6. Об оправданиях, зависимости и революциях

      Это волшебное чувство. Аня порхает, быстро поднимаясь по ступенькам; в груди приятный трепет. С лица улыбка не сходит, а губы помнят горячую щеку Валеры. Думала, что не решится. Коленки дрожать начали перед самым ответственным моментом от сомнений. Боязнь отказа и сопротивления заставила неловко прятать взгляд. В книгах поцелуй описывают как нечто волшебное, совсем неземное: в животе бабочки порхать начинают, глаза искрятся, а руки дрожат. Этого почувствовать ей не удалось. Но верить книжкам странно, ведь жизнь — не роман. Аня не придает этому никакого значения. Вместо этого вздыхает и понимает, что хотела бы повторить.       Дверь собственным ключом открывает, но не успевает прикрыть за собой, как появляется Татьяна Ильинична с разъяренным взглядом и кухонным полотенцем в руках. Зверем диким смотрит на собственную дочь, а Анечка этот взор знает наизусть. Уголки губ опущены, брови сведены. Девочка молчит, глазками взволнованно хлопает и рот раскрыть боится. Она догадывается, что будет дальше. Шапку стягивает, на верхнюю полку прибирая, сумку на пол ставит. Сапожки расстегивать начинает, когда мать, уперев руки в бока, говорит серьезно и твердо:       — И где же ты была?       Аня ком в горле сглатывает. От волнения взгляд по коридору бегать начинает, на мать смотрит, но не знает, что ответить. Невозможно предположить, почему женщина ругается: потому что опоздала или потому что прогуляла? Отвечать матери не торопится, тихонько ставя сапожки на обувную полку. Пальто расстегивать не спешит, под ним платье, а не форма, в которой она обычно ходит на занятия по биологии.       — Алтыннур Эльдаровна задержала немного меня, — врет и не краснеет, но взгляд не поднимает на мать. Боится. Пуговицы в руках теребит не то от волнения, не то чтобы время потянуть.       — Да ты что? — наигранно удивляется Татьяна Ильинична. — А я вот думала, что ты заболела вдруг и решила не идти сегодня к Алтыннур Эльдаровне, — страшно и непривычно спокойной говорит.       Все, понимает Аня, это конец.       Коленки дрожать начинают сразу. Слезы на глаза наворачиваются. Она знала, что так будет. Чувствовала, но пошла на поводу у собственных желаний. Теперь вынуждена стоять перед матерью с покрасневшим лицом и бегающим взглядом.       — Да ты раздевайся, — продолжает Татьяна Ильинична. Аня пальто снимает, а из уст женских смешок вылетает. — Вот дрянь, — выплевывает она, осматривая дочь взглядом, полным презрения. — Платье она нацепила! Илья, ты видишь? — кричит она Илье Макаровичу. — Иди глянь, во что наша дочь превращается!       Аня голову перед матерью склоняет. Ей не стыдно. На танцах, рядом с Валерой и его друзьями, было хорошо. Впервые за долгое время она громко распахнула ставни, высунула голову и сделала вдох полной грудью. Яркий солнечный луч повел ее за собой, взял нежно за руку, а она и не сопротивлялась. Повелась на глубокий голос и яркий взгляд. Увидела перед собой нечто неосязаемое и манящее, схватила сумку и побежала к нему навстречу. Чувство пустоты в собственной душе заполнилось приятным трепетом и щекотливым весельем. Тело до сих пор помнит теплые и аккуратные движения, а перед глазами очи холодные и глубокие, как айсберг в океане. Аня осознает, что совесть ее перед самой собой чиста. Никаких сожалений о том, что сбежала на танцы. И она бы однозначно это повторила, чтобы вновь заливисто рассмеяться, надеть лучшее платье и танцевать в кругу искренних людей.       Отец в коридоре появляется с блокнотом в руках. На кончике носа очки висят, халат повязан небрежно. Аня с надеждой смотрит на него, дает ему последний шанс на разумность и осознанность, но вместо понимания сталкивается с холодом в голосе и осуждением в глазах.       — Что скажешь в свое оправдание? — надменно интересуется, убирая руки с блокнотом за спину. — Учти, придумывать уже нечего, я поговорил с Алтыннур Эльдаровной.       — Да какое может быть оправдание? — фыркает Татьяна Ильинична, махнув рукой на дочь. — Взрослой себя почувствовала!       — С тем парнем на танцы пошла? — перебивает мужчина жену, взгляда от Ани не сводя. — Что на лавке тогда сидел.       — Нет, — говорит быстрее, чем успевает подумать.       Пушкина из головы пытается образ Валеры выкинуть. Нельзя показывать родителям, что они правы, иначе додавят, добьются своего через силу. Оправдание придумывает, чтоб только соврать правдоподобно. Отец в чушь не поверит, он такое сразу чувствует, и тогда точно несдобровать. Варианты списком прокручиваются, друг за другом отметаются. Аня понимает, одно неверное слово и наказание может быть суровым, как никогда ранее.       Татьяна Ильинична вздыхает тяжело, причитает, какую дочь неблагодарную воспитала на свою голову. По ее острому взгляду ясно, что она держится из последних сил, чтобы не схватиться за ремень. Пушкина знает этот особенный прищур, оттопыренную нижнюю губу, задранный кверху нос.       — Девочки со школы сказали, что сегодня танцы в ДК, — находит отговорку Анечка, отцу в глаза смотря. Выглядит так, будто правду выдает. — Пригласили.       — Девочки! — ахает женщина, руками всплескивает. — А девочки тебя прыгать с крыши позовут, тоже пойдешь?       «И без них бы пошла», — промелькает в голове. Аня смотрит куда-то сквозь, совсем не обращает внимания на злющую мать и негодующего отца. Уходит мыслями в себя, не замечая, как Татьяна Ильинична перед лицом ей полотенцем махать начинает. Кажется, будто она в тюрьме, где мама выступает главным надзирателем. Пушкину к холодной бетонной стене прижимают за каждую провинность. Виновна ли она в том, что решила прогулять занятия? Никто, кроме нее. Но чего стоит одно пропущенное занятие, если до этого момента она старалась как не в себя? Но нет, и за это наказывают.       — Я с тобой разговариваю! — сквозь обнявшую ее пелену слышит Аня. Щелк. Удар полотенцем жесткий и резкий, точно по лицу. Она тут же ладонь к месту удара прижимает, зажмуривается. — Думаешь, с рук тебе просто так сойдет? Таскаешься непонятно с кем и где попало! — Еще один удар по плечу.       Аня слез не сдерживает. Сразу начинает горько реветь, прикрываясь от гнева матери. Полотенце прижигает не так больно, как слова, вылетающие из уст. «Дрянь неблагодарная», — ругается мама и замахивается для нового удара. — «Мы все с отцом для тебя, а ты обманывать нас вздумала». Аня не шевелится. Плачет, стоя перед Татьяной Ильиничной точно солдат перед командиром. Нашла коса на камень. Кончик полотенца прижигает, оставляя после себя красные следы, но Пушкина на мать смотрит. Ей будто бы и нравится это. Бьет дочь с наслаждением и без какой-либо жалости в глазах. Замах большой, удар четкий, звук громкий. Кажется, соседи точно знают, что происходит в квартире приличной семьи Пушкиных.       Аня осознает свою беспомощность. Страх медленно, но верно сменяется разочарованием в собственных родителях. Но их не выбирают, так говорят все. От боли сердце сжимается, а слезы, несмотря на холодность разума, продолжают течь. Она чувствует себя одинокой в этой квартире, мама и папа заставляют испытывать разные эмоции, но только не счастье. От каждого нанесенного удара Аня ощущает боль, душа буквально разрывается. Она борется с желанием схватить пальто и улизнуть подальше от них, но вместо этого стоит и не шевелится. Разве родители не должны быть опорой и поддержкой? Пушкина же получает только страдания.       — Тань, хватит, — Илья Макарович жену за руку хватает. Новый удар не удался.       — Хватит? — не понимает та, высвобождаясь из крепкой хватки мужа. — Хватит мать позорить! — кричит дочери в лицо. — Мне как людям в глаза смотреть после таких выходок? — к мужчине поворачивается. — Люди что о нас подумают?       Илья Макарович молчит. Аня из-под ресниц на отца смотрит. Волосы большую часть лица прикрывают, не видно красных пятен от ударов. Она надеется на последнее слово за ним, что он поймет и оправдает ее перед матерью, но тишина пробивает насквозь. Он стоит на расстоянии вытянутой руки, видит понурый взгляд дочери и молчит. Любовь ее к родителям крайне хрупка, и обходиться с ней нужно очень осторожно, но отец своим нежеланием защитить разбивает ее на тысячи мелких частиц. Аня все понимает.       — Иди к себе, — все, что произносит Илья Макарович, бросая короткий взгляд на девочку. И Аня идет, но останавливается, когда он вдруг заговаривает: — В следующий раз так легко не отделаешься. За свои поступки нужно уметь отвечать.       Горькое разочарование — это единственное, что чувствует Аня, смотря в глаза отцу. Он не смог оправдать ее последние ожидания. Осознание произошедшего пронизывает насквозь, как жгучий огонь. Душа полна горечи и скорби от ясности дела. Главный мужчина ее жизни совсем не защитник. Последняя надежда разрушилась, оставив после себя пустоту и высокий глуб пыли.       — Я поняла, — себе под нос бормочет Аня, прежде чем спрятаться в своей комнате.

***

      Секундная стрелка доходит до двенадцати, и трель будильника заставляет Валеру открыть глаза. В комнате душно и темно, солнечные лучи не могут пробиться сквозь плотную ткань на окнах. Комната маленькая: небольшая кровать-полуторка с матрасом, из которого уже выпирают пружины, старенький шкаф с наклейками из жвачек на дверцах, в углу стол с поломанной ножкой и перекосившимися от времени полочками. Под ногами половицы скрипом издыхают. Валера от созерцания картины вздыхает, глаза прикрывает. Привычная жизнь ужасна, он просыпается с грузом на плечах и с ним же засыпает. Старается ради Кати, пытается поддерживать мать в эти нелегкие дни, но все чаще хочется, чтобы кто-нибудь помог ему.       Валера быстро поднимается. В квартире тишина — все спят крепко, видят сны. В гостиной лежит отец, задрав ногу на спинку дивана, из спальни доносится тихое сопение Кати. Ванная маленькая и вся облицована голубой плиткой, от которой порой в глазах плывет. Туркин в зеркало на себя смотрит и ухмыляется. Слышит, как басистый храп отца заполняет квартиру. Перед глазами будущее, как фотокарточки, проносится — и вот он уже идет на завод в потертых брюках и синей ветровке, в зубах сигарета, самая дешевая, а в руках бутылка беленькой. Это совсем не то, чего он желает. Мечтать Валера себе не разрешает, глупая трата времени на то, что, возможно, никогда не произойдет, поэтому он планирует и делает. Он предпочитает не засорять голову лишней информацией.       Умывается быстро. Зубы чистит, лицо под струю холодной воды пихает. От резкой смены температуры дышать тяжело, воздуха сразу не хватает. Щеки трет до покраснения, волосы мокрыми руками назад зачесывает. На кухне прохладный воздух через форточку задувает. Валера чайник ставит на плиту, на чугунную сковороду, покрытую черным нагаром времени, кусочек жира кидает вместо масла сливочного, два яйца разбивает — завтрак готов. Иногда с утра удается съесть кашу молочную или бутерброды с маслом и сахаром, но последний раз это было после новогодней ночи, а сейчас середина февраля. Яйца на вкус сносные, в прикуску с пресным хлебом и черным чаем вообще отлично. Туркин за столом сидит, ногу на стул задрав, вилкой по тарелке скребет, корочку хлебную в непрожаренный желток макает.       На шум из спальни Катюша выходит в цветастой ночной сорочке. Волосы светлые перекручены, на ногах носки вязаные, а глазки еле открыты. Смотрит на старшего брата внимательно, губы недовольно кривит, когда к окну поворачивается и с солнцем встречается.       — Чего так рано вскочила? — Туркин сестру на руки подхватывает. Совсем пушинка, будто с каждым днем вес ее становится все меньше.       — Пить захотела, — недовольно бубнит в ответ, глаза кулачками натирая.       Валера улыбается. Кран открывает, давая воде стечь, и в кружку с небольшим сколом набирает. Катя жадно выпивает, ручку крепко обхватив. Смотря на сестру, у Турбо на душе становится спокойнее. Он видит, что она цела и невредима, крепко спит ночью и усердно занимается чтением с матерью по вечерам. Невозможно представить, что будет, если она вдруг пропадет. Единственная надежда и любовь всей его жизни.       — А ты вчера поздно вернулся, — улыбается Катя, прикрываясь пустой кружкой. На брата смотрит хитрыми глазками, за шею его аккуратно обнимает.       — А ты вчера в это время спать уже должна была, — улыбается в ответ и по носу щелкает игриво, заставляя Катю тихонько засмеяться.       — Я тебя ждала, — тут же защищается она, ставя кружку на полочку. Вторую руку на брата закидывает и поудобнее устраивается, ногами дергая. — А ты опоздал. С девочкой гулял? — хитро прищуривается Катюша и губки маленькие поджимает. Дразнит старшего брата.       И ведь гулял. Танцевал с этой девочкой, как никогда ранее с другими, а губы горячие покоя до глубокой ночи не давали. Туркин об Анечке долго думал. Шел домой с мыслями о ее прекрасном платье, в кровать ложился, вспоминая нежный и совсем невинный поцелуй. Он и подумать не мог, что Пушкина решится на подобный поступок, но оказался приятно удивлен. Мурашек по телу не прошло, но что-то странное и горячее по груди разлилось, точно кто-то чашку с кипятком уронил.       — Гулял, — признается Валера, с улыбкой на Катю глядя. Девочка от удивления глаза выпучивает и губки раскрывает. Валера на это смеется негромко и приговаривает: — Муха залетит, прикрой, — подбородка касается. — Но это секрет, нельзя никому говорить.       Катя тут же кивает.       — А она красивая? — неловко хлопая ресницами, спрашивает девочка.       Щечки ее краснеют, пальчиками перебирает. Валера на сестру смотрит и улыбку не сдерживает. По голове гладит, целует в лобик, волосы назад откинув.       — Красивая. — Анино лицо миловидное сразу же перед глазами возникает. Очи зеленые, точно поле цветочное, в которое хочется нырнуть с головой и утонуть. Волосы пшеничные, будто колосья, развеваются по ветру. — Как ты.       Катюша в улыбке расплывается, верхние зубки показывая.       — Тогда точно красотка.       — Валерочка? — на кухню входит заспанная женщина, прикрываясь стареньким халатом. Волосы пытается в порядок привести, лицо ладонями растирает. — Вы почему не спите? Рано же. Суббота тем более.       — Да мне сходить кое-куда нужно, — Туркин сестру на пол опускает. — Вернусь ближе к вечеру.       — Как же так? — охает мать, руку к груди прикладывая. — Я думала, мы все вместе день проведем…       — Да! — поддерживает Катя возгласом громким.       — Мам, — резко останавливает Валера. Он не намерен слушать о ее планах, сам он ничего подобного не строил. Скоро на коробку начнет стягиваться скорлупа, и Турбо опаздывать не имеет права. — Мне нужно идти.       И он уходит, получая в спину грустные женские взгляды. Дверь закрывает за собой плотно, чтоб по ногам не подуло. На улице светло и тепло — погода радует жителей Казани. Хоть сейчас иди и гуляй. В какой-то момент в голове возникает желание пригласить Пушкину прошвырнуться по центру. Понимает, что может быть опасно, но золотое правило среди пацанов никто не отменяет: с девушкой не трогать. Город начинает расцветать, а маниакальная мысль о прогулке с Аней не дает покоя до самого поля. Валера никогда ничего подобного не испытывал ни к одной девчонке. Были у него красивые, местные, которые и сами знали закон улицы, но такой нежной, буквально воздушной, не было. Голова кругом готова пойти.       Еще издалека Турбо замечает собирающихся пацанов: Сутулый и Радио в сторонке что-то перетирают, Лампа и несколько ребят шуточно махаются кулаками, хохоча на всю улицу, на глаза попадается и Марат в компании Ералаша и Фантика. Туркин Вахита пытается разглядеть, но найти его макушку не получается. Руки в куртку прячет, по сторонам оглядывается, но никого. На коробке с пацанами здоровается, сразу к старшим отходя.       — Турбо, здорово! — приветствует Сутулый, руку пожимая. — А Зима где? Через пять минут начало, опаздывает, что ли?       — Опять всю ночь журнальчики с девчонками голыми вертел, — смеется Радио.       Зима успевает до начала. Вразвалочку шагает по дороге, руки в карманы брюк спрятав. Не спеша подходит к коробке, перелезает через заборчик и к старшим подплывает, здороваясь с каждым по очереди. Деловито скорлупу оглядывает, сплевывает себе в ноги.       — Значит так, — громко хлопнув в ладоши, начинает Турбо, привлекая внимание пацанов. — Вчера на танцах всем было весело, но сегодня вас ждет тренировка. — Волна недовольства прокатывается от скорлупы. Валера тут же в оборону встает, руки на груди складывая. — Это че за херня? Быстро фанеру каждому пробьем. — Ребята молчат, на старшего смотрят сосредоточенно. — Десять кругов вокруг коробки. Если один не пробегает — весь возраст получает!       Радио бежит первым, ведя скорлупу за собой, цепочку замыкает Сутулый, идя спокойным шагом. Из толпы слышатся хрипы, разговоры. Валера на забор забирается, Зима рядом устраивается. Следят внимательно, чтобы никто не халтурил, а пойманным за этим делом накидывают дополнительные упражнения. Валера закуривает, когда скорлупа третий круг бежит. Мышцы расслабляются после первой затяжки, а дым окутывает легкие. Точно воды глотнул после активной пробежки.       — Как Аньку вчера проводил? — будто невзначай спрашивает Вахит, к другу голову поворачивая. Бровями многозначительно дергает, уголки губ в ехидной улыбке растягивает. — Обмен слюной уже произошел?       Валера глаза закатывает, товарища коленкой по руке задевая. Их дружба прошла многое. За все время не было никаких секретов, но сейчас что-то в Турбо клинит. Делиться столь невинным с пацанами не хочется, даже с Вахитом.       — Нет, — равнодушно бросает в ответ. — Довел до дома и все.       — А вы разве не того? — спрашивает Сутулый, подойдя. — Ты не ходишь с ней?       Турбо сигарету докуривает и бычок за забор выкидывает. На пацана смотрит сверху. Что-то непонятное внутри закипает, что ранее никогда не чувствовал. Будто тень, оно проникает настолько глубоко, что ребра щекотать начинает. Подобно смертоносному вихрю, потребность в собственности по отношению к Ане разжигает в парне огонь. Взгляд в мгновение становится тяжелым и совсем не добрым, а Илья, встречаясь с Турбо глазами, хмурится.       — Че встал, Сутулый? Беги давай.       — Так и ты не бегун нынче, — в ответ бросает Илья.       — Слышь…       Валера с забора спрыгивает и успевает произнести только слово, как Вахит, нагло и совсем не по-дружески, перебивает:       — Тебя на прошлых сборах не было, мы в твое положение вошли, прикрыли. Так что давай теперь, — он в сторону бегущих кивает, — замыкай цепочку.       Илья фыркает недовольно, но слушается. Становится последним и двигается в легком темпе. Турбо внимательно смотрит на пацана, что себе под ноги глядит. Он понимает, зачем задаются вопросы из категории «с кем ходишь», не первый день по улице передвигается. И Сутулый для него не несет никакой угрозы, он одним взглядом может дать знать, что говорить об этом не нужно. Но вот он стоит, облокотившись на забор, и следит за бегуном. Чувствует взгляд друга, полный любопытства и насмешки, но молчит. Валера понимает, что не должен так отзываться, но этот дурак мог и не спрашивать такие глупости. Хер ли ему надо?       — Ты бы так не реагировал перед пацанами, донжуан, — в кулак смеется Вахит.       Косяк. Он понимает это. Нельзя давать эмоциям брать власть, в его случае это может плохо кончиться.       — Забыли, — отмахивается Турбо. — Что об Адидасе слышно? — переводит тему специально, не желая больше говорить о себе.       Зималетдинов бровью ведет.       — Да хер знает. Марат молчит. Может, у Кащея спросить? Вдруг обмениваются письмами.       Валера в такое не верит. Кащей совсем не тот человек, который будет писать когда-то знакомому пацану. Суворов о приятеле отзывался достаточно хорошо, чтобы сделать вывод, что они неплохо ладят. Но прошло два года, и сказать уже что-то наверняка сложно. Неизвестно, что сейчас с Вовой, жив ли или домой в цинковом гробу вернется.       — Кащею в жопу это не нужно, — сплевывает Турбо. — Сидит в качалке довольный и водяру, как чай, хлещет. Хуй моржовый.       — Хуй-то деловой, — хмыкнув, отмечает Зима. — Я услышал, к нему человек какой-то большой из Москвы приезжает. Терки будут какие-то…       Турбо призадумывается. Ранее ни одна столичная нога не ступала на казанский асфальт. Его местные поделить не в силах, сражаются за каждый метр, как за кусок золота, а если авторитеты с разных районов прознают о приезде к Кащею какого-то жирного москвича, может подняться волна крайнего недовольства. Старший все чаще отходит от улицы, углубляясь в воронку серьезных дел. Из уст его на сборах суперов выскальзывают слова о «прекрасном будущем», в которое смогут попасть только избранные. Пацаны в чушь не верят, продолжают делать то, чему их Вова Адидас научил.       — Как бы этого москвича казанские обратно не поперли, — фыркает Валера. — Кащей дичь творит и говорит об этом как о чем-то великом. Революционер ебаный.       Скорлупа бегать заканчивает, обратно в коробку возвращаясь. Турбо на них всех смотрит и тяжело вздыхает. Кащей развиваться хочет, амбициозный больно, а в юных пацанах напротив бандитов, занимающихся криминалом в полном его понимании, Валера не видит. Лампа космонавтом стать хотел, Марат из приличной семьи, в комсомол ему прямая дорога, Минус в уме считает быстрее калькулятора. Эти пацаны на улицу вышли, пришились и стали теми, кем являются сейчас, — хулиганами, озорниками, безобразниками, ерниками, но никак не бандитами со стволами за пазухой. Ералаш опаснее паяльника в руках ничего не держал.       Турбо знает — кащеевская революция их погубит.

***

      Света в шифоновом платье перед зеркалом крутится, прическу поправляя. Волосы аккуратно уложены на одно плечо, макияж яркий, но красивый, внимание привлекающий. В ушах золотые сережки с жемчугом натуральным, на запястье браслет, отлично подходящий под украшения. Соловьева смотрит на себя и любуется, знает, что краса. Сапожки новенькие разглядывает, вертит ногами в них. Пальто с меховым воротом отлично дополняет образ. Из дома выбегает шустро, когда такси к подъезду подъезжает. В салон запрыгивает в приподнятом настроении.       — На Баумана, — просит водителя. — В «елочку».       Субботние посиделки с подружками в «елочке» стали уже традицией. Они выбирают столик у окна, заказывают десерты, которые успели стать визитной карточкой заведения, и сплетничают на протяжении нескольких часов. Обсудить успевают все произошедшие на районе события, косточки перемывают знакомым девочкам, а любимой темой для болтовни, конечно же, считается сравнение, у кого пацан круче. Светка хвастается громче всех. Гордится Кащеем, расписывает его перед подружками как идеального мужчину, коим он совсем не является. Его грозный взгляд становится мягким и чувственным, холодность слов превращается в проникновенные фразы о любви, а резкость поведения испаряется вовсе. И Соловьева видит его именно таким.       О нем и задумывается, пока по проспекту едет. После встречи в качалке он будто сквозь землю провалился: на звонки не отвечает, к дому не приезжает, и попытки выловить его в привычных местах обитания не увенчались успехом. «Со вчерашнего дня здесь не объявлялся», — брякнул какой-то парень, занимавшийся на тренажере. Соловьева лишний раз старается об этом не вспоминать, надеется, что объявится в ближайшее время и сам все объяснит. Кащей таким редко занимается, обычно на все вторит «так нужно», но она считает, что здесь стоит сказать чуть больше. Светка не глупая, понимает, что не таким должно быть отношение к любимой и дорогой девушке, но что поделать, если сердце замирает только от него? Она смиряется с его поведением, принимает таким, каков есть.       До «елочки» доезжает быстро, три рубля таксисту отдает. В кафе за столиком уже сидят Алена и Ляйсан, обе в меню смотрят и о чем-то тихонько переговариваются. Света к девочкам за стол присаживается, пальто распахивая.       — А вот и я, — улыбается, карточку с позициями кафе хватает. — Уже выбрали?       — Я пирожное буду, — задумчиво ведя глазами по строчкам, отвечает Спицына. — «Картошку».       — И я, — Ляйсан убирает меню в сторону. — Светочка, да ты сегодня на все сто, — хихикает она.       — Я всегда такая, — по-доброму фыркает Соловьева, подмигивая подружке.       Официант подходит к столику через несколько минут, принимая заказ: два пирожных «картошка», мороженое с шоколадной крошкой для Светки и ягодный чай на всех. Пальто свое Соловьева на вешалку скидывает, оставаясь в одном тоненьком платьице. Заказ приносят быстро, как и счет за него.       Болтают девчонки обо всем. Алена рассказывает, как мать ее «с катушек поехала» и решила, что дочь должна в Ленинград ехать, поступать на географию. Жалуется, что отец слова против не говорит, под жену полностью подстраивается и, будто собачонка, подтявкивает. Сама Аленка уезжать никуда не хочет, у нее здесь подруги. Какой Ленинград, когда Казань только расцветает?       Гаршина от услышанного только головой покачивает, подругу жалеет. Но все быстро проходит, когда про себя рассказывать начинает, — пацан ее стал пропадать. То на танцы брать откажется, то на звонки не отвечает, то домой отправляет настойчиво, приговаривая о позднем времени и холодной погоде. Может сложиться впечатление, что он переживает, заботится о любимой, но Ляйсан-то знает, что это не так. Бедная девчонка не ведает, что и думать. Кажется, будто у него появилась другая, вслух подружкам это говорит. Светка на такое предположение только пальцем у виска крутит. «Если бы появилась другая, ты бы сразу узнала», — негромко озвучивает Соловьева. Все осведомлены, что со своим пацаном лучше не расставаться, иначе молва по улицам пойдет грязная, порочащая честь и достоинство. Гаршина плечами пожимает, взгляд грустный пряча.       От вопроса «А с Кащеем что?» из уст Алены Света тактично отмахивается. Рассказывает, что на открытие ресторана «Дары природы», в который Ляйсан со своим идет, сам ее пригласил, сказал, что отказы не принимаются. Плетет подружкам, как они в последний раз тепло посидели дома у Кащея, опуская, что дом — это грязная и пропахшая потом и вонючей рыбой качалка. Девочки охотно верят, точно болванчики кивают и глаз с Соловьевой не сводят. Внимательно слушают каждое ее слово, иногда поддакивая. Светка деловито волосы с одного плеча на другое перекладывает, когда упоминает, что отец ее одобрил ухажера и даже больше. Про то, что папенька задницу кащеевскую прикрывает перед органами правопорядка, умалчивает. Девочки от зависти тяжело вздыхают.       Языками чешут почти час. Десерты съедены, чай выпит. Света все чаще взгляд за окно бросает, наблюдает, как мимо улыбающиеся парочки пробегают, за руки держась и глазками стреляя друг другу. У них с Кащеем такого не было. Он-то по имени себя называть разрешает, только когда они наедине остаются, что уж говорить о тактильном контакте. Все, что может получить девушка от него, — это вальяжно закинутая рука на плечо или похабная улыбочка с ладонью на попе. Но она верит, что нужно еще немного времени и он станет тем, кем является на самом деле. Это же он только строит из себя невесть что, для пацанов играет, а в действительности он другой. Так думает наивная Светочка.       Из «елочки» выходят все вместе, смеясь от неловкого официанта, который понадеялся номер Соловьевой получить. Девушка от ворот поворот дала бедолаге, заставив его покраснеть от смущения. На улице снег крупными хлопьями валит, вынуждая в платки закутаться. К дверям кафе уже подъехал старенький автомобиль серого цвета, а за рулем Соловьева сразу узнает пацана, с которым Гаршина ходит. Неприятно. Он, несмотря на их сложности в отношениях, по мнению подруги, все равно приехал забрать ее. Где же Кащей? У них ведь нет никаких проблем. Соловьева улыбаться старается, расстройство свое скрывает, но несколько шагов в противоположную сторону делает.       — Свет, мы Аленку повезем в район, садись, — предлагает Ляйсан, открывая дверь на переднее пассажирское сиденье.       — Да за мной Паша должен приехать с минуты на минуту, — называя Кащея по имени, отказывается девушка, прилагая к этому еще и легкую улыбочку в благодарность.       Девочки прощаются, и, как только машина скрывается из поля зрения, Соловьева до стоящего неподалеку такси бежит, водителю махая. Адрес качалки называет, за шесть рублей соглашается ехать, хотя у самой последняя десятка в кармане пальто. Пока едет, думает, застанет ли она Кащея там или зря потратит большую часть оставшихся сбережений, чтоб услышать, что он вновь не появляется какое-то время. В душе саднит, когда понимает, что терпит к себе такое отвратительное отношение, а Гаршина в этот момент в любви и нежности купается. Ляйсан и Алена хорошие девушки, немного глупенькие, но добрые и эмпатичные. Соловьева дружит с ними искренне, никакой выгоды или жалости, но сейчас сгорает от зависти. Как же так получилось, что Ляйсан повстречала парня в разы лучше? Не может же она про Кащея говорить то, что есть на самом деле? За такое и получить возможно.       Душу пелена грусти окутывает, пронизывая ее, словно ледяной осколок. Сердце готово на куски разорваться от осознания происходящего. Мысли друг за другом путаются в беспорядочном порыве, когда она пытается узнать, если что-то вдруг пошло не так. Разве она сказала что-то лишнее? Сделала нечто грубое? Она себя с Кащеем так никогда не ведет. Все это оседает тяжелым грузом разочарования на плечах и горечью на языке. Высказать бы ему все, что она думает, чтобы знал, кого может легко потерять. Соловьева не одна из его уличных подружек, о которых он запросто вытирал ноги, переступал через них, не оглядываясь. Он еще сам поймет.       Из такси выпрыгивает, в качалку спускаясь. По лестнице на каблуках сложно, но она буквально мастерски переступает с одной на другую, а в конце через две пролетает. В зале на ринге двое пацанов дерутся, у груши стоят еще несколько и лясы точат. Они смотрят на ворвавшуюся девушку с удивлением, но знают, чья она. Дверь в каморку, где старшие заседают, закрыта.       — Где он? — спрашивает.       — Кащей! — кричит тот, что на тренажере сидит. — К тебе тут пришли!       — Ну какого хуя, братцы, вы орете! — доносится из-за двери.       Он выходит, немного покачиваясь. Света понимает все по одному короткому взгляду на него — захмелел. Черная рубашка расстегнута на несколько пуговиц, на брюках пятно от чего-то жирного, а на плече полотенце, которое когда-то было белым. Соловьева видит, как на секунду он удивляется, а потом в руки себя берет и тут же серьезным становится.       — И че ты тут делаешь? — подходя ближе, спрашивает он у Светки.       — Ты не отвечал. Вообще исчез будто. Что я должна думать?       — Что не до тебя сейчас, — шипит зверем, за руку хватая и в каморку заводя.       В комнатке на двух креслах знакомые лица, но именами Света не интересовалась. Паша просит выйти их ненадолго, «один вопросик с барышней нужно толкануть». Как только дверь за ними закрывается, он Соловьеву к себе резко разворачивает. Плечо сжимает больно, синяк должен обязательно остаться.       — И че за предъява, солнышко?       Он всегда так называет ее. Не важно, ругает, хвалит, рассказывает о чем-то… Она всегда для него «солнышко», и это бьет сильнее всего. Соловьева губы поджимает, слова пытается подобрать другие. Ему хватило секунды, чтобы столкнуть ее с намеченного плана.       — Ты не отвечал. Я волновалась.       — Ты забыла, с кем ходишь, что ли? — удивляется наигранно, специально бровь приподнимает.       — Не забыла, — фыркает Света. — Но ты, видимо, запамятовал, что я не одна из твоих девочек со двора. Со мной так обращаться нельзя.       Кащей ухмыляется.       — Ну что ты, я помню, — он руки в карманы брюк прячет. — И что же не так, солнышко? Ходишь себе спокойненько по району, никто тебя не трогает. А мог бы. Ты девка видная, умеешь глаз мужской цепануть.       — Я и сама это прекрасно знаю, — она пальчиком указательным в грудь ему тычет. — Но ты, похоже, думаешь, что я от тебя никуда не денусь, что мной можно воспользоваться в своих интересах и забыть на несколько дней! — с каждым словом ее голос становится все громче.       Звук пощечины наполняет каморку. Света смотрит куда-то в сторону и чувствует, как лицо горит. Что-то хрупкое внутри нее разбивается. Ноги начинают дрожать не то от обиды, не то от страха и шока. Слез нет, она не плачет. Губу закусывает, чтобы не взвыть от унижения. Одна-единственная мысль появляется в голове: это ее удел. Она должна сохранить лицо перед ним. Кащей рукой только трясет, а после ладони потирает.       — Поняла, за что? — спокойно спрашивает он, на диван падая. За бутылку берется, в рюмку водки наливает и резко выпивает.       Задела любимого брошенными сгоряча словами, Света сразу думает об этом. Ощущает себя оскорбленной его поведением, но считает, что и его своими действиями опустила в глазах других пацанов. Значит, и получила за дело.       — Поняла, — глухо вырывается из девичьих уст.       — Вот и нечего тут это, — пальцем грозит, как когда-то делал отец. — Еще и перед пацанами, солнышко. В ресторан идем, в школу тебя всегда почти подвожу, на свиданки твои эти даже ходим, че за недовольства? Ну хуйню же сделала, Светочка.       — Сделала, — согласно кивает она.       Кащей на ноги поднимается, перед ней встает и лицо в свои ладони заключает. От него пахнет водкой и рыбой, как и всегда. От рубашки несет табаком. Он голову ее аккуратно вверх приподнимает и в лобик нежный поцелуй дарит. Больно, сука.

***

       В ресторане «Казань» собираются только сливки общества: политики, зарубежные гости, влиятельные граждане города и всей республики Татарстан. В большом зале на некотором расстоянии друг от друга стоят столы деревянные, вмещающие в себя до шести человек. Красные скатерти сшиты из хлопка, на каждом столе вазы со сладкими яблоками, которыми гости могут совершенно бесплатно перекусить. В центре огромная люстра, переливающаяся разными цветами радуги. Аня смотрит на все это и чувствует себя неуверенно. Шагает за родителями, пока официант провожает их к заказанному заранее столику. Садятся у окна в самом дальнем углу.       Татьяна Ильинична на дочь сурово поглядывает. Аня уже получила наставления на этот вечер: никаких глупых вопросов, только любезность и порядочность. Девочка молча согласилась с каждым правилом поведения. Поэтому теперь она немногословна и уныла. Изумрудные глаза, которые обычно горят ярким светом, потускнели — огонь потух. С самого утра женщина вела себя так, словно ничего не произошло и она не била Анечку полотенцем по лицу. Возможно, она и не хотела задеть именно его, просто махала тряпкой наотмашь, куда прилетит. Но теперь на щеке небольшая ссадина, которая почти незаметна со стороны.       Илья Макарович просит официанта вернуться через какое-то время, когда дойдут гости. Они сидят в тишине. На небольшой сцене играет на пианино музыкант с сопровождением приятного и мелодичного женского голоса. Певица в роскошном бархатном платье, смотрится девушка отменно, заинтересованные взгляды мужчин притягивает. Официанты в черных брюках и белых рубашках двигаются от столика к столику, встречая гостей, принимая заказы и провожая. В ресторане царит оживленная атмосфера, стены заведения полнятся важными разговорами и красотой женских лиц.       Семья Живых опаздывает всего на несколько минут, но сразу приносит свои извинения в виде заказа лучшего красного вина из барной карты. Дильбара усаживает сына рядом с Аней, отчего девочка чувствует себя хуже прежнего. Последняя встреча с Левой была из рук вон ужасной, оставила неприятный осадок на душе. Идея о сватовстве с этим парнем доставляет Ане только негодование. Она понимает, почему мама и папа так хотят породниться с этой семьей — они элита общества. И Пушкины станут, как только дети обручатся. Глядя на Льва, девочка видит перед собой маменькиного сынка, готового на все, только бы родителям угодить.       Через несколько минут официант вновь появляется рядом со столом, а на подносе тарелка, полная разного вида сыра: от классического пармезана до рокфора и английского стилтона. Ставя блюдо на стол, официант с полным почтением произносит:       — Комплимент от ресторана. Очень рады принимать столь уважаемых гостей.       Аня видит обращенный на нее взгляд матери. Она, не произнося ни слова, говорит: «Уяснила, почему мы здесь?». И Аня все понимает. Она и раньше прекрасно осознавала, почему отец так стремится сродниться с Борисом Григорьевичем, для этого не нужно быть гением. Но она этого не хочет. Одна только мысль о том, что ей придется выходить замуж за такого человека, как Лев, заставляет вздрогнуть. Мурашки по спине пробегают, когда они случайно касаются друг друга, потянувшись за кусочком сыра. Он смотрит равнодушно, немного зло. И ясно почему. Вся эта идея с браком его самого совершенно не радует.       — Прекрасный сыр, Танечка! — Дильбара прикрывает глаза от удовольствия, жуя небольшой кусочек.       — В самом деле! — поддерживает Татьяна Ильинична. — Наши такой просто не умеют делать.       — Мы такой вкусный ели последний раз в Лондоне, когда летом отдыхать ездили, — Дильбара говорит без какого-либо акцента на месте отдыха, но Аня по взгляду матери все понимает.       Пушкины, несмотря на престижную работу отца, позволить себе отдых в Европе не могут. На море ездили несколько раз, но пришлось собирать деньги пару месяцев, чтобы отдохнуть безо всяких условностей материального характера.       Еду выносит пара официантов сразу. На одном блюде салат «Фирменный» за рубль пятьдесят, на другом целая утка, нафаршированная яблоками, на третьем овощи, а у последнего на подносе несколько видов нарезок: и фруктовая, и овощная, и мясная. Стол становится полным еды, а взрослые от аромата утки в меду просят разрезать ее как можно аккуратнее, чтобы весь сок не вытек. Аня от созерцания картины невольно фыркает, привлекая к себе только внимание рядом сидящего Льва. Он же, по наставлению своей матери, подает Анечке тарелку с едой. Наклоняясь к ней ближе необходимого, чтобы никто из родителей не смог услышать, он шепчет:       — Что такая угрюмая? Такое же радостное событие приперлись обсуждать.       Аня хмурится, не понимая, что он имеет в виду. Татьяна Ильинична ни слова не вымолвила о цели встречи, отец и вовсе обходил дочь стороной с самого утра.       — Какое еще событие? — бросает Пушкина, глаза на Льва поднимая.       Он ухмыляется, довольствуется ее неведением.       — Наше сватовство. А ты не знала? Они уже обо всем договорились.       Аня тут же отворачивается от него, задевая парня волосами. Он брезгливо отмахивается, пытаясь вытереть с плеча невидимую грязь. Борис Григорьевич сына суровым взглядом смиряет. Лев глаза закатывает и утыкается в тарелку. Еда теперь его интересует больше всего остального. Взрослые говорят на нейтральные темы: обсуждают последний выпуск новостей по местному радио, среди мужчин поднимается вопрос касательно бюджетирования больниц, и тогда Илья Макарович всплескивает все, что накопилось за годы работы. Женщины в этот момент о домашнем хозяйстве судачат, перебирают рецепты. Дильбара вспоминает о прекрасном английском завтраке, который они пробовали все в том же Лондоне.       Аня отрешенно в окно глядит. Солнце уже опустилось за горизонт, вдоль проспекта горят фонари, по дороге мчат автомобили. В мыслях всплывает Валера. Пушкиной любопытно, где он и чем занят, смог бы он сейчас уделить хотя бы минутку ей? Сердце начинает биться быстрее обычного, когда она вспоминает о нем. Девочка задает сама себе вопрос: «Это ли называют скучать?». Хочется голос его услышать. Не важно, что он будет рассказывать. От его улыбки глаза блестят, а от прикосновений дрожь по телу. Сейчас она жаждет не за столом в ресторане сидеть. Лучше с Валерой на улице, чем с Левой и родителями в ресторане. И после всего этого Анечка осознает одну простую истину — она скучает по нему. Они не виделись почти сутки, и это кажется убийственно долгим временем.       Ковыряясь в тарелке с едой, Пушкина прислушивается к разговору за столом.       — Я так понял, у вас в больнице совсем все плохо с финансированием? — между прочим спрашивает Борис Григорьевич, бокал с вином крутя.       Илья Макарович несдержанно фыркает:       — А у кого сейчас легко? Экономим на всем, на чем можно. Поломойкам зарплату в два раза урезали, медсестрам скоро аспирином выдавать будем, а шприцов новых уже месяц не видим. Сверху, извини, конечно, только обещают, — выговаривается мужчина. Глоток вина делает и выдыхает. Устал.       — Да брось, Илья Макарович, я все понимаю, — отмахивается Борис Григорьевич. — Ты мне лучше скажи, про Жукова Дмитрия Эдуардовича слыхал чего?       Пушкин призадумывается, но не вспоминает никого с такой фамилией, поэтому произносит короткое «Нет».       — Так вот, это товарищ мой хороший. У него конторка своя по медицинскому оборудованию и защите, — он бровью дергает, бокалом вина прикрываясь. — Дело только начинает, сотрудничать никто не спешит, сам понимаешь. Можете быть полезными друг другу.       Аня понимает, к чему ведет Борис Григорьевич. А следом он подтверждает ее догадки:       — Он тебе финансовую помощь, а ты ему преференции от сотрудничества с главной больницей нашего города, так сказать.       Пушкина и дальше была бы рада послушать, о чем говорят мужчины, но Татьяна Ильинична и Дильбара решают иначе, когда все внимание детей на себя привлекают.       — Ребята, что же вы сидите весь вечер? Такая музыка играет.       — Да, — сразу же подхватывает Дильбара. — Лева, пригласи Анечку на танец. Не зря же она такое красивое платье надела.       И он приглашает с абсолютно равнодушным и холодным выражением лица. Встают недалеко от столика, радуя родительские взгляды. «Ай да сынок!», — ликует Борис Григорьевич, видя, как сын Аню ведет на танец. Встают на расстоянии друг от друга, Живой руку не на талию, а на спину кладет, и за это она ему благодарна. Двигаются в такт музыке. На танец выходят еще несколько пар, и атмосфера становится по-настоящему романтичной. Аню выворачивает от этого. Она бы с радостью оказалась в подобной ситуации с Туркиным, станцевала бы с ним и даже еще раз поцеловала. Но она вынуждена быть здесь со Львом и его родителями.       — Когда это уже закончится? — спрашивает Аня спустя какое-то время.       — Хрен знает. Твоего же отца мой с жопы вытаскивает.       — Ты что несешь, идиот? — ругается Аня, заставляя Живого от удивления глаза распахнуть.       — Ух ты, это кто же тебя таким выражениям научил? — смеется парень. Аня язык прикусила, дыша от злости тяжело. Уйти хочется, бросить это все — и пусть горит огнем. Почему родителям мало того, что она из кожи вон лезет в школе, ходит на дополнительные? Она не понимает. — Ухажер появился какой, что ли?       — Нет у меня никого, — бурчит девочка в ответ. О Валере умалчивает, зная, что этот идиот может тут же все матери растрепать. А этого допустить нельзя. — А ты молчи, если не понимаешь ничего.       Дотанцовывают в тишине. За столом взрослые хлопают, отзываясь о танце как о самом прекрасном, что они видели за последнее время. Аня на это только недовольно фыркает, заставляя Татьяну Ильиничну бросить злой взгляд на нее. Утыкается глазами в тарелку и голову не поднимает, не желая заводить разговор с кем-то из присутствующих. Все становится совсем грустно, когда Дильбара спрашивает Аню:       — Дорогая, а как ты смотришь на то, чтобы с нами в скором времени на дачу поехать? У Левы день рождения, гости будут. Да, сынок?       — Ага, — бросает парень.       Аня вздрагивает.       — А там и у Ани день рождения, Лева прийти сможет, — подхватывает Татьяна Ильинична.       — Хватит, мам, — просит тихо Аня, но этого достаточно, чтобы все сидящие за столом услышали и умолкли. — Ни я, ни Лева не хотим этого.       — Лев? — тут же реагирует Борис Григорьевич, обращаясь к сыну.       — Я этого не говорил, — оправдывается он.       И становится ясно, что Лев никакой не лев, не король, а просто трус, боящийся отцовского гнева. Насколько Аня страшится собственных родителей, но терпеть это уже нет никаких сил. Она собирает всю храбрость в кулак, прежде чем высказаться вслух, а не гневаться в мыслях.       — Анна, — вдруг Илья Макарович обращается к дочери, — ты что болтаешь вообще? Молча сиди и наслаждайся вечером.       Аня точно птичка, запертая собственными родителями в клетке. Они не разрешают ей распахнуть крылья и взлететь так высоко, насколько способна. Ей диктуются условия жизни, существования, которые нельзя нарушать, иначе наступит час наказания. Это оставляет девочку без сил, вгоняя в состоянии дикого отчаяния. Желание отца и матери о лучшем бытие разбивает последние надежды дочери на настоящую любовь. Она страдает от жизни по правилам, которые ей навязываются. Сердце от осознания всего этого разрывается на куски, она не понимает, как быть, когда единственные близкие и родные люди играют ее чувствами и заставляют жить иным образом.       Аня на ноги вскакивает, поддаваясь порыву. Устала. Надоело. Стул с грохотом на пол валится, а гости ресторана начинают оборачиваться к их столу.       — Не буду, — произносит громко и четко, заставляя Татьяну Ильиничну за сердце схватиться. — Вы опять решаете все за меня. А ты, — она к сидящему рядом Льву поворачивается, — наберись мужества и сам поговори с родителями о том, что я тебе на хрен не сдалась, — вспомнив о предыдущей их беседе, выговаривается Аня.       Она уходит, ловя спиной несколько восхищенных взглядов посторонних людей. Слышит, как Татьяна Ильинична начинает кричать ей вслед, но не обращает на это никакого внимания. В гардеробе забирает пальто и покидает ресторан, направляясь к остановке. Сердце стучит как бешеное. Она еще никогда не творила что-то настолько дикое. Аня понимает, что, когда вернется домой, гнев родителей снизойдет до нее и полотенцем это не обойдется. Дрожь все тело пробивает, когда она осознает, что впервые сказала слово против. Чувствует себя героиней.       Автобус до района подходит почти сразу, Аня прыгает в него и за проезд расплачивается. Салон транспорта почти пустой, не считая двух бабушек, сидящих в самом конце. От ресторана до района ехать минут пятнадцать, и это время тянется невероятно долго. За окном центр сменяется спальным районом, и Пушкина замечает огромную разницу. Больше нет фонарей на каждом шагу, в асфальте начинают появляться ямы, а людей с каждым метром все меньше.       Из автобуса выпрыгивает шустро и по выученным наизусть дворам идет в сторону игрового поля, где обычно собираются универсамовские. Шагает быстро, пытаясь согреться. Ноги в тонких колготках мерзнут мгновенно, платок лишь на вид кажется теплым — продувает. Через арку прошмыгивает, руки трет. Парней замечает сразу, Лампу и его возмущенный возглас узнает издалека. Пытается выискать Валеру, но не получается. С каждым шагом она все ближе, а знакомой шапки среди остальных нет.       — Анка-хулиганка! — радостно восклицает Зима, заметив девушку. Машет рукой, и тогда Аня видит того, кого так долго искала.       Турбо на заборе сидит, курит. Она у ворот останавливается, не решаясь перешагнуть. Только после кивка доходит до дверки и проскальзывает в коробку.       — Ты че тут делаешь? — спрашивает Туркин.       Аня не знает, что и отвечать. Как объяснить человеку, что мать и отец очень хотят выдать собственную дочь замуж повыгоднее, чтобы жизнь будущая была беззаботной? И она не знает.       — Я с родителями поругалась, — подобрав наиболее подходящие слова, говорит Аня.       — Зима, за скорлупой пригляди, — просит Валера и, взяв Аню за плечо, уводит в сторону. — Что значит «поругалась»? Из дома, что ли, сбежала? — отойдя от пацанов, задается вопросом Туркин.       — Из ресторана, — Пушкина не видит смысла врать человеку, который единственный, кто может помочь ей. — Родители считают, что мне нужно ближе познакомиться с сыном их хороших друзей.       — Ближе познакомиться? — хмурится парень. Аня молчит. Слов больше подобрать невозможно. В груди щемит, когда она видит осознание в серо-голубых очах. Валера говорит правду, как рубит топор — четко, быстро и больно: — Подложить тебя решили.       Девочка голову опускает, глаза прячет. Стыдно. Несмотря на то, что она лично ничего не сделала, стоять перед Туркиным и слышать все это невыносимо. Кажется, будто на нее вылили ведро ледяной воды. Пальцы стынут, а сердце бьется так быстро, что выпрыгнуть готово. И Валера замечает, как она с ноги на ногу переминается, кулачки сжимает и под рукава пальто прячет, а лицо красное от морозного ветерка.       — Мне тебя привести-то некуда, — выдыхает Валера. — Дома пиздец… Блять, — ругается он, поворачиваясь в сторону Вахита. — Я ща, погоди.       Отходит к другу и что-то объясняет. Говорят они недолго, и расслышать, о чем именно, у Ани не получается, но когда Валера возвращается, то за руку ее хватает и прочь с поля тащит. Слова не произносит, просто утягивает за собой, а Ане остается только ногами успевать перебирать.