободу такой, о какой пишут в книгах и говорят вокруг. Будь она птицей, то впервые смогла бы расправить крылья и подняться в небо. Никаких лишних оков, они лопнули от ее упрямства и старательности. Обычно тихая и покладистая, она цапнула хозяина и показала окружающим, на что способна.       — Нет, — на выдохе говорит Аня.       Она чувствует себя неловко. Кажется, будто он смеется над ней, издевается. Но что-то подсказывает Пушкиной, что он не поступил бы так. Разве способен он на насмешку над юной, еще не познавшей себя девочкой? Сердце кричит, что нет.       — Когда планируешь пойти домой? — вдруг серьезно интересуется Валера. Аня оборачивается, брови сведя. Думать об этом совершенно нет желания, а говорить тем более.       — Не знаю, — признается она. — Не хочу пока.       Аня чувствует себя преданной. Собственные родители чуть не продали ее за возможность хорошей жизни и долгих связей с Борисом Григорьевичем. От этих мыслей противно становится.       — Они волноваться будут. Искать, поди, пойдут, — рассуждает Туркин.       — Не пойдут, — пожимает плечами девочка. — Это же позор им на всю жизнь — дочь сбежала.       — Че за хмырь, с которым они тебя свести хотят? — спрашивает Турбо.       Аня слышит в его голосе нотки злости и негодования. Отношения их пока крайне хрупки и выстраиваются достаточно неторопливо, до недавнего времени она и вовсе не принимала, что между ними что-то есть. Но она не играет в дурочку, которая все отрицает. Валера нравится ей — настолько, чтобы признаться в этом ему и себе в первую очередь. К счастью, она видит в его очах ответные чувства. О них сложно говорить, он лишь обозначает, что теперь она ходит с ним, но Аня думает, что в одной этой фразе смысла больше, чем в ее «ты мне нравишься».       — У отца друг есть, Борис Григорьевич, они учились вместе когда-то. Вот он занял место первого заместителя министра здравоохранения. Родители считают, что его сын может стать для меня отличной партией, — фыркает Аня, выражая свое недовольство. — Я так не думаю, — смотрит Валере в глаза. Она не оправдывается, но хочет, чтобы парень знал, что ее участие в этом спектакле минимально. Она бы с радостью его прекратила, объявила конец всему этому дешевому цирку в дорогой обертке, но бессильна.       — Они не тебе партию хорошую выбрали, — ухмыляясь, делится своими мыслями Туркин, — а себе беззаботную жизнь.       Аня понимает, что такого парня, как Валера, родители никогда не одобрят. Уличный хулиган без намека на светлое будущее. Таких сажают в места лишения свободы, а если и нет, то рано или поздно расплата за все содеянное их настигает. От осознания, что понравился не тот, сердце удар пропускает. Она видит в нем хорошего парня, у которого большой потенциал, нужно лишь развить его. Но эта социальная дыра между ними с каждым разом становится все ощутимее.       — Одно другого не меняет, — тяжелый вздох срывается с уст девочки. — Борис Григорьевич финансирование отцу пообещал, он ради этого меня насильно в ЗАГС потащит, — губы поджимает. Это лишь предположение, но Аня уверена, что так и будет.       — Вот сука, — ругается Туркин, доставая из кармана пачку сигарет. Закуривает и из-под дивана баночку алюминиевую вытаскивает, что в роли пепельницы здесь уже долгое время.       Она видит, как в его взгляде что-то меняется. Осознание, что он — не тот вариант. Сын работника завода и алкаша дочери главврача не подходит, а вот мальчишка первого заместителя министра здравоохранения — другое дело. Турбо сигаретный дым выдыхает, перед собой все им заполоняя, но Аня замечает промелькнувшую печаль в его глазах.       К Валере разворачивается, торопится сказать то, что и так должно быть ему ясно. За руку парня хватает. Делает это без какого-либо умысла, просто чтобы почувствовать его тепло.       — Я замуж за него не хочу. Мне ты нравишься.       Они смотрят друг другу в глаза. Парень молчит, позволяя девчонке сказать все, что собирается.       Тишина. Валера уголки губ приподнимает сдержанно. Это слабо похоже на улыбку, но Аня видит, что слова приятно полоснули по сердцу. Он вздыхает тяжело, обдумывает что-то усердно. То на нее глянет, то куда-то в сторону. Девочка и мыслить не знает о чем. Неужели он счел ее слова лишь болтовней? Надеется, что нет.       — Глупышка ты, Анечка, — выдыхает Валера, бычок ногой туша. Смотрит на нее уставшими глазами.       Она к нему ближе двигается, плечом к плечу сидят. Запах его легкие заполоняет. Смесь табака, дешевого мыла для стирки и мятной зубной пасты. Он излучает тепло, рядом с ним она чувствует себя в безопасности. Это одна из основных нужд индивидов, и только после встречи с ним Аня может в полной мере сказать, что реализовала ее. Целая огромная потребность закрылась единственным, случайно появившимся вечером на улице человеком. Это ли не волшебство? Она уверена, что так оно и есть. Она ощущает трепет сердца, когда Валера смотрит на нее. В этот момент кажется, будто планета способна остановиться. И пусть кто-то умрет от холода, а кто-то от жары, она будет счастлива, как никогда не была. Легкое прикосновение рук способно вызвать в юной девочке бурю, которая сносит все на своем пути.       Аня не жалеет, что пошла против родителей. Это дало ей возможность увидеть ту сторону жизни, которую от нее усердно прятали. Пушкина все также собирается поступать, но стоит ли идти в медицинский, как того хочет отец? Она же все чаще задумывается о литературе, у нее неплохие достижения. Валера помог ей понять, чего желает именно она, а не родители или окружающие. И это главное, что он смог дать ей за это время.       Аня голову ему на плечо аккуратно прикладывает. Это кажется чем-то естественным, отчего все внутри дрожит. Туркин смотрит в стену напротив, ни слова больше не произносит. В полумраке комнаты они растворяются. Девочке кажется, что она готова просидеть так всю жизнь. Два одиноких сердца нашлись, увидели спасение друг в друге и потянулись сквозь пучину страхов и преград. Это наслаждение обошлось ей слишком дорого, чтобы бросить его. Она пошла против главных людей в своей жизни, нарушила все установленные ими правила, чтобы сейчас прижаться к его плечу и опустить веки от усталости и плавно окутывающего спокойствия.       — Если на улице спросят, с кем ходишь… — сквозь пелену накрывающего сна слышит Аня.       — Я с Турбо с Универсама хожу, — тихонько договаривает.       Она знает — Валера услышал и все понял.

***

      На тумбочке противно тикают часы.       — Сука, — рвано выдыхает мужчина.       Это заставляет сердце Соловьевой замереть. Каждое его прикосновение отдается пламенем. Места, до которых он дотрагивается, возгораются, заставляя женское тело извиваться. Прогибаясь в спине, она грудь к его холодным губам устремляет. Чувствует, как мокрая дорожка от шеи до живота проходит. Он готов съесть ее, не оставляя ни кусочка. Света глаза приоткрывает, наблюдает, как его черные очи пеленой тумана окутаны. Зависимый, она знает это. Умело крутит перед ним самым дорогим — телом. Заставляет бедного слюной изойтись, руки в кровь стереть, прежде чем кофточку расстегнет и на коленки опустится. Кащей грудь сминает больно, так, что в крике изойтись хочется, но она молчит, губу закусив. Лишь тонкий стон срывается с уст, когда дрожь удовольствия пробегает по ногам.       Кащей рядом с ней опускается на скрипучий диван. Перьевую подушку подталкивает, принимая полусидячее положение. Со старенького трюмо сигаретку стягивает, закуривает. Света прижимается к нему всем телом, желая как можно дольше ощущать его. Густой клуб дыма поднимается к потолку, разлетаясь по всей комнате. Она наблюдает за тем, как он сигарету губами зажимает, обхватывая фильтр, и глаза в блаженстве прикрывает. Лежать на его горячей руке приятно, он прижимает к себе крепко, будто боится, что в любой момент она вскочит на ноги и упорхает прочь.       За окном темнота, только одинокая луна на беззвездном небе дарит людям свое присутствие. В комнате тусклый свет от настольной лампы на тумбочке рядом с диваном. Вечера в Пашиной квартире для девушки по-настоящему особенные. Провести с ним время наедине здесь удается не всегда, но в этот раз он превзошел сам себя — коробка шоколадных трюфельных конфет за одиннадцать рублей. Позволить себе многое он пока не может, она это понимает и радуется любой мелочи. На стене толстый красный ковер, в котором пыли больше, чем на улице. Половицы скрипят от каждого шага, оказаться незамеченным невозможно. Его жилище в значительной степени отличается от того, в котором живет сама Соловьева, но для маленькой девочки нет ничего приятнее, чем с любимым на одном диванчике лежать. И смотрит она на него своими большими глазами, в которых вся ее чувственность спрятана.        — Паш, — она водит ноготком по его груди, обводя татуировки, сделанные им еще в Казахстане. Она знает, что отсидел, за что и сколько. Он рассказал почти сразу, с гордостью. — У отца скоро юбилей, сорок лет, в «Акчарлак» на Ершова. Мы могли бы прийти вместе, — неуверенно тянет, глаз на мужчину не поднимая.       Слышит, как он выдыхает, заполоняя все вокруг табачным дымом. Она делает глубокий вдох, не закашливается. Тело чувствует, как все внутри мужчины напрягается. Ему не нравятся подобные разговоры, предпочитает избегать.       — Солнышко, хочешь, чтобы уличный авторитет Кащей пришел на днюху капитана милиции? — цокает он, выкидывая бычок на дно обрезанной пластиковой бутылки, наполненной наполовину водой. — Пацаны не поймут.       — Это не займет много времени, — хнычет девушка, губу оттопыривая. — Тем более на празднике будут разные уважаемые люди…       Кащей молчит. Аккуратно гладит Свету по плечу, вторую руку под голову убрав. Она видит по его напряженному выражению лица, что что-то беспокоит, но делиться не спешит. Соловьева взгляд переводит на стенку из дерева натурального. На самом видном месте несколько фотографий в рамках: в мальчике подросткового возраста сразу узнает Пашу в компании друзей с футбольным мячом, на другой мужчина в черном костюме держит на руках красивую женщину в белом платье. Паша никогда не убирает их с глаз, но рассказывать что-либо о родителях отказывается, поэтому единственное, что знает Света, — они умерли.       — Ты в эти дела не лезь, поняла? — он бросает на нее короткий и полный серьезности взгляд. — Я сам найду тех, кто мне нужен будет. И без юбилея твоего отца.       — Но так ведь проще… — пытается высказать свое мнение Соловьева. Договорить не удается. Паша перебивает:       — Светик! — ему достаточно произнести ее имя с нужной интонацией, чтобы она умолкла и потупила глазки. — Это не твоя забота, солнышко. Умолкни и трепаться ни с кем не смей. Поняла?       Она губы поджимает и кивает. Понимает все, что он говорит. Ослушаться его не смеет, поэтому девочкам рассказывает лишь немногое. Ляйсан пытается расспросить Свету обо всем, но в ответ получает молчание и легкомысленно брошенное «да там скучно, я не вникаю». На самом деле интересуется и осознает, когда можно высказать свое мнение, а когда стоит прикрыть рот. Слышала, что московский авторитет прилетит на разговор, догадывается, к чему это может привести, но вслух не произносит, даже не дает знать, что в курсе всего.       — Поняла, — легко взболтнула она, волос на палец наматывая. Играет, глазками стреляет.       Кащей присаживается, с пола брюки поднимает и на голое тело натягивает. Ремень застегивает уже стоя перед диваном. Соловьева любит смотреть на него: Пашу нельзя назвать спортсменом, но никакого лишнего веса, все подтянуто, и мышцы выступают эффектно, на груди и плечах татуировки, сделанные без какого-либо смысла, пальцы длинные, точно для игры на пианино.       — Вообще в дела мужские не лезь, солнышко, — говорит так, будто приказ отдает, выполнение которого под сомнение не ставится — она обязана. — Твое дело меня своей красотой радовать, а с остальным я разберусь сам. О другом забудь.       Светка улыбается. О недавней ссоре и думать забыла, будто ничего и не было. Немыслимое чудо.       — А я красивая? — спрашивает, хихикая.       Кащей к ней наклоняется и в лицо долго всматривается, будто думает. То в глаза взглянет, то на нос, то к губам ближе притянется.       — Очень, Светка, — отвечает. — Крутишь мной, коза, как захочешь, — фыркает, губы в полуулыбке натянув.       Момент образовался сам собой. Кащея романтиком назвать сложно, он не знает, как красиво ухаживать за девушкой, чтоб внимание ее привлечь. Берет своими харизмой и статусом уважаемым в узких кругах. Сейчас Соловьева чувствует, как сердце екает, дыхание замирает. Красавец. Все в нем прекрасно, даже маленький шрам на брови. Паша не умеет быть нежным в привычном понимании этого слова, но Света знает — он старается. Несмотря на все сложности их отношений, которые известны немногим, она видит в нем своего мужчину. Она уверена, он точно любит ее. Не так, как это обычно бывает, по-своему.       В воспоминаниях сразу всплывает, как он впервые привел ее в свою квартиру. Мороз январский бил людей по щекам, и они не стали исключением. Промерзли насквозь, ветер подгонял куда-то спрятаться. Кащей тогда выпил, шел медленно и будто наобум, поэтому притащил ее к себе. Шубу сказал в коридоре скинуть, на кухню завел и салом угощать принялся. «Бабка такое готовила, вкус из детства», — расхваливал он в тот день обычный кусок животного жира, по мнению Соловьевой. Теперь же она понимает, что Паша тогда часть себя и своей жизни ей раскрыл.       — А сало есть? — произносит она, заставляя его от удивления брови вскинуть. — Как в тот раз ели.       — Понравилось, что ли?       Ни разу. Оно было соленым и резиновым, но она знает, как крутить этим мужчиной, а он и рад — сам крутится без особых ее усилий.       — Очень.       — Есть, солнышко. Для тебя все есть, — довольно ухмыляется и на кухню уходит.       Подружкам про сало не расскажешь, но сама она будет об этом помнить долго. Всегда.

***

      Ильдар садится на свое место с тяжелым вздохом.       — Опять на машине приехала, — расстраивается друг от созерцания картины, творящейся на улице.       Ане достаточно повернуть голову, чтобы увидеть, как Светка, чтоб ей неладно, от машины отходит. Вся такая деловая, в сапожках на каблуках, в полушубке из натурального меха и в платке расписном. Увидеть водителя невозможно, а подружки Светкины к окну прилипли не хуже Байцина. Ляйсан вдыхает глубоко, чуть ли не слюни по раме пуская. Аня же на это все только глаза закатывает, уж больно жалкая картина. Друга-то она понять может, у бедного парня неразделенная любовь к страшной стерве, а у подружек ее что? Неужели то же самое? От этой мысли становится смешно.       — Матери вчера Татьяна Ильинична звонила, — как бы невзначай тянет Ильдар, в сумку за учебником залезая.       Аня, глаз от тетради не отрывая, спрашивает:       — И что?       Ильдар щурится подозрительно, улыбку ехидную натягивает. Аня знает это выражение лица и ненавидит его столько же, сколько дружбу с Байциным водит.       — Сказала, что ты, оятсыз шундый, сбежала куда-то, — уголки губ все выше приподнимает. — Где была? Нет-нет, что это я, в самом деле! С кем была? — ухмыляется, довольный собой.       Аня, не желая о Валере в школе распространяться, упорно молчит, кинув в друга недовольный взгляд. Он все понимает, но противную улыбочку с лица не стирает.       — Тебе дома, поди, влетело не по-детски?       Не влетело. В этот раз форма наказания оказалась не менее изощренная — гробовое молчание. Аня спокойно вошла в квартиру, спряталась в своей комнате и легла спать. С утра на кухне они не обмолвились ни словом, отец кофе пил и газету читал, делая вид, что дочери не существует. Татьяна Ильинична завтрак приготовила, как всегда, на всех, но девчонке ложка с кашей в рот не лезла, когда она смотрела на мать и видела равнодушие. На просьбу поговорить и все решить мирно женщина покинула кухню, громко поставив пустую чашку в мойку, а отец бросил взгляд, полный презрения. Подобное их поведение и раньше было, особенно когда Аня начинала пытаться высказать собственное мнение. Самый долгий период без разговора — почти неделя. Но это совсем не значит, что они брали ключик и открывали клетку, позволяя птичке ненадолго выпорхнуть. Наоборот. Запирали на несколько замков и окутывали тряпкой, чтобы никто не увидел ее.       — Спокойно, — лишь бросает в ответ Пушкина, глаз на друга не поднимая. Больше-то и сказать нечего.       — А этот твой в курсе вообще, что у тебя родители такие… ну… — Ильдар слова подходящие пытается подобрать, но выходит из рук вон плохо. — Строгие типа.       Аня угукает.       В этот момент в класс входит Соловьева, и Пушкина впервые рада ее появлению. Выглядит та, как и всегда, отлично: волосы в прическу аккуратную собраны, ресницы тушью в несколько слоев покрашены, на губах блеск перламутровый. Форма школьная выглажена идеально, а колготки без единой зацепки, которые так часто остаются после деревянных стульев. Проходя мимо парты Ани с Ильдаром, она взгляд парня цепляет, заставляя обернуться и тяжело вздохнуть. Пушкину это смешит, и она улыбки не сдерживает. Никакие аргументы, что Светка слишком плохой вариант для любимой девушки, на Байцина не имеют влияния, и он продолжает пускать слюни на ту, которую никогда не сможет заполучить. Вот и в этот раз она лишь надменным взглядом заставляет бедного паренька отвернуться, голову понурив.       Апатия длится недолго, пока одноклассник Петька не предлагает за булочками в столовую спуститься. Приносит и Ане с вареной сгущенкой, которую успел отхватить последней. На следующем уроке о вертихвостке Светке никто уже не вспоминает, а Ильдар погружается с головой в географию. Кажется, будто его это в самом деле увлекает, в отличие от математики, но все это подходит к своему логичному завершению, когда учительница просит высчитать широту. Пушкина смеется с друга, принимаясь помогать ему в столь несложном деле. К ним присоединяется и Петька, что за партой позади сидит. Задание в итоге решается коллективно.       На литературе приходится рассказывать стихотворение Лермонтова, которое Ольга Николаевна задавала. Байцин с красными от стыда ушами просит прощения и милосердия, обещая выучить все к следующему уроку. Аня же понимает, что и этому не бывать. Первой к доске вызывается Соловьева, прочитав произведение так, будто сама его написала. Уж что она и умеет делать хорошо, так это читать. В самом деле актриса, играет так, что мурашки по спине пробегают. Каждую строчку пропускает через себя, будто перед самим Господом Богом стоит на коленях, вымаливая смысл жизни. Ее взгляд показывает, как она отчаялась в этом бренном мире и единственное, что осталось, — это вера. Словно это последний шанс к спасению, когда другие возможности уже исчерпаны. Часы будто остановились. Света не играет, а проживает. Аня же рассказывает иначе. И эта молитва кажется ей бессмысленной. Проще притвориться статуей гипсовой, чтобы не чувствовать ничего.       После урока Байцин за руку хватает наспех и тянет, заставляя Анечку только успевать ногами перебирать. По пути она уже узнает, что перемена короткая, а покурить нужно, поэтому одеться времени нет. В курилке никого, что не может не радовать девочку, но длится это недолго. Светка в сопровождении подружек появляется резко и неожиданно, заставляя Пушкину поникнуть в лице. Байцин же за секунду расцветает при виде Соловьевой, напрочь позабыв про утреннее расстройство. Парень глаз от красотки оторвать не может, как бы сильно Аня ни тыкала его локтем в бок. Подозрительно любопытный взгляд замечает Гаршина, ухмылку свою противную напоказ выставляя.       — Байцин, рот прикрой, а то муха залетит, — издевается она. — Пялится еще, — цокает в завершении.       — Было бы на что смотреть у тебя, Гаршина, — не остается в долгу парень.       Эти перепалки между Ляйсан и Ильдаром стали происходить даже чаще, чем между Аней и Светой, которые уже удивительно долгое время стараются обходить друг друга стороной. Обычно это не длится дольше нескольких дней, а сейчас они бьют всякие рекорды.       — Ляйсан, он же ничего не сделал, — пытается влезть Алена Спицына, стоявшая все это время молча, но сразу же получает пронзительный прищур от подруги.       — Я своему скажу, — будто просто так бросает Гаршина, — и пусть он решает: сделал или не сделал.       Пушкина понимает, что это прямая угроза, которую стоит воспринимать достаточно серьезно. Она знает, что парень разбираться не будет долго и сразу же пойдет зверем на «провинившегося», по мнению его глупой подружки. А Ляйсан именно такой и является. Пацаном своим крутит и вертит перед людьми, как новеньким брелоком на ключах. Если Соловьева и имеет какую-то связь с группировщиком или даже с районным авторитетом, то помалкивает чаще всего, не разнося это по всей школе. И Аня даже поражается ее выдержке. Неужели ее пацан не хочет, чтобы о нем все знали? Она старается не думать об этом, быстренько отгоняя достаточно любопытную мысль.       — Ты еще здесь? — фыркает Ильдар, бычок о стену школьную туша. — Смотри, как бы с тебя потом не спрашивали.       Они уходят под недовольные возгласы Гаршиной и тяжелый вздох Спицыной. Аня даже не оборачивается, когда в спину прилетает очередная угроза от Ляйсан. Байцин же на все это пальцем у виска крутит, называя девушку не самым приятным словом. Пушкина понимает все недовольство друга и даже не знает, как бы отреагировала сама. Скорее всего, постаралась бы как можно скорее уйти и остаться наедине с собой. Ильдар же выбирает иной путь решения проблемы.       Последним уроком английский, на котором в конце занятия им на парту прилетает маленький клочок листочка, сложенный несколько раз. На одной из сторон подписаны инициалы «И.Б.», и Аня понимает, что записка адресована не ей. Однако от любопытного девичьего взгляда не ускользает интересное послание, написанное аккуратным и красивым почерком. «Прости за Ляйсан, она порой бывает слишком упрямой». И Пушкина понимает, кто является автором. Алена на задней парте и короткого взгляда на их парту не бросает. Догадаться, что это она, без знания содержания текста невозможно. Байцин же записку обратно сворачивает и в карман брюк прячет, будто бы и не было ничего. Аня молчит, лишних вопросов не задает, решая не тревожить друга. Лишь под конец урока от нее ускользает, как Ильдар на Алену взгляд бросает, когда она из кабинета в сопровождении подружек выходит. Если бы Пушкина не была столь увлечена разбором домашнего задания, то обязательно заметила бы это.

***

      Самолет Москва-Казань прибывает ровно в девять утра. Пассажиры выдыхают с облегчением, когда пилот сажает железную птицу. Овации раздаются в честь экипажа борта, милые девушки-стюардессы улыбаются в благодарность. Полет прошел отлично, из столицы вылетели спокойно, а через несколько часов так же приземлились в главном городе Республики Татарстан.       Мужчина покидает самолет в числе последних. Двигается плавно и размеренно, никуда не торопится, в отличие от своих попутчиков, тем самым заставляя их ждать. Обычные зеваки пропускают его мимо глаз, но особо внимательные замечают татуировки на пальцах, короткую, почти под ноль стрижку, дипломат кожаный. Он вообще весь из себя, таких в Казани пока немного, и на контрасте видно, что не местный житель вернулся домой, а гость решил посетить Татарстан. Таких сейчас здесь не любят. Не многие еще отошли от раздела асфальта, среди молодых пацанов это остается основной деятельностью на улице. Кащей понял, что жить пора начинать иначе.       Боцман Альберт — известный человек в своем круге. Человек, благодаря которому чернуха двигается через Москву до самой Сибири. Знающие люди ведают, почему нужно водить дружбу с этим гражданином, Кащей стал обладателем этой информации. Полезными связями начал обрастать еще несколько месяцев назад, когда среди авторитетов улицы молва пролетела, что время бойни за дорогу больше не нужны. Теперь другое будет решать — знакомства, возможности, рынок. Не понаслышке знает, что некоторые уже нагрянули на «Родину» в попытке отхватить лакомый кусочек. В Москве это стало прибыльным для молодых людей занятием, деньгами вертят такими, что работники заводов и комбинатов за месяц упорной работы не видят. В Казани дела только начинают набирать обороты, Кащей хочет у истоков стоять, имя свое к вершине возводя. Он только сферу рынка выбирает иную, более прибыльную.       Боцман появляется в зоне ожидания последним. Кащей сразу его узнает, они уже знакомы. Первая встреча случилась в столице необъятной родины, когда старший Универсама в Москву ездил со своими товарищами. Поездка выдалась громкой, скорлупа несколько дней подробности пыталась узнать, разнося по району имена. Познакомиться с Альбертом помогла сама судьба — сокамерник из Казахстана оказался хорошим товарищем Боцмана и любезно согласился организовать встречу. О делах размышляли долго и усердно, закрепляя каждый «уговор» рюмкой, наполненной водкой. Так условились об экскурсии по Казани, об обеде в лучшем ресторане города и о важном перетереть на месте, чтоб нагляднее было.       — Альберт Виссарионович. — Руки пожимают друг другу. — Добро пожаловать в Казань.       — Рад видеть, Павел, — признается Боцман. — Как ваше ничего за это время?       — Время идет — контора пашет, Альберт Виссарионович, — дружелюбно улыбается он, жестом приглашая мужчину к выходу пройти. Двигаются не спеша.       — И то верно. Ну, всякому делу — время, сначала бы еды отведать.       — Конечно, у нас на Ершова отличный ресторан, там подают лучшую утку и коньяк французский.       До «Акчарлака» едут на хорошем автомобиле, ради которого пришлось попотеть, чтобы найти в Казани. До столичных рассекающих по проспектам молний им далеко, такое не доставляют в здешние края. Но пришлось выкручиваться, ведь негоже Альберта Виссарионовича по городу катать на разваливающейся железяке. Гость столичный в окно с любопытством поглядывает, делится, что впервые посещает Казань и пока приятно удивлен ее красотам. Москва, отмечает он, с каждым днем все краше, но культурного колорита в ней никакого, а это его, как русского мужика, угнетает. Кащей вслушиваться старается, анализируя и выводы делая. С такими людьми, как Альберт Виссарионович, дружить необходимо без раздумий. Время не стоит на месте, власть, известная и нет, сменяется. И скоро Боцман займет свое место, а Паша рядом окажется в нужный момент.       На входе в ресторан их встречает девушка с меню в руках. К свободному столику проводит у окна, подальше от основной части зала, чтобы люди лишние уши свои длинные не развесили. Скатерти белые из приятных тканей, бокалы из хрусталя, а блюда официанты выносят серебряные. Все сделано для того, чтобы гость, решивший однажды зайти к ним по случайности или нет, обязательно вернулся. Альберт Виссарионович вид из окна хвалит, что на город открывается, красоту местных женщин отмечает и улыбку спрятать не пытается, когда молоденькая девушка подходит, чтобы заказ принять. Кащей видит, что она осознает важный статус пришедшего к ним гостя по золотым часам на запястье и перстню на левой руке, улыбаться шире начинает и груди ниже склоняет, чтобы все свои достоинства продемонстрировать.       — Павел, поведуй, как у вас тут дела? — интересуется Боцман, когда официантка убегает на кухню, чтобы передать заказ. Ее улыбка с каждой позицией становилась все шире: бутылка французского коньяка почти за тридцать рублей, утка за восемь, фрукты. Все те позиции, которые обычно берут самые важные гости ресторана без долгих раздумий. — Улица как? Чистая?       — Нам пока до московских амбиций далеко, некоторые только начинают осознавать, что асфальт уже не дело.       — Ну, — цокает Боцман, носом кверху дернув, — он лишним в нашем деле никогда не будет. Главное ж, иметь пространство для реализации. Верно говорю, Павел?       Девчушка чуть ли не вприпрыжку возвращается с бутылкой коньяка и двумя бокалами на подносе. Ставит все на стол и разлить тянется, как учили, но Альберт ее останавливает, накрыв ее руку своей.       — Мы сами, дорогая. Иди, лучше, попроси нам еду поскорее подать.       И она убегает, закивав, как болванчик.       — Говорите верно, Альберт Виссарионович, — соглашается Кащей, коньяк открывая. Янтарный благородный напиток наполняет бокал, заставляя мужчину сглотнуть. Сам он себе такое купить пока позволить не может, слишком дорогая роскошь. — Город спит пока, вести из Москвы доходят с опозданием. Вот я и хочу, пока у всех мысли о другом…       Боцман перебивает его, заставляя Кащея рот сразу же прикрыть:       — Это, конечно, ты молодец, Пашенька. — Они чокаются, делая несколько глотков. Коньяк обжигает, разворачивая свой букет в груди. Чувствуется дерево бочки, в которой выдерживали напиток, свои лепестки открывают розы, а на языке послевкусие кедровых орешков. — Но заходить в город, где мне ничто не известно, — слишком высокий риск. Что с ментами? Что с конкуренцией? А бороться с ней как?       Кащей понимает, что мужчина задает правильные вопросы. Дела сейчас решаются только так, иначе можно нарваться на крупные неприятности в лице исполнителей правопорядка. И ему самому это не нужно, слишком долго он добивался своего, чтобы вот так быть пойманным по глупой неосторожности.       — У нас тут Соловьев главный, капитан милиции, с ним связь налажена. Проблем не будет, — уверяет Паша, делая еще один глоток.       — Интересно, — усмехается Альберт Виссарионович. Смотрит на Кащея с прищуром, будто пытаясь разгадать, в чем же его секрет. — Подготовился?       — Я заинтересован в этом куда больше вашего, — признается он, заставляя Боцмана откинуться на спинку стула, сложив руки на груди, а сам бокал крутит, янтарь по кругу гоняя. — На районе чисто, а спрос хороший. Где один, там и второй.       — Почему бы с рэкета не начать? — Альберт Виссарионович бровью дергает. — В Москве сейчас самое прибыльное направление.       — На палатки рыночные размениваться смысла не вижу, — фыркает Паша. — Как только рыба побольше заплывет, так и я удочку закину.       Мужчина обдумывает услышанное, а затем выдает коротко и лаконично:       — Сечешь.       Девушка выносит еду в разгар разговора о деталях. Оба умолкают, а на серьезном и сосредоточенном лице Боцмана появляется дружелюбная полуулыбка. Он благодарит девушку и просит ее подойти через некоторое время со счетом. К разговору о деле возвращаются сразу, как только она отходит к следующему столу. Москвич на рисках акцент ставит, просит Кащея все доказательства безопасности предоставить, в то время как сам Паша лишь надеется, что отец Светкин лишних вопросов задавать не будет. Ведает, что с ментами договор имеется уже давно, все коммуникации налажены, и видит, как Альберт Виссарионович настороженно, но верит словам.       — А посыльные есть? Мелкие не подойдут, их быстро загребут, — Боцман второй бокал коньяка допивает, и Паша видит в его взгляде отсутствующий до сего момента блеск. Он уже почти уверен, что разговор подытожится как нельзя лучше. — У нас эта практика кончилась не очень приятно.       — Пацанов у нас толковых много, — произносит Кащей, а сам вспоминает всех суперов, которых мог бы к делу привлечь не в службу, а в дружбу.       Перед глазами сразу несколько особенно понятливых лиц всплывает: Сутулый, уже много лет занимающийся спортом, Радио, который одним правым ударом выносит других своих товарищей, Турбо с его задатками лидера и его вечный компаньон Зима. Есть и другие, но в них полезные свойства разглядеть уже сложнее, а скорлупа и вовсе проходит мимо.       — А тот твой афганский дружок? — вдруг спрашивает Боцман. — Против-то твоих перемен не будет?       — Он не решает уже давно ничего в нашем с пацанами деле, — отмахивается Кащей. — Пусть вливается или на хер идет, его никто держать не будет.       — После Афгана он вряд ли человеком вообще вернется. Там из них такой фарш делают, что потом на гражданке среди своих махать автоматами начинают, — со взглядом знатока делится Альберт Виссарионович. Кащей слова мимо ушей не пропускает, а запоминает. — Избавляться от таких сразу нужно.       — Так и будет, Альберт Виссарионович, — подтверждает он, на старшего смотря.       — Ну и славно, Пашенька! — радостно восклицает мужчина, бокал с алкоголем поднимая.       Чокаются громко, но никто на них не смотрит. Оплату счета на себя берет Боцман, говоря, что Пашенька еще успеет заплатить за их ужин в будущем. Девушка, что так трезвому глазу приглянулась, хмельному нравится еще больше, поэтому мужчина не удерживается от легкого хлопка по попе и слишком уж щедрых чаевых. Он надеется на номер, но в ответ получает лишь скромную улыбку. Перед тем, как выйти из ресторана, обещает вернуться ради прекрасной официантки. Кащей указ отдает, чтоб гостя в лучшую гостиницу свезли и устроиться помогли, а сам у заведения остается. По сторонам смотрит и на остановку идет, автобус высматривая. Он только делает первые шаги к нормальной жизни, где не придется уезжать на общественном транспорте после встречи с важным человеком. И никакой правильный и справедливый Вова Адидас его не остановит.       Он обещал, что из нищеты кромешной в люди выбьется, а потом закрыли на пять лет, и бати не стало. Но ведь уже сказал, а Кащей своих слов назад не берет, он в ответе за них перед самим собой в первую очередь. Кости отцовские уже много лет в земле гниют, а Паша все хорошо помнит. Матери клялся, что мальчиком послушным будет, но не смог. Поэтому решил до самого конца стоять, и если уж погибать, то в достатке и с выполненными планами на все сто.

***

      Лев попадает в поле зрения Ани сразу, как только она выходит из школы. Стоит весь из себя в дорогом пальто и ботинках у забора, школьниц с ног до головы оглядывая. Встречаться с ним после неудавшегося ужина в ресторане нет желания. Некоторая обида за его молчание гложет девочку с того самого момента, как она сбежала от них, оставив с разинутыми ртами. Ильдар, решивший пойти не домой, а с парнями с класса в библиотеку, сейчас был бы очень кстати. Ане приходится несколько раз глубоко вдохнуть, чтобы участившееся сердцебиение от волнения привести в норму.       Нос задирает выше обычного, платок одергивает, пальто расправляет и шагать начинает с левой, как модель по подиуму. Слиться с покидающими школьную территорию учениками не получается, Лев сразу замечает ее. По имени зовет, через ребят старается протиснуться, чтобы Пушкину под руку ухватить и в сторону потащить. Аня выражает свое недовольство, несколько раз бьет парня по плечу, угрожает, что кричать начнет, но ему хоть бы хны. К деревьям оттаскивает, дернув бедную за предплечье настолько сильно, что вскрик девичий заставляет некоторых обернуться на них.       — Что тебе нужно? — шикает Аня, на парня искоса глядя.       Лев руки деловито в карманы пальто убирает. Позу занимает такую, по которой сразу ясно — он чувствует себя главным. Пушкина на это только фыркает, сдерживаясь от пальца у виска.       — Тот цирк, что ты устроила в ресторане… — начинает парень, и она все понимает.       — Ты про то, как ты язык себе в күтеңә засунул? — не подбирая выражений, уточняет Аня.       Живой краснеет не то от ярости, не то от непонимания. Скорее всего, все вместе взятое. Анечка умеет удивлять, когда того требует ситуация. И сейчас именно она. Терпеть молчание и издевки Льва она не будет.       — Тебе больше всех нужно, что ли? — ухмыляется он, шаг к Ане делая. И так маленькое расстояние между ними сокращается. Он пальцем в плечо ей тычет, заставляя попятиться. — Тебе ли говорить, что что-то не устраивает? Не у каждой свекр — первый заместитель министра здравоохранения.       — Тебе же самому это не нужно, — хмурится девочка. — Где ты, а где я, не так ли?       Парень фыркает, довольный собой.       — Хорошо, что ты это понимаешь, — дергает бровью, чувствуя собственное превосходство. — Но и против отца идти я не буду, ясно? И тебе не советую, — он смотрит на нее как на глупую маленькую девочку, которую жизни необходимо обучить. Будто он больше всех знает. — Думаешь, что сможешь найти себе кого-то лучше? Спешу тебя огорчить.       Аня не сдерживается и глаза закатывает. От каждой его фразы, произнесенной с полной серьезностью, хочется рассмеяться. Еще некоторое время назад Анечка и слова против не сказала бы, молча кивая, словно болванчик. Сейчас же она понимает всю важность собственных желаний и убеждений. И среди прочих есть одно очень важное — брак должен быть по любви, очень большой и искренней. Леву же она с трудом переносит дольше пятнадцати минут.       — Уж найти парня, который не побоится слово против сказать своему отцу, смогу, — Пушкина руки на груди складывает.       — В свои бунтарские штучки меня впутывать не нужно, Пушкина, — шипит он, подобно змее ядовитой. Кажется, подойди он на миллиметр ближе — из Ани придется высасывать весь его яд. — Это явно не продлится дольше нескольких недель, Татьяна Ильинична быстро покажет тебе, как нужно вести себя. — Аня не понимает, что он имеет в виду. Брови сводит друг к другу, заставляя Живого ухмыльнуться. Он быстро поясняет значение своих слов, находя в этом особое удовольствие: — Это пятно на щеке заметить было нетрудно.       Небольшая ссадина после удара полотенцем. Все становится на свои места, в голове строится прямая линия от точки А до точки Б, как при решении задач на уроках Ильнары Азатовны.       — Если думаешь, что твое мнение имеет значение, то ты заблуждаешься.       Аня старается не показывать своего замешательства, лицо пытается прядями прикрыть. Кажется, будто так она будет чувствовать себя под защитой, тогда никто не сможет увидеть ее маленькую тайну.       — Ты же не дура, Пушкина, — смеется Лев, смотря на девочку сверху вниз. — Должна понимать, что все это в любом случае кончится так, как решат наши родители. Зачем усложнять себе жизнь?       — Я сам тебе сейчас жизнь усложню так, что на ноги встать не сможешь, — слышит Аня грубый голос Валеры. Оборачивается и буквально утыкается ему в грудь. Он появился будто из ниоткуда. Вырос, подобно каменной глыбе, за ее спиной. Челюсть напряжена, руки в кулаки сжаты, а взгляд острый. На мгновение Аня чувствует, что еще секунда и Лев будет не стоять, а лежать.       — А вот и та самая причина бунтарства, — Лев Турбо изучающим взглядом обводит, понимающе кивает. Аня видит в его глазах насмешку, никакого принятия всей серьезности ситуации. Для Живого это всего лишь забава, он слишком уверен в себе. — Ну даже как-то скучно, Анечка, ожидаемо. Я думал, ты в себя поверила, а оно вот что, — фыркает, на парня позади глядя.       Пушкина понимает, что этой встречи быть не должно. Лев язык за зубами держать не станет, быстро поведает родителям о произошедшем. Все подчистую выдаст. Нельзя, чтобы отец с матерью про Валеру узнали, это плохо кончится. Девочка только поняла, что такое чувство, о котором пишут авторы на протяжении веков, как она может потерять все в один миг.       — Слышь, умник, — не сдерживается Турбо, быстро выходя из себя. Аня замечает его быструю вспыльчивость. За руку его берет, пытаясь в сторону увести, но он с места не двигается.       — Валера… — она почти умоляет.       Лев в смехе исходится, чуть ли не за живот хватаясь.       — Да, Валера, послушай подружку свою непутевую.       Удар происходит так резко, что Пушкина и пискнуть не успевает. Живой на ногах не удерживается, валится на землю, руку к носу прижимая. Аня видит, как кровь начинает стекать по его лицу. Турбо сверху нависает, за шиворот парня хватая. Прямо сейчас он на дикого зверя похож, который голоден и зол. Смотрит своими глубокими глазами, в которых не осталось ничего, кроме бешенства. Видно, что Валера ощущает свое превосходство над бессильным Львом. Туркин буквально готов растоптать его. Ане кажется, что никто не сможет его остановить, ярость пеленой упала перед ним. Она не решается подойти ближе, попасть под горячую руку совсем не хочется. Она знает, чем это обычно заканчивается, и кровь на костяшках — самое меньшее из возможных вариантов.       — Еще раз увижу, — негромко, но четко и ясно произносит Валера, от его голоса у девчонки мурашки по спине пробегают, — и будешь не уходить, а уползать от меня.       — Пушкина! — восклицает Лев, голову от земли не поднимая. Он смотрит на нее сквозь застывшие в глазах слезы. — Твой недалекий угрожает мне!       — Предупреждаю, — чеканит Турбо.       Он отходит на несколько шагов, оставляя валяющегося самого по себе. Руки отряхивает, показывая всю свою брезгливость по отношению к Живому. Аня ком в горле сглатывает. Она предчувствует трагедию. Лев не из тех, кто смолчит под страхом нового удара. Он расскажет все в мельчайших подробностях, она уверена. И родители поверят ему, а не собственной дочери. Лев на руки приподнимается, опереться пытается, но не удается — Валера ногой бьет по локтям, заставляя тело повалиться обратно. Пушкина отворачивается, когда видит, как он наступает Льву на пальцы. Его вскрик заставляет некоторых обернуться, но Турбо это не волнует. Аня не дурочка, понимает, что никто и слова против ему не скажет. По одному внешнему виду ясно, кто он, а с группировщиками люди не связываются, никто не знает, что можно ожидать от них. Девочка ловит на себе несколько косых взглядов, но старается не обращать на это внимания.       Она не видит, что делает Валера, но слышит, как произносит:       — Только попробуй вякнуть Анькиным родителям, я ведь сразу узнаю. И тогда найду тебя.       — Опять драться полезешь? — с усмешкой выплевывает Лев. Бедолага. В его голосе слышна боль.       — Я не буду драться, — спокойно, как что-то привычное, говорит Валера. — Я буду бить тебя.       Аня под нос себе ругается. За рукав Валеру хватает и в сторону от Льва тянет. Она терпеливо ждала, пока один пацан даст понять другому, что поступил неправильно, но откровенные угрозы — это уголовное дело. И Лев может пойти не к родителям, а сразу в милицию, и тогда Аня уже ничего не сможет сделать. У нее получается оттянуть Туркина прочь, подтолкнуть его в противоположную от Живого сторону. А сама оборачивается каждые два шага, наблюдая за тем, как тот на ноги поднимается и глаз с нее не сводит. Он уже не излучает уверенность в себе и своих словах, его внешний вид потрепался, а на лице кровь, которую он даже не пытается вытереть. Аня горячую руку Валеры чувствует, а сама думает, что ей придется сделать, чтобы Лева язык за зубами удерживал и никому ничего не трепал. И что-то ей подсказывает, что обойдется это крайне дорого.