10. О счастье, светлом будущем и воздушных замках

      Одиноко мигающая лампочка на этаже неприятно хрустит, нарушая тишину. Аня возвышается перед дверью, уперевшись в нее лбом. Она точно солдат, которому предстоит пройти минное поле и уцелеть. Когда ключ медленно проворачивается, дыхание замирает. За стеной мать громкими шагами мерит продольный коридор. Ходит из стороны в сторону и ладони трет, предвкушая расправу над непослушной дочерью. У Ани с уст срывается тяжелый вздох. Она уже предчувствует, какой скандал семью Пушкиных ждет через пару минут. Она слышит, как отец поднимается по ступеням, стучит грубыми башмаками, стряхивая с них снег.       Как только девочка открывает дверь, чувствуя затылком дыхание отца, перед глазами сразу мелькает Татьяна Ильинична с кожаным ремнем на плече. Полотенце висит на крючке в кухне. «Давай, красавица», — ехидно тянет женщина, подзывая дочь к себе, — «проходи». Мать пренебрежительно фыркает, когда Аня снимает пальто — на глаза женщине попадается платье, точно красная тряпка для быка. Кажется, будто из нее в любую секунду может пойти горячий пар из ненависти и злобы. Аня уже и не помнит, когда получала от родителей любовь и ласку. С каждым днем они становятся требовательнее. Им нужно, чтобы она делала так, как они считают правильным, а не то, что хочется самой девочке. Она ведь еще не доросла, чтобы самостоятельно решать, как стоит жить, что делать. Мама с папой лучше знают.       Аня только шаг успевает сделать — Татьяна Ильинична бьет размашисто, сильно. Звонкий щелчок соприкосновения ремня о нежное детское тело врезается в стены квартиры. Соленые градины падают на холодный пол, Аня следом за ними. Она стоит перед матерью на коленях, стирая их о твердый тонкий палас. Левое плечо сгорает изнутри. Пушкина чувствует, как ноющая боль начинает прорываться наружу. Красными глазами она смотрит на мать. Хочется высказать все, что только на душе тяжким грузом все это время лежит, но она молчит. Точно брошенная жестокими хозяевами животинка, Аня скулит. Глаза наверх поднимает и с матери их не сводит. Обливается горькими слезами, но сохраняет тишину.       — Вырядилась как девка дворовая, — выплевывает мать в лицо дочери. Новый удар приходит по другой руке. Лязг подобен щелчку пастуха бичом по непослушной скотине. Татьяна Ильинична склоняется к Ане, ядовито шипя: — Выросла, дрянь. Мало тебя гоняли, раз тебе все равно на слова родительские.       — Мам, давай поговорим, пожалуйста, — еле выговаривает Аня сквозь заполонившие лицо слезы. Губы трясутся, коленки дрожат, руки неприятно жжет.       — О чем с тобой говорить? — хмурится женщина, выпрямляясь. — О том, как мать с отцом за дураков держать? Как самой умной себя считать? Так о чем?       — Я… — запинается Пушкина. — Я ведь хотела поговорить с вами, но вы…       Татьяна Ильинична, преисполненная негодованием, с некоторой издевкой в голосе перебивает дочь:       — Ах, конечно, мы! Это ведь мы врем родителям? — Удар, после которого Ане приходится прикусить язык, чтобы не закричать во весь голос. Она почти сразу чувствует вкус металла во рту — кровь. Хочется глаза прикрыть и на пол повалиться, но девочка, прилагая последние силы, продолжает стоять, хоть и на коленях. — Мы прогуливаем занятия у Алтыннур Эльдаровны? — Пушкина чувствует, как сердце запинается в ритме. Внутри все начинает гореть, когда Татьяна Ильинична вновь замахивается, и на спине вдоль позвоночника остается след, подобный печати о содеянном. — Мы не делаем то, что нам говорят родители?       Девочка еле успевает подставить ослабшие ладони, чтобы не упасть лицом матери в ноги. Сил нет. Тело сгорает. Голос пропадает. Сколько Аня ни пытается взять себя в руки и хоть что-то ответить на обвинения, но лишь сиплый стон выходит из уст. Последний удар прилетает чуть ли не по лицу, заставляя Пушкину в страхе зажмурить глаза.       Если бы кто-то из знакомых семьи увидел эту картину, то в ужасе ахнул бы. Маленькая Анечка стоит на четвереньках перед матерью и дрожит, подобно осиновому листу в момент вихря. Палач возвышается над жертвой и готовится к озвучиванию приговора: начищает оружие, разминает кисти рук, прокашливается. Делает все, чтобы в столь тяжелый и важный момент быть на высоте. Для знакомых эта семья умудряется лепить картинку идеальных отношений, которые в жизни рвутся легче тонкого листа. Кажется, сейчас они способны разбиться на мелкие осколки, собрать которые уже будет невозможно.       — Ты под домашним арестом, — озвучивает мать, сложив руки на груди, а ремень перевесив через плечо. — Шаг не в ту сторону — и будешь уже разговаривать с отцом. Он сюсюкаться с тобой не станет. А теперь марш в комнату и чтоб до понедельника головы от книг не поднимала.       Татьяна Ильинична оставляет дочь в одиночестве, скрывшись в спальне с громким хлопком двери. Аня падает на пол, не в силах больше держать собственное тело. Она готова поклясться, что невидимый груз в несколько килограммов лежит у нее на плечах, которые в любой момент могут сломаться. На часах почти десять вечера, и если она сейчас не сможет подняться, то это станет временем смерти. Сердце тянет ее обратно — в горячие и мягкие объятия Туркина. Он аккуратно дотрагивается до нее, подбирает слова, прежде чем что-то сказать. Пушкина чувствует, как при воспоминании о парне слезы вновь подступают. Бросить бы все в эту же секунду, схватить пальто и к нему, чтобы от всех защищал.       Входная дверь вновь открывается, и не нужно смотреть, кто пришел. Аня по тяжелому вздоху понимает, что это отец. Он глядит на нее, она чувствует это затылком. Обходит со спины и присаживается на корточки перед дочерью. Аня смотрит на него красными от слез и боли глазами, но не позволяет себе нарушить образовавшуюся тишину. Пушкина бы могла наслаждаться ею, если бы не было так ужасно. Кажется, будто настолько сильно ее еще не били, но упомнить ощущения после каждого наказания уже невозможно.       — И это она еще про ухажера твоего ничего не знает, — тихо, точно сам боясь, что жена может услышать, фыркает Илья Макарович. — Представь, что будет тогда.       — Не говори ей, — шепчет Пушкина. — Пап, пожалуйста… — ее начинает трясти только от мысли, что может быть, если мать узнает про Валеру. На теле не останется живого места.       — Разве я могу? — он пожимает плечами. — Мы ведь переживаем за тебя. Ань, мы с мамой любим тебя. Ты же наша дочь.       — Бьют значит любят, — фыркает себе под нос Пушкина.       — Мы воспитываем. Никто тебя ради потехи не трогает. Мама ведь говорила, что нельзя обманывать, пропускать занятия. А ты нарушаешь все, что только можно, — он продолжает после короткой паузы: — Но я не стану говорить маме о твоем этом… — он призадумывается. — Как его?       — Валера, — сквозь зубы выдает Аня.       — О нем самом. Но запоминай: во-первых, узнаю, что хвостом перед ним продолжаешь крутить, — отрублю, во-вторых, со Львом отношения нужно наладить и перед ним уже крути, чем хочешь и как хочешь.       Илья Макарович не сидит перед дочерью дольше необходимого. Уходит, как только получает от дочери слабый кивок. И она остается в коридоре совершенно одна и абсолютно разбитая. Лбом упирается в пол, ноги и руки раскидывает в разные стороны. Лежит и не может пошевелиться, на это сил не хватает. После не увенчавшейся успехом попытки подняться Аня начинает ползти в направлении комнаты, стирая и без того хлипкие и тонкие колготки о жесткий ковер. Заперев дверь на щеколду, она растекается по полу, точно лужа. Кажется, она готова уснуть прямо здесь. Аня пытается ухватиться за кровать и забраться на нее, но нога подворачивается, и она падает, неприятно ударившись.       Так и засыпает в платье и на продуваемом полу, окутанная вечерней темнотой и подсвеченная уличным фонарем одновременно.

***

      Валера входит в качалку, натыкаясь на здоровающихся в центре комнаты мужчин. Кащей выглядит как и всегда: черные брюки и шерстяная жилетка, из-под которой торчит светлая рубашка. Видно, как глава Универсама старается показать себя перед пока незнакомым Валере человеком со всех сторон: и волосы поправляет, чтобы внешний вид сохранить презентабельным, и за словом из своего рта следит, больше слушая собеседника, и все свое «гостеприимство» проявляет, предлагая пройти в маленькую каморку. Туркин, бросая взгляд в комнатку, где обычно заседает Паша, видит стол, уставленный не дешевой водкой и селедкой в масле на закуску, а гастрономическими изысками, какие сейчас в крайнем дефиците. Вместо любимой бутылки беленькой коньяк, на блюдце нарезка из нескольких видов колбас и сыров, на блюде бутерброды с икрой, красной рыбой, ветчиной. Турбо подобных никогда не ел.       — Вот, видимо, и молодой человек, которого мы ждем, — доброжелательно улыбается мужчина, встречаясь глазами с Валерой. Они пожимают друг другу руки. — Боцман Альберт Виссарионович.       — Валера, — немного неуверенно представляется Турбо.       В качалке только они втроем, но как будто бы он здесь и лишний. Кащей расписаться в объяснениях, зачем Туркину присутствовать при встрече, не посчитал нужным, поэтому велел быть и молча наблюдать, а если спрашивают — отвечать. Турбо свою задачу уяснил, поэтому постарался сразу отойти на задний план, но Альберт Виссарионович, цокнув, добавил, глазами по всему Туркину пробегаясь:       — Костюм какой хороший, импортный, — мужчина позволяет себе дотронуться до ткани и, будто знаток, оценивает ее на ощупь. — В таком только жениться!       — Благодарю, — сдержанно отвечает Валера, заступая за авторитета.       В комнатке все рассаживаются друг напротив друга. Боцман занимает место в самом центре на диване, раскидывая ноги по разные стороны. Валера скромно садится в кресло, а по правую руку от него Кащей. В какой-то момент в голове возникает мысль, что все это похоже на какой-то ужасный сон. Скоро он проснется — и все вернется к тому, как было: никаких наркотиков, знакомств с московскими авторитетами. Он вновь выйдет на улицу, раздаст скорлупе за курение и маты, усядется на коробке и будет следить, чтобы по их улице не ходили чужие. Последний раз он так делал, когда под ногами еще твердо лежал снег и можно было провалиться в сугроб. Он помнит искренние улыбки на лицах младших, засыпает с мыслями о друге и поднимается с раздумьями, как бы пацанов к делу привлечь, чтобы с себя работу скинуть, а их на контроль поставить. «Зачем марать руки самому, если можно найти того, кто сделает это за тебя?» — вспоминает Валера слова Кащея. С момента их сотрудничества прошло не так много времени, но Турбо многое успел перенять. В его разговорах все чаще проскальзывают слова или выражения, заимствованные от старшего.       — Валера, — обращается к нему Боцман, взяв кусочек сервелата со стола. В этот же момент одним жестом правой руки он показывает Кащею, чтобы разлил коньяка. И старший слушается. — Ты вообще как живешь? Как родители? Отец, наверное, гордится, что ты деньги в семью приносишь, да?       — Нормально живу, — отрезает парень.       — Теперь-то конечно, — приподнимает мужчина уголки губ. Его легкая улыбка похожа на оскал. — Мама, уверен, рада? Время сейчас тяжелое у страны, деньги лишними никогда не будут.       — Рада, — соглашается. — А время всегда было и будет тяжелым, не привыкать.       Все трое берут стопки с коньяком. «За ваш приезд, Альберт Виссарионович», — с гордостью и удовольствием произносит Паша. Алкоголь заставляет поморщиться, обжигая горло и грудь. Внутри точно искра превращается в огонь, сжигая все на своем пути. Валера тут же берет дольку лимона, но в ней спасения нет. Лицо Кащея остается спокойным, а Альберт Виссарионович делает только небольшой глоток, смакуя вкус. Валера понимает, что пить этот напиток следует точно не так, как водку. Поэтому в следующий раз он делает так же, как и Боцман. Чем вызывает ухмылку на его лице и короткий взгляд.       — Ты, Валера, вообще чем заниматься думаешь? Может, планы какие есть?       Туркин боковым зрением ловит любопытство старшего. Он чувствует, как тот на спинку кресла откидывается, приготовившись внимательно слушать, что же выдаст Валера. И тот говорит:       — Планы всегда есть, у кого же их нет? У вас ведь тоже, не зря вы здесь сидите.       Боцман кивает, глоток из рюмки делая.       — Молодец, пацан.       — С Кащеем пока буду. А потом поднимусь.       Кащей закуривает. Альберт Виссарионович поднимает ладонь на уровень лица Турбо, и он понимает, что нужно замолчать. Все внимание обращается на Пашу.       — Иди курить на улицу, Павел. Мы ведь все здесь культурные люди.       Недовольство отражается на лице старшего, но против Боцмана он не идет. Валера знает почему, ведь покровительство такого человека дает многое, Кащей буквально может стать первым в городе, если амбиции не возьмут верх и он не решит двигаться на Москву. Нужно быть дураком, чтобы рассчитывать на столицу. Одно дело, когда с пацанами едете, чтобы куртку и кроссовки у студента отобрать или покеру по роже кулаком зарядить, и совсем другое, когда решаешь против авторитета московского идти войной. Боцман внешним видом показывает, кем является и как его нужно воспринимать. Одни его туфли стоят как весь костюм Турбо. Перед собой Валера видит возможность, которая как пришла легко, так и уйти может. Поэтому Кащей прыгает перед мужиком на носочках, готовый пятки лизать при необходимости. Валера душой не кривит, он и сам согласен, если нужно будет, ведь жить при нем лучше. При деньгах всегда лучше.       — Считаешь, что с Кащеем ты на дне? — в упор спрашивает Альберт Виссарионович, когда слышится глухой стук железной двери — Паша вышел на улицу.       Турбо смотрит на мужчину, понимая, что в его голове уже есть картина происходящих в Казани дел. Кто-то продолжает делить асфальт, не зная, что им осталось недолго. Другие же, вроде Пашки, вовремя осознают, что махать кулаками уже невыгодно — пришла пора делить бизнес. Одни идут в рэкет, видя в этом способ завоевать влияние среди обычных торговых палаток; вторые решают стать легальными людьми, а третьи берутся за продажу того, что способно убить за несколько минут. Валера знает, почему это происходит. Он много времени посвятил тому, чтобы определиться для самого себя, почему именно он вдруг меняет уклад мыслей. Еще месяц назад он был уверен, что нет ничего важнее улицы и ее обитателей — пацанов. Теперь он видит это иначе. Должен ли он умирать за то, что никогда не будет принадлежать ему в полной мере? Рано или поздно милиция выйдет на них с оружием. Кому-то повезет, они успеют спрятаться в собственных домах, но от других удача может отвернуться — и они сядут далеко и надолго. Валера этого не хочет.       — А разве нет? Толкать пацанам черняжку — последнее дело, а у этого ни принципов, ни совести, — не юлит Туркин, сложив руки на груди.       — Зачем ты с ним тогда?       — Либо с ним, либо с улицей, на которой убьют и не заметят. Я умирать не собираюсь.       Боцман наливает им коньяк. Не чокаются, но выпивают вместе, приподнимая рюмки в сторону друг друга.       — Такой бизнес просто так не отпускает, Валера, — с видом знатока заключает мужчина, закидывая в рот ложку красной икры. — Кащей в своем роде будет один, такие живут долго и хорошо, а вот тебе замена найдется быстро. И имя даже не вспомнят твое. Я пожить уже успел, дел много натворил, так что прислушайся. Если хочешь кем-то стать, то не под ноги смотреть нужно, а прямо перед собой. Если впереди чья-то голова, то ее необходимо перешагнуть.       — Даже если это будет ваша голова, Альберт Виссарионович?       Боцман ухмыляется, принимая удобное положение на диване. Мужчина откидывается назад, когда из его груди вырывается хриплый смех. На лице Турбо ни тени на улыбку. Он смотрит на московского авторитета и видит перед собой того, через которого в будущем придется перелезать, точно гору на пути к величию. Будет ли он большой помехой? Возможно. А может быть, его не станет раньше, чем кажется. У таких людей яркая и насыщенная жизнь, но, к сожалению, крайне короткая.       — Сначала через Кащея перелезть надо, мальчишка, а потом уже до меня попробуй добраться.       — Кащей — ваша пешка. Это очевидно.       — Прям настолько?       Валера кивает.       Паша возвращается как раз, когда Боцман наполняет рюмки и предлагает вместе выпить за предстоящее в будущем плодотворное сотрудничество. «Пусть успех сопровождает нас до самого конца», — торжественно провозглашает мужчина, и они чокаются, обжигая горло крепким алкоголем.

***

      Первые лучи солнца — уже не такие колючие, как в феврале — пробиваются сквозь еще голые ветки берез, задевая лишь набегающие почки. Воздух полнится ароматами сырой земли и свежести, которую приносит легкий ветерок, скользящий над крышами. В машине тихая музыка с радиоприемника. Это привычная молодому поколению группа «Ласковый май» с их неизменным оптимизмом и восторженным текстом о любви, счастье и светлом будущем. Аня в такое больше не верит.       В окне проплывают небольшие дома, совсем неказистые — с кривыми крышами, упавшими заборами, но уютными огоньками свеч в окнах. Они похожи на конструктор из детства, с их деревянными шпалами и белыми наличниками. Иногда мимо проезжают старые ржавые «Жигули», а то и необычный «Москвич», блестящий на солнце и неуклюжий в своих очертаниях.       Аня замечает, как люди спешат на работу, автобус, рынок. Девушки в ярких платьях и с накрашенными губами бегут к остановкам, держа в руках сумки и папки с документами. Молодые мамы везут в колясках спящих детей, укрытых от утренней прохлады пеленками. Дети в школьной форме идут по тротуарам, шумно разговаривая друг с другом и размахивая руками родителям на прощание. Старушки в платках торопятся на торговые точки, неся авоськи и сумки с продуктами, переговариваясь между собой о вновь поднявшихся ценах на картофель и молоко.       Илья Макарович ведет машину по проспекту. Он усыпан пылью, которая поднимается от проезжающих автомобилей, и висит в воздухе, как туман над рекой. Аня замечает, как отец, не отрывая глаз от дороги, иногда бросается взгляд в зеркало заднего вида. Пушкина на это только недовольно фыркает, надменно отворачиваясь от молчаливого отца. Она не намерена разговаривать после вчерашнего. Если еще несколько дней назад она надеялась, что единственный тиран в недолгой жизни девочки — это ее мать, то теперь стало ясно, от кого следует ждать больших проблем, чем это может показаться изначально. Теперь же по собственной глупости и неосторожности она вынуждена будет держаться от Валеры на расстоянии, как бы сильно она ни ненавидела эту мысль.       — Надеюсь, ты понимаешь всю важность вчерашнего нашего разговора? — спрашивает Илья Макарович так, будто задает вопрос о чем-то незначительном.       Его голос спокоен и расслаблен, в то время как Аня сидит точно на иголках. Она не знает, как теперь должна вести себя и действовать, чтобы все вернулось на круги своя и встречи с Валерой стали возможны хотя бы на пятнадцать минут. Этого ей будет достаточно, чтобы испытать счастье на мгновение.       Сердце бьется в горле, как пойманная в ловушку птичка, стараясь вырваться из заточения. Аня хочет ответить, хочет объясниться, попытаться донести до отца, что Валера не такой плохой человек, каким кажется. Но слова застревают в горле комом, и Аня может только кивнуть, надеясь, что ее отсутствие слов будет расценено как согласие. Внутри бушует ураган чувств: страх за свою тайну, которая теперь известна отцу, и за Валеру; тоску по его объятиям, глубокую вину перед Ильей Макаровичем, перед матерью, перед Валерой. Пушкина понимает, что ее утешение ничтожно по сравнению с тем, что ей предстоит пройти. И все же она хочет, чтобы до отца дошло, что она не собиралась злить его, идти против родителей, но она не смогла отказаться от своих чувств. Но может ли она все еще говорить о них, когда ее тайна так тяжело давит на душу и об отношениях с Валерой теперь даже страшно мысленно заикаться?       — Если думаешь, что сможешь и дальше держать нас с матерью за дураков, то ты крупно ошибаешься, — продолжает Илья Макарович, его голос теперь жестче, как закаленная сталь.       — Чего ты пытаешься добиться? — тихо спрашивает Аня, бросая взгляд на отца, крепко сжавшего руль. — Лева презирает всю нашу семью, наше совместное будущее просто будет невозможно. Хочешь выдать меня за парня, который считает тебя недостойным дружбы с его отцом? — Пушкина презрительно фыркает.       Она ощущает гнев, ненависть к отцу, который не понимает, что она хочет быть счастливой, что она не может и не желает жертвовать своей любовью ради их призрачного светлого будущего. Ее глаза влажные, но она сдерживает слезы, не собирается давать отцу удовольствие видеть ее слабость в очередной раз.       Илья Макарович сжимает руль еще сильнее. Его лицо красное от злости, брови сводятся к переносице, губы сжаты в тонкую полоску.       — Ты не понимаешь, дурочка, — рычит он, голос его срывается на хрип. — Я не хочу тебе вредить, я хочу тебя защитить. Твой Валерочка — не та партия, он никогда не даст тебе то, чего ты заслуживаешь.       Он сбрасывает скорость, машина плавно едет по дороге. Аня смотрит в окно, но видит лишь отражение своих боли и безнадежности. Ей не хочется даже спорить с отцом, нет никакого желания терять время на пустые разговоры. Она видит, что их взгляды на жизнь противоположны, а цели разные, и она никогда не сможет заставить отца понять ее.       — Мы уже давно не говорим о том, чего я заслуживаю, — шепчет Аня, ее голос слышен только ей самой. — Я хочу быть счастливой, а не жертвовать своей жизнью ради ваших с мамой амбиций.       Она чувствует себя маленькой и беспомощной, словно песчинка в великой пустыне. Но внутри нее горит огонь любви, который не сдается, он горит ярче всего. И она знает, что ее путь к счастью будет трудным и непредсказуемым.       — Ты должна стараться ради семьи, ради нас с мамой, — резко отвечает Илья Макарович, голос его пропитан горечью и разочарованием. — Ты думаешь только о себе, как эгоистка.       Аня молчит, не находя слов. Ей хочется кричать, убедить отца, что она не такая, она любит своих родителей, она только будет рада сделать их счастливыми. Но слова застревают в горле, словно камень в колодце. Она смотрит в окно, наблюдая, как пролетают мимо дома, деревья, люди. Ей хочется, чтобы машина не останавливалась, чтобы они уехали куда-нибудь далеко, где ее не будут преследовать слова отца и она сможет побыть наедине со своими мыслями.       Когда они подъезжают к школе, Илья Макарович поворачивается к Ане.       — Со школы тебя заберет мама, — говорит он холодно, не вглядываясь дочери в глаза.

***

      Весна, как молодое вино, опьяняет город. Солнце, пробивающееся сквозь плотный слой облаков, растворяет последние остатки зимнего холода, вдыхая в просыпающуюся природу новую жизнь. На асфальте, еще вчера усыпанном серой грязью, блестят лужи, словно огромные зеркала, отражающие голубое небо. Воздух полон пробуждающихся запахов: влажной земли, молодых почек и первой зелени.       Скорлупа, забыв не только о грязи, но и о семейных проблемах, бегает по коробке, гоняя мяч с неистовым задором. Их крики, смех и шутки сливаются в единый весенний хор, оживляя серые стены окружающих домов. Старый изношенный мяч, давно потерявший свою форму и цвет, — предмет их безудержного энтузиазма.       Каждый удар — это победа, каждый гол — торжество духа. В их глазах горят искры счастья, а в сердцах поет нежная мелодия долгожданного пробуждения. Прямо сейчас каждый из них чувствует свою свободу. И ничто не способно отнять у них эту радость, ничто не может потушить огонь их юных сердец. Лишь ласковая мелодия весеннего ветра несет их души в мир.       Валера, сидящий на заборе, словно статуя, вырезанная из мрамора, неподвижно смотрит вдаль. В голове лишь Пушкина. Что с ней было дома? Знает ли теперь ее мать о них? Что с ними будет дальше? Решит ли она расстаться с ним после всего, что всплыло на поверхность? Туркин понимает, как Илья Макарович отреагировал на их отношения. Это совсем не то, что мужчине нужно. Валера знает, что Левушка — их выбор, и если у Ани не будет сил бороться, то их пути разойдутся и она станет Живой, а он мертвым. Он понимает, что Ане тяжело. Его девочка на перепутье, где стоит выбор не между право и лево, а между жизнью и смертью. Туркин чувствует свое бессилие перед этой невидимой стеной, которая отделяет его от Ани. Если она скажет, что ему нужно исчезнуть — он сделает это без лишних слов, лишь бы она была в порядке. Он понимает, что должен быть стойким, что необходимо найти в себе силы бороться за свою девчонку. Но внутри него кипит вулкан отчаяния, который он сам еще не замечает. Он пока не способен этого понять и принять.       Зима, расположившийся рядом, молча наблюдает за другом. Он видит тяжелый взгляд Валеры, хмурость на лице. Он не знает, что произошло, не понимает, что заставляет Туркина задуматься настолько глубоко, что все разговоры в кругу Радио, Сутулого, Руки и других парней остаются без его внимания. Ехидный смех Толстого разносится по всему двору, а Ленка-давалка теперь новый предмет обсуждения всех и каждого. Валера, обычно принимающий активное участие в подобной болтовне, теперь же напрочь игнорирует ее, что не остается незамеченным со стороны Ильи Сутулина. На его короткое «С ним че?» Зима отвечает резкое «Хуй через плечо». Когда Сутулый отворачивается, бросив на Валеру недовольный взгляд, Зималетдинов толкает друга локтем в бок, заставляя невольно пошатнуться.       — Руку ща оторву тебе, — бросает Туркин, взглянув на Вахита. При этом он будто приходит в себя, тряхнув головой.       — Башку себе оторви, — не остается в долгу Зима. — Че такой загруженный? Дома че случилось?       Турбо отводит глаза. Вахит знает, что другие любят распространяться о собственных сложностях. Пацан держит все внутри себя, предпочитая умолчать и пережить самостоятельно, чем поделиться тяжким грузом с единственным настоящим другом, который остается рядом несмотря ни на что. Но Зима уже выучил этого товарища наизусть и помнит, что нужно сделать, чтобы вывести его на чистую воду. А с появлением Пушкиной это стало еще проще, хоть и язвительности в Турбо будто бы прибавилось.       — С Анкой-хулиганкой что-то? — Зималетдинов бровью дергает, любопытно поглядывая на друга.       Зима, наблюдая за Валерой, видит в его глазах сомнения: рассказать ли о своих мыслях, которые он хранит при себе, как драгоценный секрет, или оставить их там, в глубинах души, где они продолжают грызть его изнутри, не находя выхода. Он наблюдает за тем, как Валера колеблется, словно корабль в бушующем море, и не может решить, стоит ли ему бросить якорь доверия или оставаться дрейфовать в одиночестве. Но первый шаг делается, когда Турбо прикуривает и кивком уводит их в сторону от смеющихся пацанов. Они отходят за пределы коробки, разделяя одну сигарету на двоих.       — Анькин батя видел нас вчера, — на выдохе произносит Турбо. Вместе со словами изо рта вылетают и слова, обжигающие не хуже никотина: — По головке ее точно не погладили.       Зима делает свою череду затяжек, выдыхая дым через нос. Приятные покалывания заставляют вдохнуть его обратно и выпустить уже через рот.       — И как?       — Никак, — отмахивается Валера. — Они бьют ее, и как бы после этого она стоя не жила, — недовольно фыркает Турбо.       — Думаешь?..       Зима договорить не успевает — друг хмыкает презрительно, будто Вахит собирался ляпнуть и так очевидную для каждого вещь.       — Почему-то не сомневаюсь. Урод он, этим все сказано. Угрожал мне, думал, что повлияет на меня так, но я ему быстро дал понять, что не стоит со мной так разговаривать, иначе я его сам так скручу, что хрен когда раскрутится.       Зима услышанному не удивляется. Турбо, как обычно, груб, но не непредсказуем. Валера всегда прям, и Зима ценит его за это. Он знает, что за грубостью друга скрывается не злой умысел, а боль и, возможно, даже страх. Зима видит в Валере не просто уличного пацана, который уже покрылся твердой броней, а человека, прошедшего через непростые испытания, которого тогда понял лишь он один.       Несмотря на разногласие, которое случилось между ними недавно, Вахит не готов отвернуться от друга. Турбо крайне нервный, быстрый на гнев и острый на язык, но Зима понимает, что Туркин всегда будет таковым, кто и что бы с ним ни случилось. Зима не собирается оставлять товарища один на один с проблемами и трудностями. Они больше, чем просто друзья, они братья по духу, и ничто не способно разорвать их связь, даже Кащей.       — Валер, — обращается Вахит, отбрасывая все напускное, — ты, конечно, волен делать, что считаешь правильным…       Валера фыркает, выкидывая бычок в лужу неподалеку.       — Не тяни кота за яйца, Зима. Выкладывай, че думаешь.       — Мочи пидораса. Если он и должен встать перед тобой, то только на колени.       — Не газуй, это все еще Анькин батя. Мне голову ему проломить, чтоб под ногами не мешался? — усмехается Валера.       Зима пожимает плечами. Он не знает Анькиных родителей лично, но, по словам Валеры, это не люди, а животные похуже гиен. Просто суки. Разве можно так относиться к собственному ребенку? Вахит для себя определился с ответом на этот вопрос.       — Будешь ждать, пока Анка в окно выйдет под натиском этих животных? Мало, что ли, сейчас такого? Девки одна за другой сигают, только успевай их от асфальта отдирать.       Валера молчит. Он ненавидит Вахита за это — говорит то, о чем сам Турбо и думать боится, не то что вслух рассуждать. Валера смотрит в небо. Слова Вахита проникают в душу, словно холодный дождь. Он всегда говорит правду, горькую и неприглядную. Валера понимает, что Вахит прав, он должен защищать Аню. Но как? Как защитить ее от этого хаоса, от этих людей, которых Вахит справедливо называет «животными»? Вопрос без ответа.       Он не может просто уничтожить Илью Макаровича, несмотря на то, что видит, как жизнь Аньки рассыпается на куски, как она увядает под давлением собственной семьи. Он чувствует некоторую беспомощность, но внутри него горит искра надежды. Он не хочет, чтобы его девчонка стала девушкой, которая упадет с высоты, еще одной жертвой этого жестокого мира. Он должен найти способ спасти ее, и не важно, как сложно это будет.       Со стороны коробки, где еще пару минут назад пацаны пинали мяч, разносятся восторженные возгласы наперебой.       «Наконец!», «Ура!», «Вернулся!»       Валере хватает последнего слова, чтобы понять, что к ним приближается не кто иной, как Вова Адидас. Зима в несколько широких шагов оказывается среди скучковавшихся группировщиков, Турбо же решает остаться в стороне, наблюдая за происходящим. Место в начале толпы занимает Радио, задрав руку к небу и размахивая ею. Валера всеобщего восторга не разделяет. Адидас плетется не спеша где-то вдалеке, отчего скорлупа, среди которой есть и те, кто никогда его не видел, в предвкушении и ожидании перешептывается. Суперы что-то обсуждают, кто-то говорит, что наконец на улице наступит порядок, но от услышанного Валере становится смешно. Кащей слишком долго был один, чтобы все вернулось на круги своя.       — Пацаны, Адидас! — наперебой кричат радостные мальчишки, заметив любимый силуэт.       На лице Валеры не проскальзывает хотя бы тень улыбки — к коробке двигается теперь второй после Кащея. Ребята, еще мгновение назад преисполненные счастьем закончившегося ожидания, молчат. На поле заходит боец без половины конечности, помогая себе костылями.       Возвращение Вовы Адидаса застает Валеру врасплох. Как бы ни старался он убедить себя, что с приходом Адидаса все может вернуться в прежнее русло, Турбо понимает, что жизнь идет дальше, что улица теперь в других руках, что время Вовы ушло. На мужском лице усталость и боль. И хотя он пытается улыбаться и держать себя в спокойствии, Валера понимает, что Вова больше не тот пацан, к которому они привыкли. Его время на улице прошло. В глазах Вовы Валера видит не былую твердость, а растерянность.       Только дурак не заметит, что Кащей перестроил игру, взял в свои руки управление и теперь является единственным, кто может диктовать правила.       Валера уже давно не воспринимает Вову ни своим другом, ни смелым и решительным парнем, с которым они штурмовали улицы. Перед ним человек, потерявший свои силу и значимость. Он видит Адидаса настоящим и не может притворяться, что все в порядке. Турбо не хочет усугублять его страдания, но и не будет утешать ложью. Он знает суть молчания с печалью в сердце.       — Вов… — пытается подобрать слова Васька, смотря куда угодно, только не на старшего. Валера видит всю неловкость происходящего.       — Пацаны, — голос Адидаса грохочет, не оставляя ни малейшего шанса на тишину. — За правое дело воевать — это долг каждого, против пидорасов америкосов, хуеплетов немцев и прочих гандонов, — он делает паузу, но совсем короткую, чтобы успеть подумать хоть о чем-то. — Но хуй войне, когда брат идет на брата или за чужих жопу рвет, понимаете? — его голова немного склоняется в сторону, как будто он делится какой-то тайной. — А я вот, — он указывает на свою левую ногу, забинтованную и повисшую в воздухе, — ебнул и ногу потерял, — Вова фыркнул, — так что становитесь умнее.       — Ты как теперь будешь-то, Вов? — тихо и максимально тактично спрашивает Зима.       Адидас ухмыляется по-доброму и начинает ковылять до забора. Кучка расходится в разные стороны, уступая дорогу старшему. Зима, быстро поняв, что должен сделать, подхватывает товарища под руку и помогает дойти. Валера достаточно сосредоточен на Володе, чтобы услышать его негромкое, но четкое «В следующий раз я сам, не нужно мне помогать». Зима в ответ нескладно кивает и делает несколько шагов назад, чуть не вонзаясь в Турбо. Пацаны начинают задавать вопросы, в то время как Вахит с полным отрешением на лице не в силах подобрать слов. Валера понимает, что в голове друга складываются точно те же мысли, что и у него самого. Валера не привык лелеять себя надеждами на лучшее, хоть и звучат они крайне сладко.       — Пиздец, — на выдохе произносит Зима, отвернувшись от Адидаса, что с ухмылкой продолжает разговаривать с пацанами. — Это полный пиздец, Валер.       — Вот и хуй войне, — с некоторым ехидством произносит Туркин. — В итоге приполз без ноги. Все еще веришь в светлое будущее? — спрашивает, смотря на друга.       — Кутагыма шундый киләчәк, — совсем тихо отвечает Вахит.

***

      Пролетающие по дорогам автомобили разбрызгивают слякоть, пачкая не только себя и другие машины, но и невнимательных прохожих, не успевших вовремя сделать несколько шагов назад. Обжигая легкие сигаретным дымом и облизывая треснувшие губы, Валера двигается в сторону Анькиной школы. На белые кроссовки липнет весь всплывший вместе с вонью мусор. Туркин смотрит перед собой, не обращая внимания на прохожих, стряхивает сигаретный пепел, а во рту с зуба на зуб перекидывает мятную жвачку.       Он замечает Аню, когда она спускается со школьного крыльца. Пушкина глядит себе под ноги, головы не поднимая. Она похожа на провинившегося котенка, который не спеша идет, чтобы хозяин натыкал его носом в собственное дерьмо. Волосы закрутились больше обычного, под глазами серые круги, будто от бессонной ночи. Валера думает, что еще никогда не видел ее такой уставшей и удрученной. Стоя у железного забора, он замечает Ильдара, который бросает что-то себе под нос рядом с подругой и, поджав губы, скрывается в другой стороне. Турбо уже хочет сделать шаг к Ане, как чья-то рука останавливает его, а сам он видит, как к его девчонке подходит женщина в длинном пальто и высоких черных сапогах. Он помнит Татьяну Ильиничну достаточно хорошо, чтобы сразу узнать ее. Особенно в память врезался надменный и высокомерный взгляд, которым она зыркнула на Валеру. По сравнению с ней, Илья Макарович представляется людям, не знающим их семью, ангелом — светлые глаза, приятная улыбка, ясный ум и легкая рука.       — Валера.       Парень смотрит на Соловьеву, обернувшись через плечо. Он знает ее, наслышан. Анька часто любит упомянуть заядлую соперницу Светку, но теперь Туркин видит ее на расстоянии вытянутой руки.       — Откуда знаешь? — спрашивает, но смотрит на Аню, которая под наставления матери садится в такси.       — Свои источники, — отмахивается девушка, складывая руки на груди. — Ты бы поосторожнее к ней бегал, Ромео. А то вчера ей не хило так от матери прилетело. Синяя ходит.       Валера молча слушает Соловьеву. Он понимает значение слова «синяя».       — Чем настойчивее будешь под ногами у ее родителей крутиться, тем быстрее Анечку твою за Левушку замуж отправят, — цокает Светка, смотря на Турбо как на дурочка, ведь это так очевидно. Ему теперь тоже. — Ты ведь пацан, давно бы уже показал этому говнюку, что пора отцу и слово против сказать. Как был соплей, так ей и остался, — себе под нос негромко фыркает девушка.       — Я его либо убью, либо не трону, — Туркин знает себя. Дипломатические переговоры ему даются крайне сложно, он быстро теряет контроль над собственными эмоциями, испытывая только гнев и желание ударить. Поэтому он чаще стоит в стороне, когда нужно все решить без насилия. — Сука, — ругается Валера, сжимая кулаки.       — Не тормози, Валерочка, — ехидно бросает Соловьева, подмигнув Турбо. — У нас все быстро решается, давно пора понять. Улица — это для вас: бедных, неблагополучных, обиженных жизнью. А у нас — состоятельных, высокопоставленных — улицы не существует. Есть политика, бизнес и прочее, что вам, уличным, незнакомо. Если с Пушкиной и дальше хочешь ходить, то с низов пора подниматься, иначе ее при первой же возможности под Левушку закинут. А тебе разве испорченная девчонка нужна?       Он знает ответ. Знал его год назад, и сейчас ничего не изменилось. «Пацаны должны с чистыми ходить», — одно из основных правил. И его Валера нарушать не станет ни при каких обстоятельствах. Он постарается сделать все, чтобы уберечь свою девчонку от Льва и того, что он может сделать с ней, маленькой и беззащитной, но если вдруг это произойдет — он покинет ее, как бы ни тянуло назад. И так сделает любой нормальный группировщик, у которого собственная честь и репутация перед другими важнее всего.       — Ты пораскинь мозгами обязательно, Валерочка, а то потом может оказаться, что и думать уже поздно.       — Ты знаешь, где живет этот Левушка? — спрашивает Валера, сам не понимая, что будет делать с этой информацией.       Светка сначала смотрит на него как на дурака, а затем ее губы искривляются в довольной ухмылке. Она шустро достает из сумочки маленький блокнот и ручку. На коленке чиркает адрес и листочек отдает нуждающемуся. Турбо в карман его тут же прячет.       — Ты только помни, что он сын первого заместителя министра здравоохранения республики Татарстан, а не одноклассник Коля с отцом бригадиром на заводе.       — Разберусь, — бросает Валера, прежде чем развернуться и пойти прочь от Соловьевой.       Он чувствует, как кулаки начинают чесаться. В голове теперь только цель в лице неугомонного фаворита Анькиных родителей. И Турбо намерен решить эту проблему как можно скорее. Этот хер интеллигентный не успеет и слово сказать, как Валера покончит с ним раз и навсегда. Пусть молится Иисусу, Будде, кому вздумается, но единственный, кого он будет видеть перед собой и с кем сможет говорить, — Турбо. Его о снисхождении станет просить. И только во власти Валеры будет решить, сохранить ему жизнь или раздавить, как назойливую мошку.

***

      «Это всего лишь прогулка по парку, чтобы вы с Левушкой лучше узнали друг друга», — эхом отдается голос матери в голове Ани, когда она подходит к беседке, где ей было велено дожидаться Живого. Аня знает, что она должна быть благодарна родителям за их заботу и любовь, но она чувствует себя игрушкой в руках взрослых. Она не хочет видеть этого человека, ей неинтересны его увлечения и цели. Аня все время думает о Валере, и ничто не может изменить ее чувства на данный момент.       Аня пытается убедить себя, что эта прогулка ничего не значит, ведь это просто формальность, на которую она пошла ради Татьяны Ильиничны и Ильи Макаровича, что ей не нужно опасаться. Но страх не отпускает ее, сжимая девичье горло невидимыми руками. Пушкина боится разочаровать родителей, страшится их гнева, отчуждения.       «Они не поймут, — думает она. — Им неведома настоящая любовь. Они видят только социальный статус, а я — душу и сердце».       Аня глубоко вдыхает, стараясь успокоиться. Она знает, что не может отказаться. Иначе ее ждет жесткое наказание. Она осознает, что должна сделать вид, будто глупый и недалекий Левушка вызывает в девочке хоть какой-то интерес.       Лев, как хищник, уверенно приближается к Ане. Его движения, резкие и точные, напоминают грацию кошки, готовящейся к прыжку. Хорошо сидящий костюм выглядит словно вторая кожа, подчеркивая его самоуверенность. На лице играет легкая улыбка, придающая ему вид знающего себе цену. Однако взгляд, скользящий по Ане, выдает его глупость, даже некоторую тупость. Он похож на болванчика, который способен только кивать в такт всем словам, что вылетают из уст его отца.       — Вот мы снова и встретились, — ехидно и самодовольно бросает Живой, подходя к Анечке, которая старается держаться от него как можно дальше. — А сколько громких слов было сказано…       — Заткнись, — резко обрывает его Пушкина. — Я здесь, потому что так надо. Двадцать минут, и я смогу уйти, ведь погода такая холодная, — она притворно дрожит, потирая руки, — что мы быстро замерзли и решили перенести встречу на другое время.       — Будешь так разговаривать со своим имбецилом, а со мной не смей, — грубит в ответ Лев. — Сама себе придумала, что что-то можешь против родителей, а другие страдать должны? Твоя мать недальновидная все время моей названивала, в гости напрашивалась, нас приглашала. Видимо, совсем плохо им без нашей поддержки, — ухмыляется парень, руки пряча в карманы пальто.       Они медленно двигаются по парку, не замечая косые взгляды прохожих. Спор привлекает внимание — любопытные бабушки, удобно устроившиеся на лавках, только и рады прислушаться к болтовне молодежи. Их разговор не похож на общение влюбленных. Женщины шепчутся между собой, кивают, обмениваются многозначительными взглядами.       — А как с тобой разговаривать? — недовольно фыркает Аня, метая в Живого недовольный взор. — Тебе ведь самому это не нужно было. Неужели что-то поменялось?       Лев хохочет в ответ с некоторой наигранностью.       — Еще чего, дура, что ли? Но и идти против родителей я не собираюсь, уже ведь говорил. Я место отца потом займу, когда время придет, и портить с ним отношения из-за такой идиотки, как ты, я не намерен.       — Но ты ведь можешь повлиять на них…       — Блять, — несдержанно выдыхает Лев.       Они останавливаются посреди асфальтной дорожки, полностью преграждая ее собой. Стоят друг напротив друга, точно собаки, готовые в любой момент сорваться с цепи и сплестись в неравной схватке. Аня видит в глазах Льва раздражение, которое обычно он старается не показывать окружающим. Если чему-то этот парень и научился хорошо, так это скрывать настоящие эмоции от кого-либо, даже от самого себя. Он тяжело дышит, сжимает кулаки. Пушкиной кажется, что он изо всех сил борется с желанием стукнуть ей по голове. Аня, сложив руки на груди, смотрит на Живого со всем накопившимся у нее к нему презрением. Она не понимает, почему они должны следовать амбициям и планам родителей, в то время как сами хотят абсолютно противоположного.       — Мне иногда кажется, — пренебрежительно начинает Лев, — что ты маленькая наивная девочка, которая возвела в своей голове воздушные розовые замки и живет, не замечая реальности вокруг. Хочешь я тебе расскажу весь план, который пытаются реализовать наши родители? — он продолжает, не дожидаясь какого-либо ответа: — Ты закончишь медицинский, пойдешь к папочке в больницу, где после займешь место главврача. Я сделаю почти это же, только сяду на место своего отца. И вот у первого заместителя министра здравоохранения республики Татарстан жена главврач городской больницы. Идеально, не находишь? — фыркает Живой, чуть ли слюной не брызгая в разные стороны. — А потом он становится не заместителем, а министром. И Анечка будет не Пушкиной, бедным главврачом больнички, а Живой Анной Ильиничной и женой министра здравоохранения республики Татарстан. Вот кем в итоге станет единственная дочь своих родителей.       Лев произносит последние слова с такой уверенностью, что Аня успевает представить себя в этой роли: взрослая, красивая, несчастная. Ей становится невыносимо горько от этого. Она понимает своих родителей, они желают, чтобы их дочь была в безопасности всю дальнейшую жизнь. И она оправдывала их все эти годы, пыталась убедить себя, что планы родителей — это и ее планы.       Но в этот момент что-то щелкает в ней. Аня осознает, что не хочет больше мириться с этим. Она не желает делать так, как велят родители, не согласна быть марионеткой в игре взрослых. Ей нужно стать свободной, жить по своим правилам и самостоятельно решать, кем быть, кого любить и что делать. В этот момент она уже не замечает в глазах Льва ни силу, ни власть, ни престиж, чем он так кичится. Она видит перед собой не будущего министра, а маленького неуверенного мальчика.       — Нет, — твердо произносит Аня, полная решимости. Она принимает себя и свою жизнь такими, какие они есть, но идти у них на поводу не собирается. — Я хочу быть не женой министра, а счастливой девушкой.       — Это твой уличный щенок тебя счастливой-то сделает? — насмешливо тянет Лев.       Аня видит Валеру честным и простым человеком. Он не обещает ей богатство или власть. Туркин пытается сделать все возможное, чтобы его девочка была счастлива. И в этом простом желании она видит свой путь. Ее радость в том, чтобы быть с тем, кто любит и ценит за то, что она просто есть. И сейчас, в этот момент, когда Анечку уже ничто не держит в плену чужих стремлений, она понимает, что Валера — единственный человек, который действительно способен сделать ее счастливой. Она не может сказать, что случится дальше, сумеют ли они с Валерой преодолеть все препятствия, которые еще только появятся у них на пути. Но она уверена наверняка, что больше никогда не станет идти на поводу у желаний родителей. Она хочет быть свободной.       — Сделает. Обязательно. Поэтому иди-ка ты со своими родителями на хрен.       Пушкина разворачивается на пятках спиной ко Льву и направляется в противоположную от дома сторону. Там ей счастья нет.