30. О холодном, ужасном, пугающем феврале

      На календаре — первое февраля. В «420» непривычно тихо. Половина ламп в зале не горит. Девочки в коротких юбках лениво курят возле сцены, крупье переговариваются вполголоса, а редкие посетители сидят за столами с таким видом, будто пришли не играть, а пересидеть ночь.       Герман с семьей в Москве — «по делам». Сутулый уже который день мотается по точкам вместе с Рукой и Радио, собирая деньги и проверяя. Вахит торчит где-то у бара, пьет ледяную водку гранеными стопками и закусывает вареной колбасой прямо с ножа. Это если верить словам охраны.       Аня сидит в кабинете одна. Из света только настольная лампа с желтым абажуром, из-за нее бумаги кажутся грязно-серыми. За последние дни этот кабинет стал для нее чем-то вроде камеры. Она здесь ест, спит по паре часов на диване, тут же встречает утро, слушая, как за стенами казино снова начинает жить своей жизнью. На столе лежат папки, счета, накладные, какие-то чеки, устав фонда, расписки, фамилии, цифры. Все вперемешку. Валера умеет прятать деньги красиво — через благотворительный фонд, через фирмы-однодневки.       Толик сидел с ней почти трое суток подряд, курил одну сигарету за другой и объяснял, где именно «грязь». Но чем больше Аня читала, тем сильнее понимала — она никогда не знала своего мужа до конца.       Аня устало трет глаза. От постоянного напряжения ломит виски. Иногда ей кажется, что буквы начинают плыть. Юридические формулировки звучат как иностранный язык: «транзитные счета», «обналичивание», «аффилированные лица». Внутри все смешано в один тяжелый ком.       Еще чуть больше месяца назад Туркину заботило совсем другое: когда Валера вернется домой, почему опять не звонит, когда они наконец поедут отдыхать хоть куда-нибудь вдвоем. А теперь на нее свалилось все сразу: люди, деньги, страх, ответственность. Мужчины, которые раньше смотрели на нее как на красивую девчонку рядом с Валерой, теперь ждали решений. Некоторые с раздражением, кто-то с насмешкой, а другие с откровенным желанием проверить, насколько быстро она сломается.       И Аня чувствует это. Каждый день. Она встает из-за стола и подходит к окну. Вечерняя Казань лежит под серым снегом. Город темный, холодный, почти черно-белый. Фонари отражаются в мокром асфальте, «Жигули» медленно ползет по дороге, оставляя грязные следы в каше из слякоти. Где-то гудит трамвай. Над крышами пятиэтажек висит сизый дым.       Казань давно уже не спит спокойно. Даже ночью она звучит тревожно: сирены, лай собак, пьяные крики возле ларьков, хлопки дверей, музыка из дешевых магнитофонов. Город будто живет на нервах. И Аня впервые ощущает себя его частью по-настоящему. Раньше между ней и всем этим стоял Валера. Теперь — никого.       Туркина обнимает себя руками. В кабинете душно, но ее знобит от усталости. Уже долго в ней сидит желание выйти отсюда, сесть в такси и уехать домой. Закрыться в ванной, включить воду и не слышать больше ни про что. Но она не может. Потому что если сейчас отпустит все, пацаны начнут рвать друг друга за куски. И как говорится, к хорошей жизни быстро привыкаешь, а Аня родилась с серебряной ложкой во рту.       Она снова смотрит на бумаги и садится обратно. Глаза слипаются так, будто кто-то насыпал под веки песка. Аня уже перестает понимать, который сейчас час. В казино время течет по-другому — липко, медленно, как дешевый сироп.       На краю стола стоит пустая банка растворимого кофе. Последняя ложка ушла час назад, но Аня все равно машинально тянется к ней. Пепельница забита окурками до самого края — тонкие сигареты со следами помады, толстые «Мальборо» уже без нее, несколько смятых бычков Вахита. А вазочка рядом с телефоном пустует. Обычно Юля каждое утро наполняет ее Аниными любимыми конфетами — шоколадными, с дробленым орехом внутри. Сейчас на дне лежит только золотистая фольга.       Аня долго смотрит на эту вазочку, сама не понимая почему. И вдруг чувствует, как внутри становится совсем тихо. Не больно даже. Хуже. Будто из нее вынули что-то важное. Последние недели она живет на злости, страхе, адреналине, бесконечных разговорах и попытках удержать все это хозяйство на плаву. А сейчас силы заканчиваются. Остается только вязкая пустота, которая медленно растекается внутри. Она больше не плачет, слезы тоже закончились.       Аня переводит взгляд на шкаф. Там стоит бутылка шотландского виски. Валера держит ее «для важных гостей». Дорогая и почти полная.       — Ну прости, — тихо бормочет Аня, сама не понимая, к кому обращается. К мужу, себе или этой проклятой жизни.       Она достает бутылку и тяжело опускается обратно в кресло. Стекло приятно холодит ладонь. Аня находит бокал, плещет виски почти до половины и сразу делает несколько больших глотков. Обжигает мгновенно. Она зажмуривается, кашляет, но отставлять бокал не планирует. Наоборот — снова подносит его ко рту. Второй глоток идет легче. Третий — почти приятно. Тепло медленно разливается по телу, вытесняя усталость из мышц. Голова становится легча, а мысли — тише. Будто кто-то убавил громкость внутри нее.       Аня откидывается на спинку кресла и прикрывает глаза. Наконец-то становится немного… Не хорошо — нет. Просто не так больно дышать.       Она наливает еще. Уже почти не морщится, когда пьет. Виски пахнет дымом, деревом. Аня усмехается сама себе. Вот бы Валера сейчас увидел ее. Сидит среди бумаг, в его кресле, пьет его виски и пытается не развалиться на куски.       Третий бокал бьет сильнее. В теле появляется приятная ватная легкость. Напряжение в плечах отпускает, а ком в груди будто растворяется. За окном снег лениво кружится под фонарями, и Казань теперь кажется далекой, размытой, словно ненастоящей.       Стук в дверь звучит неожиданно громко. Аня медленно поворачивает голову.       — Занят… — пытается сказать она, но язык уже слушается чуть хуже.       Дверь открывается раньше, чем она успевает договорить.       И Аня сразу узнает мужчину перед собой. Только этого московского счастья ей сейчас и не хватает.       Боцман входит в кабинет спокойно, вальяжно. Пальто, тяжелый взгляд, уверенная походка человека, который привык, что перед ним расступаются. Он скользит глазами по столу, по уставшей Ане в кресле и едва заметно усмехается уголком рта.       — А Турбо говорил, ты не пьешь, — спокойно, низко, с ленивой растяжкой, от которой каждое слово звучит будто насмешка.       Аня медленно ставит бокал на стол. Пальцы предательски дрожат, но она быстро собирает себя и выпрямляется в кресле. Садится ровно, почти идеально, точно снова оказывается за школьной партой. Только белых бантов на голове не хватает.       В груди неприятно колет от собственного состояния. От растрепанных волос, усталого лица, от того, что этот человек видит ее такой — разбитой, пьяной, вымотанной.       — Альберт Виссар…       — Просто Альберт, Анют, — отмахивается Боцман и садится напротив, широко расставляя ноги, по-хозяйски разваливаясь на стуле. Он выглядит слишком уверенно для человека, который приехал в чужой город. Дорогие часы блестят из-под рукава пальто, пальцы спокойно крутят зажигалку. От него пахнет морозом, табаком и какой-то наглой безмятежностью. Боцман скользит взглядом по ней. Медленно и не пряча интереса. И Аня это замечает сразу. Не девочка уже и хорошо знает, как мужчины смотрят, когда женщина им нравится. Особенно такие мужчины — привыкшие брать все, что захотят. Только Боцман делает это аккуратнее. Без пошлости. — Ну, признаться, удивлен, — продолжает он с легкой ухмылкой. — Думал, кто из братвы сидит у руля. Но девушку…       — Жену, — сразу поправляет Аня.       Боцман дергает бровью и тихо усмехается:       — Пардон, красавица. Жену. Но жену — это, конечно, рискованно. Не страшно?       Аня выдерживает его взгляд, хотя внутри все сжимается. Страшно каждый божий день. С того самого момента, как Валера сел в СИЗО, оставив после себя горы проблем, но показывать это Боцману она не собирается.       — А должно? — спокойно спрашивает она и берет сигаретку.       Альберт наблюдает, как она прикуривает, делает затяжку.       — Должно, Анют, — отвечает он. — Тут мужики-то под себя ссут, когда такие дела разгребают.       — Тогда вам повезло. Я не мужик.       Уголок его губ снова дергается. Ему явно нравится, что она не ломается. Боцман откидывается на спинку стула и несколько секунд просто смотрит на нее. Не в документы и не по сторонам. И от этого взгляда Ане становится не по себе. Она вдруг слишком остро чувствует себя женщиной. Уставшей, пьяной, одинокой женщиной посреди ночи.       — Валера либо очень тебя любит, — медленно произносит Боцман, — либо редкостный мудак.       Аня хмурится сразу.       — Он мой муж. Хотите обидеть меня?       Боцман тихо смеется.       — Смотри-ка, клыки есть.       — Вы его не знаете, — продолжает защищать Аня. В первую очередь свой выбор. И тушит выкуренную всего наполовину сигарету.       — Да ладно? — мужчина наклоняется чуть ближе. — Таких, как твой Валера, пол-Москвы. Умные, дерзкие. Только вот все они почему-то любят своих баб под танк бросать, когда жареным пахнет.       — Он меня не бросал.       — Ага? Но главное ведь результат, — щелкает пальцами Альберт. И правда, главное ведь результат.       Повисает тишина. Хлопает дверь казино, раздается чей-то пьяный мат, потом смех. Аня отводит взгляд. Потому что слова Боцмана бьют слишком точно. Эти мысли и без него жрут ее последние недели. Но произнести это вслух — значит, предать Валеру. А Аня любит его чрезмерно сильно.       — Ну, я тоже не ангел. Возвращаться к скромной жизни не хочется, — говорит правду, но лишь отчасти. Просто берет удар на себя.       — Охотно верю, Анют. Ты не хочешь или муженек?       Она резко стреляет глазами.       — Следите за языком, — кошкой шипит Аня, забыв об элементарной вежливости.       Боцман смотрит на нее еще секунду, потом медленно поднимает ладони.       — Ни к чему лишние эмоции. Я тебе не враг, — Боцман спокойно складывает руки на груди. — А вот муж твой крайне некрасиво со мной поступил и лишил приличного дохода. С этим что делать будем? Раз уж ты теперь за главную.       Вот и все. Приплыли. Аня чувствует, как внутри снова поднимается знакомая волна усталости и злости. Очередная проблема. Еще один человек, которому Валера что-то должен. Как же ее это все заебало. Она на мгновение прикрывает глаза и медленно трет переносицу. Голова после виски тяжелая, мысли путаются, а этот спокойный голос только сильнее давит на нервы. Почему Валера никогда не говорит ей, насколько все плохо? Или сам до конца не понимает? Или просто верит, что вывезет, как всегда? Аня уже не знает. Валера кажется человеком, который может все. Рядом с ним Аня ощущает себя защищенной — будто никакая грязь этого мира до нее не доберется. А теперь она разбирает последствия чужих решений, и каждый новый разговор приносит очередное дерьмо.       — Говорите прямо, Альберт, — тяжело вздыхает она. — Что хотите? Денег?       Боцман вдруг начинает хохотать. Не зло, скорее даже искренне. Он откидывает голову назад, проводит ладонью по подбородку и смотрит на Туркину так, будто Аня говорит что-то по-настоящему забавное.       — Я столько потерял, что у тебя, Анют, никогда не хватит рассчитаться со мной. — Аня напрягается сильнее, но Боцман вдруг машет рукой. — Да и от тебя мне ничего не нужно. Я ж не изверг. Толку с девчонки спрашивать, которая и не при делах была вовсе?       Несколько секунд Аня просто смотрит на него не веря. Она уже привыкла, что каждый входящий в этот кабинет чего-то хочет: денег, влияния, долю, гарантии. Хоть что-нибудь. А этот… будто действительно пришел просто поговорить. И от этого становится только тревожнее.       — Спасибо, — тихо выдыхает Туркина.       Боцман задерживает на ней взгляд чуть дольше, чем следует. И снова эта странная мягкость в глазах. Будто ему нравится смотреть, как она пытается держаться. Его внимание вдруг цепляется за ссадину у Ани на лице. Ту самую, которой ее наградил Кащей несколько дней назад.       — Кто? — коротко спрашивает Боцман.       Аня машинально касается губы пальцами. Кожа все еще ноет.       — Решали с Кащеем, кто прав, — пожимает она плечами. Покрывать этого ублюдка она не собирается.       Боцман медленно выпрямляется на стуле. И впервые за весь разговор в нем что-то меняется. Исчезает ленивость, а в глазах мелькает что-то холодное.       — Это у вас так отношения выясняются? — спрашивает Альберт.       Аня усмехается.       — По-другому он не умеет.       — Надо было застрелить, тогда и проблем меньше.       — Ну да, — соглашается Туркина.       Аня отводит взгляд к бокалу, стараясь скрыть, как предательски дрожит внутри.       — Ты слишком красивая для таких разговоров.       Аня тихонько хмыкает. Надо бы поставить его на место. Сразу и жестко. Но вместо этого Аня вдруг чувствует странное тепло под ребрами и не от алкоголя уже. От внимания. Потому что она слишком давно не ощущает себя желанной женщиной. Последнее время все смотрят на нее либо как на проблему, либо как на краткосрочную замену Валеры. А Боцман — иначе. Ане так кажется.       — Осторожнее, — негромко просит Аня. — А то решу, что нравлюсь вам.       Он достает сигаретку, закуривает и, не отрывая глаз от девушки, продолжает уже тише:       — Мне же не восемнадцать, чтоб спектакль тут разыгрывать.       — Это должно меня обрадовать?       Снова эта полуулыбка. И Аня вдруг слишком остро понимает, насколько сейчас все в этом кабинете выглядит неправильно. Она делает еще один глоток виски. И впервые за долгое время чувствует себя женщиной, на которую смотрит мужчина.       — Должно, — спокойно отвечает Боцман. — Это как минимум спасло тебе жизнь, а то ведь я и с тебя мог спросить за Валеркины делишки. А я эвона какой добряк, — он улыбается краями губ и стряхивает пепел в переполненную пепельницу. — Но это только для тебя. Всем об этом не рассказывай.       Аня невольно улыбается в ответ. Впервые за последние недели — почти искренне. И это пугает сильнее, чем сам Альберт. А Боцман сидит напротив спокойно, уверенно, будто рядом с ним ничего плохого случиться не может. Очень опасное ощущение.       — Это будет наш маленький секрет, — тихо обещает Аня.       Альберт задерживает на ней взгляд. В кабинете снова становится слишком тихо. Только глухо играет музыка из зала казино, да батарея у окна постукивает. Свет настольной лампы падает Боцману на лицо, подчеркивая резкие скулы, тень щетины и этот взгляд — внимательный, цепкий, взрослый. Аня вдруг замечает, что он красив. Не смазливый, как молодые пацаны, которые только и умеют, что понтоваться золотыми цепями. В Альберте есть что-то другое — уверенность, усталость человека, который многое видел и потому больше никуда не спешит. И он все это время смотрит на Туркину так, будто раздевает глазами, но аккуратно и терпеливо.       — Анют, давай поужинаем, а? — неожиданно предлагает Боцман, сминая бычок в пепельнице. — В ресторане. Обсудим одно дело в непринужденной обстановке. Никаких поползновений, — последнюю фразу он произносит с легкой улыбкой.       Аня смотрит на него долго. Голова слегка кружится. Где-то внутри еще пытается проснуться осторожность. Напомнить, что перед ней не принц из кино, а авторитет, который приехал разбираться из-за Валеры. Но язык, как назло, работает быстрее мыслей.       — Давайте, — отвечает она почти сразу. — С большим удовольствием.       И только сказав это вслух, Аня понимает, что действительно хочет пойти. Испытывает желание наконец выбраться из этого кабинета, бумаг и бесконечной тоски. Хотя бы на один вечер ощутить себя живой. Боцман медленно улыбается. Не победно — нет. Скорее довольно, будто именно такого ответа и ждал.       — Вот и умница, — произносит он, поднимаясь со стула.       Такой мужчина не просит — берет. Просто сейчас почему-то решил дать ей право выбора. И от этого внутри снова становится тревожно. Потому что Аня уже знает: с этим человеком все будет гораздо сложнее, чем кажется.

***

      Света сидит на холодной табуретке, закинув одну ногу на другую. Голое тело прячет под тонким халатом со звериным принтом. Очередная затяжка, едкий дым щиплет ноздри. Пепел падает в керамическую пепельницу, на дне которой уже есть небольшой холмик из серых хлопьев и окурков. Из гостиной доносится звук телевизора — монотонный гул чужих голосов, прерываемый скрипом дивана. Доходит ужин — из приоткрытой духовки раздается невероятный аромат запеченной курицы с картошкой. Кулинарный шедевр от Бессмертной Светланы. Каждый вечер одно и то же: готовка, уборка, показное смирение. Как же это все заебало. До ломоты в костях. Молодая, ей бы столицу покорять, блистать на театральных подмостках, а не вот это вот. Не торчать у плиты, воняя жиром, не смахивать пыль со стенки. Когда-то актрисой быть хотела, а теперь? Играет несколько ролей: заботливой жены, покорной любовницы и вечной домработницы. Улыбается натянуто, лжет себе и мужу, заучивая слова и дежурные фразы.       Света встает, каждый шаг — как гиря на ноге. Раскладывает еду по тарелкам, машинально, не глядя. На блюдце выкладывает соленья, пара баночек от матери, что привезла их, надеясь, что дочь хоть поест нормально. Бессмертные не бедствуют, а даже наоборот — в металлической коробке из-под вафельных конфет хранятся добрые сбережения в сотню тысяч рублей. Просто не выделяются на фоне других, как это делают Туркины. На доске лежит хлеб, нарезанный аккуратными ломтиками. Все как всегда.       — Паша! — зовет Света. Она переставляет пепельницу со стола на подоконник. — Иди есть!       Шорох домашних тапочек по полу, и Кащей появляется на кухне, как из преисподней. В растянутых шортах и с голым торсом, поблескивающим в тусклом свете лампы. Он к жене подходит, не спрашивая, не глядя в глаза, носом утыкаясь в область шеи. Делает все, что душе угодно, плевать ему на мнение женское. Она вздрагивает от отвращения, но Паша не замечает. Он никогда ничего не замечает, кроме своих собственных желаний. Ручищей грудь сжимает, под тонкий халат пробравшись.       — Си-исю-юлички мои-и, — тянет нараспев пошло и слащаво, а в движениях нет нежности.       — Мне больно, — пытается отойти Света, но сталкивается со стеной. Мужским телом, желанием и упрямством. Каждый раз одно и то же.       Паша продолжает дышать ровно, размеренно. Как будто Света — мебель, которую можно двигать как угодно. Его нос перемещается к ее уху, горячее дыхание обжигает кожу. Сосок шершавыми пальцами трет, без нежности. Зажал в тиски, блять, и не отпускает.       — Больно, солнышко, арматурой по голове, — со знанием дела отвечает. — А это предварительные ласки.       Желчь подступает к горлу. Мерзко.       — Ничего не будет, — выдает Света резче обычного. Она отбрасывает руки мужа с такой силой, что он даже немного удивляется. Света ложку кладет на стол громко. Садится прямо. — Ешь, остынет.       Кащей на жену глядит диким зверем. Глаза сужаются, мышцы на лице напрягаются. Он не привык к отказам, к тому, чтобы ему указывали. Его мир вращается вокруг его желаний, а Света лишь инструмент для их исполнения. Но на табуретку он все же опускается.       — Масть попутала? — ровно и серо. Без крика или явной ярости, но от этого только страшнее. — Я тебе в тапки не срал, чтоб ты так со мной.       Света жует картошку, а проглотить трудно. Паша всегда давит на то, что она ему чем-то обязана. А она и обязана. Сука. Паша ей, честно говоря, жизнь уже достаточно попортил, чтобы ненавидеть его каждой клеткой. Но, как говорится, любовь зла — полюбишь и морального урода. И в ее случае это чистейшая правда. Но самое страшное, она, кажется, дикая однолюбка. И невероятно зависимая все еще, теперь только от человека, который и сам в этом деле нечист. Паша уже втянул ее в свой мир, а она, дура, цепляется за него, как за спасательный круг. Только это не круг. Удавка.       — Молча, — просит Света, почти умоляюще, но при этом держит спину прямо, не давая мужу увидеть ее слабость. — Пожалуйста.       Резкий звон заставляет замереть. Откинутая Пашей ложка ударяется о тарелку, ее же он отталкивает от себя. Жрать не намерен.       — Нет уж, давай-ка побазарим, — настаивает на своем Паша.       Света тоже отодвигает тарелку.       — Базарить будешь с шестерней своей, а со мной поговорить можешь, — выплевывает и чувствует, как слова обжигают горло. Откуда эта смелость? Из отчаяния, наверное. Ей пиздец как надоело быть послушной. Пачку сигарет с подоконника берет, дрожащими пальцами вытаскивает одну, поджигает. Едкий дым сразу заполняет легкие, успокаивая нервы.       — М-м, — мычит Кащей, кивая. — Слышь, кошечка моя блатная, ты так с подружками своими лясы точи, а со мной по-людски.       Света фыркает, выдыхая струйку дыма.       — По-людски? А ты сам-то знаешь, как это?       — У тебя ко мне какие конкретно предъявы, солнышко?       Света даже хохочет от услышанного, потому что это абсурд. Предъявы? У нее их вагон, можно написать целую эпопею!       — Да их столько, что держи карманы шире, любимый, не унесешь, — сарказм льется рекой. — Я тебе не уличная пацанва, чтоб ты со мной на их языке разговаривал. Я тебе не лялька уличная, а жена, — кольцом перед глазами мужа трясет. — Я тебя любить должна, поддерживать, быть всегда за тебя. А ты из меня домработницу делаешь. Ты посмотри на меня! — она широко разводит руками, обводя себя взглядом. Немытые волосы, уставшее лицо без макияжа. — Я похожа на лохудру какую-то, бл…       — Марафет навести и заебись, — врезается Паша, перебивая на полуслове.       — Да ты что? — Света выдыхает дым, чувствуя, как внутри все закипает. Кажется, что она стучит в дверь, за которой полный мрак, никто за ней Свету не ждет. — Так, может, зря мы вообще поженились? До тебя я выглядела шикарно!       — Это кто ж тебе такое сказал, жена любимая? — сквозь зубы шипит Кащей.       — А у меня со зрением все в порядке, — в ответ бьет.       — Хуйня, солнышко! — цокает мужик. Гандон.       — Хуйня — твое мнение, на которое мне теперь насрать! — в сердцах повышает голос Света и давит бычок в пепельнице.       На ноги подскакивает и собирается уже выйти из кухни, как получает смачный подзатыльник. Такой, что чуть на колени не валится вперед. Паша ударяет. Опять. Света ни звука не успевает произнести, как жидкую копну волос натягивают, и она падает спиной на грудь мужу. Его губы у ее уха.       — Тебе рот с мылом вымыть? За такие-то слова.       — В жопу себе его запихай! — шипит в ответ и наступает пяткой мужу на ногу. Ноль реакции. От него исходит жар, который кажется невыносимым. Света дергается, пытаясь выскользнуть из его захвата, но бесполезно. Мужская рука на затылке крепко держит, не давая пошевелиться. — Отпусти меня! — рычит Света, чувствуя, как паника начинает заполнять грудь, вытесняя гнев. Ей страшно. Пиздец как страшно, потому что она не знает, что Паша может сделать.       Он губами касаются ее уха.       — Заткнись, — чуть ли не ласково произносит он. — Ты, блять, совсем берега попутала? — Кащей трясет Свету за волосы, несильно, но достаточно, чтобы напомнить, кто здесь главный. — Я тебя щас поставлю на место, барышня.       Его хватка становится крепче, оттягивая кожу на черепе. Боль пронзает голову, но Света не плачет. Нет, она не даст ему этого удовольствия. Чувствует, как тело напрягается. Ей хочется вырвать его глазное яблоко, вцепиться ногтями в горло, но она парализована.       — Отпусти! Больно, сука! — женский голос срывается на хрип.       Света бьет локтем наугад, пытаясь хоть как-то освободиться, но Паша лишь крепче прижимает к себе.       — Больно? — Кащей издает короткий, глухой смешок, лишенный какого-либо веселья. — Чтоб, блять, знала, кто в доме хозяин, и в следующий раз базар свой фильтровала.       Вот оно. Окончательная, жирная точка в иллюзиях Светы, которая так долго и усердно старается делать вид, что все идет так, как и должно, что их брак — это норма. Больше это притворство просто невозможно. Все, что она строила в своей голове, рушится, осыпается пылью. Света мешком оседает в руках мужа, полностью расслабляясь. Борьба не имеет смысла. Она ничего не может противопоставить ему, его физической силе и ярости. Но что хуже всего — у Паши над Светой по-прежнему огромная власть, над ее сердцем, которое, несмотря ни на что, все еще цепляется за воспоминания о прошлом.       — Все, пусти, — совершенно спокойно, срывающимся на шепот голосом выдыхает Света, ее тело кажется невесомым.       И Паша ее тут же отпускает. Он отшатывается на шаг, словно обжегшись, затем опускает свою задницу на табурет. Красные от натуги и злости руки потирают лицо. Он тяжело дышит, его взгляд бродит по кухне, избегая ее.       — Ты зачем против меня играешь, солнышко? — голос Паши становится неожиданно мягким, почти умоляющим, но в нем все еще слышится сталь. — Мы с тобой, — он тычет указательным пальцем в ее сторону, — в одной команде. Твои проблемы — это мои проблемы, и наоборот тоже, к сожалению. Попросила бы нормально капусты на салончик, да я б дал без вопросов, сука! — он с силой стучит кулаком по столу, заставляя посуду подпрыгнуть. — Хоть раз тебе в чем-то отказал, Свет? Нихуя. Шубка? Вот тебе. Сережки? Две пары. Шопинг в ЦУМе? Да пожалуйста. Все к твоим ногам, родная!       И правда. Слова Кащея, как холодный душ, окатывают Свету. Ее отчитывают как маленькую, глупую девочку, и ей вдруг становится невероятно, невыносимо стыдно. Горячий румянец заливает щеки, она опускает голову, пряча лицо за спутанными прядями волос. Глаза на мокром месте, предательски жгут.       — Прости, — выдавливает из себя девушка, и это слово дается ей с невероятным трудом. Носом шмыгает, пытаясь сдержать подступающие рыдания, но тоненький, жалобный всхлип все же вырывается наружу. — Я так устала…       — Так отдохни, — хлестко, без тени сочувствия бросает в ответ муж, не глядя на нее, и принимается торопливо заталкивать еду в рот.       Внезапно и совсем неожиданно для обоих раздается дверной звонок, нарушая гнетущую тишину кухни.       Света торопливо вытирает ладонями глаза, смахивая слезы. Пальцами приглаживает растрепанные волосы, стараясь придать хоть какой-то приличный вид, прежде чем засеменить к двери. Заглянув в глазок, она сразу узнает крупное, волевое лицо мужчины. Не успевает даже позвать мужа, как из-за двери раздается глубокий, но при этом удивительно мирный голос: «Открывайте, товарищи. Замерзну еще тут насмерть». Свете ничего не остается, как с легким вздохом отворить и впустить Боцмана.       Альберт Виссарионович переступает порог резво. Он даже не думает разуваться, лишь вытирает толстую подошву ботинок о коврик в коридоре. С его пальто капает вода, оставляя темные пятна на полу.       — Паш, у нас гости… — только и успевает вымолвить Света, как Боцман уже уверенно заходит на кухню. Его взгляд быстрым сканом пробегает по комнате, останавливаясь на недоеденной пище и слегка испуганном лице Кащея.       Паша моментально подскакивает на ноги. Он вытирает ладони о штаны и протягивает руку, готовясь к рукопожатию, но Альберт Виссарионович даже не думает подать свою в ответ. Он игнорирует жест Паши, его глаза-буравчики прищуриваются, оценивая. Затем неспешно Боцман деловито усаживается напротив Паши, скрипнув табуретом под своим весом.       — Светлана, вы идите, отдохните пока, а мы с Павлом поговорим. Незачем вам слушать это, — Боцмана звучит сухо, без единой эмоции, но отчетливо слышится приказ, не терпящий пререканий.       Света только безмолвно кивает, прекрасно понимая, что спорить бесполезно. Она бросает быстрый взгляд на мужа, который кажется заметно напряженным. Света, тихонько шаркая тапочками, выходит из кухни и направляется в спальню, но дверь оставляет слегка приоткрытой, позволяя тонкой щели света и звукам из кухни проникнуть в полумрак комнаты. Ей одновременно страшно и до дрожи любопытно узнать, что же привело Боцмана.       — Альберт Виссарионович, здр… — голос мужа сжимается до жалобного блеяния. Договорить он не успевает. Удар и следующий за этим грохот табурета, скрежещущего по линолеуму, заставляют Свету вздрогнуть. — За что? — шелестит Кащей. В интонации нет ни гнева, ни вызова — только растерянное, почти детское недоумение человека, привыкшего к своей силе, но внезапно столкнувшегося с чем-то куда более грозным.       В кухне воцаряется звенящая тишина, прерываемая лишь чирканьем зажигалки. Света представляет, как Боцман медленно, с показным спокойствием прикуривает, глядя на потирающего лицо Пашу.       — За то, что решил, будто можешь безнаказанно бить девушку, — Боцман звучит лениво, почти отеческо пренебрежительно.       Света зажмуривается, чувствуя, как внутри все сжимается от горького, липкого стыда. И это ее муж? Человек, которого она так боится, в глазах другого оказывается просто провинившимся мальчиком.       — За Туркину?! — Паша вдруг взрывается, почти визжит. — Эта сука заявила…       — Закрой пасть, щенок! — рявкает Боцман. Света невольно делает шаг от двери. — Я разве разрешал тебе говорить?       На кухне снова становится тихо. Боцман не кричит, он давит Пашу своим присутствием и невозмутимостью. Света стоит в полумраке спальни, прижимая ладони к пылающим щекам, и прислушивается к каждому шороху. Через узкую щель приоткрытой двери она видит лишь часть кухни, спину мужа. Паша, который еще полчаса назад казался воплощением неконтролируемой злой силы, теперь выглядит нелепо и жалко. Он сутулится, вжимая голову в плечи, а его руки, которыми он так ловко скручивал Свету, мелко дрожат.       — Ты стал невыгоден, Паша, — оглашает Боцман приговор. — Раньше ты был как цепной пес: кусал кого велят и приносил добычу. А сейчас что? Доход просел, кругом одни «хвосты» и твои пьяные выходки, — Боцман делает паузу, и Света замечает, как он наклоняется вперед, вторгаясь в личное пространство Паши. — Ты поднял руку на женщину. В моем кругу, Паша, это не признак силы. Это признак того, что ты перестал себя контролировать. А человек, который не контролирует себя, не может контролировать дела. Ты стал обузой. Лишним звеном.       — Альберт Виссарионович, — голос Паши срывается, превращаясь в тонкое, заискивающее хрипение. Свете становится тошно от этого звука. — Не рубите с плеча. Это… Это все временно. Дайте мне шанс, я сам все раскручу. Я уже начал новые темы, там выхлоп будет в три раза больше. Мне просто нужно немного времени, чтобы встать на ноги самостоятельно, без Турбо…       Боцман издает короткий, сухой смешок. Пробирает до костей. Это смех хищника, наблюдающего за конвульсиями жертвы.       — «Самостоятельно»? — Боцман как будто пробует это слово на вкус, издевательски растягивая гласные. — Ты и шага не сделаешь, чтобы не вляпаться в грязь, Пашенька. Но знаешь… я люблю давать людям возможность совершить их главную ошибку, — он замолкает, а Паша с надеждой подается вперед. Боцман мастерски выдерживает паузу, заставляя Кащея буквально задыхаться от неопределенности. Альберт вертит Бессмертным, как тряпичной куклой, то ослабляя хватку, то затягивая удавку на шее. — Иди, — бросает Боцман, внезапно теряя к нему интерес, словно к сломанной игрушке. — Раскручивайся. Посмотрим, сколько ты протянешь на своих «темах». Но помни: если через месяц я не увижу цифр, которые меня устроят, или если ты еще раз решишь, что ты здесь самый главный кулачный боец… — Боцман поднимается, и его массивная тень полностью накрывает Пашу. — Тогда пеняй на себя. И жену свою успокой. Она там за дверью, кажется, больше тебя переживает за твою шкуру. Жалкое зрелище.       Света отступает, когда Боцман направляется к выходу. Он проходит мимо, даже не глядя в ее сторону, но она кожей чувствует холод, исходящий от этого человека.       Света делает вдох, преодолевая оцепенение, и медленно, почти бесшумно переступает порог кухни, когда входная дверь за гостем закрывается. Воздух по-прежнему тяжелый, пропитанный едким дымом. Все ее внимание сосредоточено на Паше. Он сидит сгорбившись.       Она подходит к нему со спины и осторожно кладет ладони на плечи. Паша вздрагивает, мышцы напряжены до предела, как стальные тросы, но Света не отступает. Она начинает размеренно гладить его по спине, стараясь вложить в это прикосновение все спокойствие, на которое только способна. Под женскими пальцами чувствуется, как он медленно обмякает, избавляясь от неестественного напряжения.       — Все хорошо, — шепчет она, склонившись к самому его уху. — Тише…       Мужское дыхание, до этого прерывистое и судорожное, постепенно выравнивается. Она продолжает гладить его нежно, почти по-матерински, ощущая, как его плечи опускаются. Паша наконец прислоняется к ее рукам, и этот жест кажется ей признанием поражения, которое они вынуждены принять вместе.

***

      — Добро пожаловать, Анна Ильинична, — приветствует приятный молодой парень, принимая ее шубу и передавая в гардероб. — Рады, что вы выбираете наш ресторан. Прошу, — он указывает в главный зал, — вас уже ожидают.       В зале приглушенный свет скрадывает линии теней за столами. Белые скатерти сияют под бокалами и свечами, тонкие нити парафина дрожат на краях хрусталя. За окнами улица шепчет мокрым снегом и огнями вечернего города; внутри же воздух пахнет морской свежестью, легким цитрусовым оттенком и ароматной солью. Звук тихой музыки, скрипка и саксофон, дарят залу ощущение важности: разговоры слышатся приглушенно, как будто все делают это по секрету.       Посетители — женщины в изящных нарядах, мужчины в хорошо пошитых костюмах — сидят за столами, где позолоченные приборы ловко отблескивают в подсветках. Боцман выбрал место подальше от сцены, у окна. Он крутит бокал с белым вином в руках. Запонки на его рубашке блестят, словно кусочки льда на темной воде.       Аня шагает по залу, она буквально светится в ресторанном полумраке. Волосы уложены волной, вьются пряди вдоль скул; глубоко синее платье-футляр подчеркивает плавные линии фигуры, шею и плечи. Каблуки стучат по паркету так ровно, как метроном. Ее внимание скользит по гостям — легкая улыбка и чуть прищуренные глаза, которые ловят несколько мужских взглядов.       Аня благодарит парня и просит дать пять минут на изучение меню, прежде чем подойдет официант. На запястье звенит тонкая цепочка браслета, в камне помолвочного кольца играют сине-розовые блики. Альберт отставляет свой бокал.       — Великолепно выглядишь, Анют, — по-джентльменски произносит мужчина.       Аня поднимает глаза. Теплый свет свечей скользит по скатерти, отражается в бокалах и цепляется за серебряный корпус дорогих импортных часов на запястье Альберта. Он выглядит расслабленным, почти добродушным.       — Спасибо, — сдержанно отвечает Аня, не спешит поддаваться на лесть. Она раскрывает меню и опускает глаза на страницы. — Уже выбрали что-то? Повар отлично готовит рыбу. Стейк из лосося хорош, а фаршированную щуку многие специально приезжают попробовать…       — Я сюда не жрать пришел, — резко прерывает Боцман.       Аня медленно поднимает глаза.       — В самом деле? — она складывает меню и кладет ладонь поверх обложки. — А зачем же тогда?       — Лицезреть красоту воочию, как же, — уголок его губ ползет вверх.       Аня негромко усмехается.       — Да вы сама щедрость на комплименты, Альберт.       — Мужчина не имеет права быть жадным, — слегка дергает подбородком он. — Ни в каком плане. Мне не жалко, а тебе ведь приятно, Анют. Так?       — Так, — хлопает ресницами Туркина. — Но вы аккуратнее с этим. Услышит кто-нибудь, мужу доложит, а ему это точно не понравится.       — Не тем человеком ты меня пугаешь, — Боцман коротко хмыкает. — Я твоего мужа, при большом желании, уберу, сделав пару звонков нужным людям.       — Угрожаете опять? — выгибает бровь Аня.       — Что ты. Ни в коем случае, просто информирую.       Несколько секунд они смотрят друг на друга.       Аня первой отводит взгляд к окну. За стеклом медленно кружится снег. Она прекрасно понимает, к чему ведет этот разговор: не к делам и уж точно не к выбору рыбы. Альберту нравится она сама. Этого Боцман особенно и не скрывает. Его взгляд задерживается слишком долго. Комплименты звучат непозволительно часто, но оба делают вид, будто обсуждают исключительно рабочие вопросы.       Аня все это замечает и именно поэтому держит дистанцию. Улыбается ровно настолько, насколько требует вежливость. Отвечает спокойно и никогда не позволяет разговору зайти дальше дозволенного.       — Вы ведь понимаете, что ничего не добьетесь такими разговорами? — наконец произносит она.       — А я чего-то добиваюсь?       — Конечно.       — И чего же? — с усмешкой.       — Сами скажите.       Боцман негромко смеется, но все равно говорит вслух:       — Ты мне нравишься, Анют.       Прямо, без намеков, без игры. Точно сообщает общеизвестный факт. Аня лишь слегка качает головой.       — Не стоило этого говорить.       Но сама подвела к этому… Дура!       — Почему?       — Потому что я замужем.       — Я в курсе, но мне все равно.       Аня вздыхает и отворачивается. Иногда мужчины бывают удивительно упрямыми. Особенно те, которые привыкли, что мир редко говорит им «нет».       — Альберт, вы хороший человек, когда не пытаетесь меня смущать.       — Хороший человек — это, пожалуй, не про меня.       — Тогда разумный.       — И это мимо.       На этот раз смеется уже она. Боцман наблюдает за ней несколько секунд, после чего становится серьезнее.       — Кстати, больше Кащей тебя не побеспокоит.       Улыбка медленно исчезает с Аниного лица.       — Что вы сделали?       — Ничего особенного.       — Альберт…       Он неторопливо откидывается на спинку стула.       — Провел воспитательную беседу.       — Очень сомневаюсь, что это была просто беседа.       — Главное — результат. — Аня внимательно смотрит на него, Боцман отвечает спокойным взглядом. — Он больше не появится.       — Вы слишком уверенно говорите.       — Потому что знаю.       — А если все-таки?..       На лице мужчины появляется нехорошая улыбка.       — Тогда это будет его последняя ошибка. — Аня чувствует, как по спине пробегает легкий холодок. Она вдруг вспоминает, кто сидит перед ней. Человек, способный решать проблемы так, как большинство людей даже представить не могут. — Я же сказал: тебя больше никто не побеспокоит.       На этот раз в его голосе нет ни флирта, ни шуток, только непоколебимая уверенность. И почему-то именно она тревожит Аню сильнее всего.       За столом висит спокойная тишина, Аня подзывает официанта легким движением руки. Девушка с тугим хвостом на затылке появляется почти мгновенно с блокнотом в руках.       — Мне, пожалуйста, стейк, — говорит она, — и салат с баклажанами.       Официантка кивает и переводит взгляд на Альберта.       — Щуку, — коротко отвечает Боцман. Девушка записывает и уже собирается уйти, когда Альберт добавляет: — И бутылку белого.       Аня тут же смотрит на него.       — Нет.       — Почему?       — Потому что я за рулем.       — Я отвезу тебя домой.       Официантка замирает в ожидании. Аня переводит взгляд на бутылки за барной стойкой. Вино она действительно любит. Хорошее белое к рыбе — особенно. Но садиться в машину к Боцману… Это уже выглядит слишком похоже на свидание. Словно прочитав ее мысли, мужчина слегка наклоняется вперед.       — Анют, я тебе слово даю. Доставлю домой целой, невредимой и вовремя.       — Как благородно.       — Я серьезно.       Она смотрит на него несколько секунд. Упрямый, спокойный и уверенный, что она согласится. И почему-то это не раздражает.       — Один бокал, — наконец произносит Аня.       Улыбка на лице Боцмана появляется мгновенно.       — Два.       — Один, Альберт.       — Хорошо, — принимает он.       Официант исчезает. Через несколько минут на столе появляется охлажденная бутылка вина. Тонкая струя золотистого напитка наполняет бокалы. Аня берет свой не сразу. Сначала рассматривает игру света в стекле. Потом делает маленький глоток. Вино оказывается действительно хорошим. С легкой фруктовой кислинкой и долгим послевкусием.       — Нравится? — спрашивает Боцман.       — Допустим.       — Это значит да.       — Это значит, что я не хочу вас хвалить, — улыбается она.       — А придется.       Ужин проходит неожиданно спокойно. Они говорят о ресторане, о городе, о людях, которых знают оба. Иногда спорят, смеются. И Аня вдруг ловит себя на мысли, что ей легко. Подозрительно легко. Будто рядом сидит не человек, которого многие боятся, а просто взрослый мужчина с хорошим чувством юмора и удивительно внимательным взглядом. Он слушает ее, не перебивает. И это, пожалуй, опаснее любых комплиментов.       Второй бокал появляется как-то сам собой. Аня замечает это слишком поздно. Музыка в ресторане становится громче. Музыканты начинают играть знакомый медленный мотив. Боцман откладывает приборы, смотрит на Туркину и поднимается со своего места.       — Потанцуем, — предложение, которое не терпит отказов.       — Вы неисправимы, — Аня тихо смеется.       — Знаю.       — Я не танцую с мужчинами, которые пытаются за мной ухаживать.       — Тогда танцуй с мужчиной, который просто приглашает тебя на танец, — он пожимает плечами.       — А это не одно и то же?       — Нет.       Он протягивает руку. Аня смотрит на нее, на музыкантов и снова на Боцмана. Разум подсказывает отказаться. Это будет правильно, но не согласиться сейчас почему-то кажется грубостью. Всего лишь танец, ничего больше. Она медленно вкладывает пальцы в его ладонь.       — Только один, — ставит свое ненужное условие Туркина.       — Как скажешь.       Боцман помогает ей подняться и впервые за весь вечер выглядит по-настоящему довольным. Словно получил гораздо больше, чем рассчитывал. Они выходят на небольшую площадку возле сцены. Аня замечает на себе несколько любопытных взглядов. Чувствует тепло мужской руки на своей талии. Ощущает, как музыка заполняет пространство между ними. И вдруг понимает, что сегодняшний вечер становится значительно сложнее, чем должен был быть.       Музыка льется мягко и неспешно. Альберт танцует хорошо. Он двигается уверенно, но аккуратно. Не притягивает ближе положенного, не позволяет себе лишнего. Будто прекрасно понимает, где проходит та невидимая граница, которую она не готова переступить. Это немного успокаивает и одновременно настораживает. Потому что мужчины вроде Боцмана редко бывают настолько терпеливыми.       — Удивлена? — спрашивает он, замечая Анин взгляд.       — Немного. Вы не похожи на человека, который умеет танцевать.       — А на кого похож?       — На человека, который убивает, — совсем тихо и на ухо.       Уголок его губ дергается.       — Одно другому не мешает.       Они делают еще несколько плавных шагов под музыку. За окнами давно сгущается ночь. В ресторане становится тише. Некоторые посетители украдкой посматривают в их сторону — больше никто не танцует.       — Ты давно в Москве была? — неожиданно спрашивает Альберт.       — В восемьдесят шестом с отцом.       — И что видела?       — Кремль, Красную площадь, пару ресторанов, — перечисляет как есть.       — То есть ничего.       — Как категорично, — усмехается Аня.       — Потому что это правда, — Боцман слегка поворачивает Аню под музыку и вновь возвращает к себе. — Надо исправлять.       — Что именно?       — Твое представление о столице. Приезжай.       — Куда? — искренне не понимает Аня.       — В Москву. — Будто речь идет о чем-то совершенно обыденном. — Покажу тебе город таким, каким его обычно не показывают.       — Это уже звучит подозрительно. И что входит в вашу экскурсионную программу?       — Хорошие рестораны.       — Ожидаемо.       — Красивые места.       — Банально.       — Настоящий камчатский краб.       Аня смеется. Искренне и легко.       — Вот с этого надо было начинать.       — Значит, заинтересовал?       — Возможно, — играет кошка. Альберт смотрит на нее несколько секунд. Внимательно, будто пытается понять, шутит она или нет. Но Аня, как обычно, оставляет пространство для догадок. Не соглашается и не отказывается. Лишь слегка улыбается. — Спасибо за приглашение, Альберт.       — Это не ответ.       — Другого пока не будет.       — Упрямая.       — Замужняя.       — Я помню.       Музыка заканчивается. Последние аккорды растворяются под потолком ресторана. Некоторое время они еще стоят рядом. Потом возвращаются к своему столику. Вина в бутылке заметно убавилось. Аня упускает, как вечер продолжает течь дальше. Разговор перескакивает с одной темы на другую. Они обсуждают путешествия, старые фильмы, спорят о музыке и смеются. Где-то между этими разговорами Анин бокал оказывается наполнен вновь. А затем еще и еще. Не специально, просто вечер становится слишком спокойным.       Когда она наконец смотрит на бутылку, та оказывается пустой.       — Кажется, кто-то нарушил правило об одном бокале, — замечает Боцман.       Аня переводит взгляд с бутылки на свой бокал и обратно.       — Кажется, кто-то этим воспользовался.       — Наглая клевета.       — Безобразная манипуляция.       — Не доказано.       Она качает головой и невольно улыбается. Становится чуть легче обычного. Не настолько, чтобы потерять контроль, но достаточно, чтобы почувствовать приятное расслабление во всем теле. Часы показывают поздний вечер. Аня смотрит на время и тихо вздыхает:       — Мне пора домой. Вы помните свое обещание?       — Какое именно?       — Доставить меня целой и невредимой.       — Анют, я свои обещания выполняю.       Она поднимается из-за стола, Боцман делает то же самое. Официантка появляется почти сразу. Мужчина расплачивается, отдав девушке несколько купюр суммарно больше чека. Официанты начинают незаметно собирать посуду.       Вместе они направляются к гардеробу. Альберт забирает ее шубу первым. Дорогой мех мягко ложится на плечи Ани. Альберт помогает ей просунуть руки в рукава, аккуратно расправляет воротник. Без лишней фамильярности и попыток задержать прикосновение дольше необходимого. Затем принимает свое пальто. Одним движением набрасывает его на плечи и застегивает верхнюю пуговицу.       На улице ночной воздух касается разгоряченных вином щек, и Аня невольно задерживается на крыльце, глубоко вдыхая. Позади остаются музыка, голоса посетителей и мягкий свет зала. Впереди — темная улица и россыпь городских огней. В этот момент ко входу почти бесшумно подкатывает черный блестящий «Мерседес». Свет фар скользит по асфальту. Машина останавливается точно напротив ступеней.       — Прошу, — Боцман едва заметно кивает.       — Спасибо.       Аня спускается по ступеням. Каблуки негромко цокают по камню. Альберт придерживает дверь, пока она устраивается на мягком кожаном сиденье. В салоне пахнет дорогой кожей и мужским парфюмом. Когда Аня садится, он аккуратно закрывает дверь, обходит машину сзади и через несколько секунд занимает место рядом с другой стороны.       Водитель терпеливо ждет.       — Куда едем? — спрашивает он.       Боцман поворачивает голову к Ане.       — Адрес назови.       Она сообщает улицу и номер дома. Водитель коротко кивает.       Машина плавно трогается с места. Аня прислоняется затылком к подголовнику. Вино приятно шумит в голове. Альберт неожиданно молчит, не пытается продолжить вечер и не пользуется тем, что они остались вдвоем. Просто сидит рядом и смотрит в окно. В какой-то момент Аня ловит свое отражение в темном стекле. Слегка растрепанная прическа, румянец на щеках, усталые глаза. И почему-то вспоминает приглашение в Москву. Мысль кажется одновременно нелепой и неожиданно заманчивой. Туркина тут же прогоняет ее прочь.       Машина продолжает двигаться по ночному городу. В салоне слышен только тихий гул двигателя. Минут через двадцать водитель сворачивает на знакомую улицу. Еще через какое-то время автомобиль останавливается возле дома. Аня смотрит в окно. Альберт поворачивается к ней.       — Спасибо за вечер, Анют.       Аня встречается с ним взглядом. В груди на мгновение появляется странное чувство, похожее на благодарность, но вслух она ничего не говорит. Открывается дверь, и ночной воздух снова касается лица. Аня выходит из машины, поправляет воротник шубы и направляется к подъезду, не оборачиваясь.

***

      — Туркин, лицом к стене! — командует лысый конвоир в синей форме. Голос у него такой, будто только и делает, что орет на людей.       Жирный гандон.       Валера неспешно поднимается со шконки. Суставы неприятно ноют. В камере холодно, от бетонных стен тянет могильной вонью, а из крохотного окна под потолком сочится тусклый серый свет.       — Давай быстрее, артист.       — Не кипишуй, начальник, — лениво отвечает Турбо.       Конвоир недовольно кривится.       Валера поворачивается к стене и упирается взглядом в облупившуюся краску. Белая когда-то поверхность давно стала серо-желтой. За спиной лязгает металл, на запястьях защелкиваются браслеты. Наручники впиваются в кожу привычно.       — К тебе пришли.       Вот тут настроение сразу становится лучше. В груди что-то приятно шевелится. Анечка. Кто еще? Последний раз они виделись еще в январе, сейчас на календаре в камере уже восьмое число февраля. Месяц в изоляторе — это не месяц на воле. Тут время идет по-другому. Каждый день похож на предыдущий: подъем, баланда, прогулка, шконка, отбой. И среди всего этого только встречи с Аней напоминают, что где-то за этими стенами существует нормальная жизнь.       Конвоир толкает его в плечо.       — Шевелись.       Они идут по длинному коридору. Где-то вдали хлопают железные двери, кто-то орет из камеры, матерится. Турбо ноги переставляет и невольно представляет Аню. Наверняка опять нарядилась. Такая женщина и эти стены — как белая чайка среди воронья. От этой мысли становится теплее.       Но все хорошее заканчивается в ту секунду, когда его заводят в комнату свиданий. Валера поднимает голову, и настроение тут же летит к чертям. За столом сидит Боцман собственной персоной со своей хозяйской рожей.       Турбо останавливается. Несколько секунд просто смотрит, потом усмехается криво. Вот же принесла нелегкая из всех людей на земле.       — У вас семь минут, — напоминает конвоир. Снова щелкают замки наручников. Свобода для рук выглядит почти издевательством. — Без фокусов.       — Какие фокусы, начальник? — хмыкает Валера. — У нас тут романтик намечается.       Конвоир фыркает и выходит. Железная дверь закрывается за его спиной. Турбо медленно опускается на стул напротив. Откидывается на спинку и разглядывает Боцмана. Тот какой-то слишком спокойный, а это всегда плохой знак.       — Ну здорово, — первым нарушает молчание Валера.       — Здравствуй-здравствуй, Турбо, — слышит тот в ответ.       — Ожидал, но не рад.       — Знаю.       На мгновение во взгляде Боцмана что-то мелькает. Едва заметно. Предчувствие неприятностей, а своему чутью Турбо привык доверять, особенно в таких местах и рядом с такими людьми.       За дверью кто-то проходит по коридору, лязгает замок, и все снова стихает. Боцман сидит спокойно. Валеру это начинает раздражать.       — Ну? — нарушает молчание Турбо. — Чего тащился через полстраны?       — Ради тебя, Валера.       — Польщен.       — Не стоит, — Боцман складывает руки на столе. — Ты совсем берега попутал. — Туркин усмехается. Голос у Альберта остается ровным. — Ты кем себя возомнил? — Боцман смотрит на него долгим взглядом, как взрослый на упрямого подростка. — Решил, что можешь самостоятельно выйти из общего дела?       — Решил.       Уголок рта Боцмана едва заметно дергается — что-то похожее на раздражение.       — Ты забываешь простую вещь, Турбо. Такие вопросы в одно рыло не решаются. — Валера откидывается на спинку стула. Началась лекция. — Когда люди вместе делают дело, они вместе несут ответственность и получают прибыль. Из-за твоих фокусов я потерял почти сотню тысяч зеленых.       Валера присвистывает.       — Бедолага. Сочувствую.       — Ты мне обошелся очень дорого, — Боцман слегка наклоняется вперед. — Ты посчитал, что можешь выйти из дела, когда тебе удобно. Решил, что все остальные просто пожмут плечами.       — Именно так, — хлестко и прямо.       — Ошибся.       Валера подается навстречу. Теперь их разделяет всего несколько десятков сантиметров.       — Слушай меня внимательно, москвич. Садись в самолет и пиздуй обратно в Москву, занимайся своими делами и не лезь туда, куда тебя не просят. — Боцман молчит. — Особенно в мою семью. — Вот теперь взгляд Альберта становится чуть внимательнее. Валера смотрит на Боцмана иначе. Не как на человека, приехавшего разбираться из-за денег или бывшего партнера. Как на мужика, который слишком часто оказывается рядом с его женой. — Мне люди рассказали интересную историю.       Зима заявился на свиданку взъерошенный, довольный собой и вывалил все как на духу. Увидел на парковке знакомый «Крузак». Сразу узнал машину, решил зайти в ресторан, а там Аня и Боцман сидят за столом и ужинают, танцуют. Вот эта часть особенно крепко засела у Валеры в голове. Не потому, что танец сам по себе что-то значит, он живет достаточно, чтобы не устраивать истерики из-за каждого мужика, который глазеет на его жену. Да и Аню он знает, как она держится за семью, как умеет терпеть, улыбаться людям, которых на самом деле переносить не может. Поэтому злиться на нее не получается. Потому что он прекрасно понимает, в каком положении она оказывается. Пока он сидит здесь, Аня остается одна против целого мира, решает вопросы, разговаривает с нужными людьми, торгует своим временем, вниманием и терпением ради того, чтобы удержать все на плаву. Кому, как не ему, знать, сколько вокруг крутится желающих урвать кусок побольше, когда хозяин выпадает из игры. Поэтому к ней претензий нет, вообще никаких.       — Да ну? — издевается и дразнит Альберт. Ему это только в сладость.       — Представляешь. Про то, как ты с женой моей разговоры в ресторане вел. — На лице Альберта ничего не меняется. Несколько секунд они смотрят друг другу в глаза. По обе стороны стола сидят люди, которые не привыкли уступать. Только один находится на воле, а второй — за решеткой. И Валеру это бесит больше всего. — Какого хуя ты вообще с ней ужинал?       — Захотел.       — Захотел? — глупо переспрашивает Туркин.       — Именно, — Боцман усмехается. — Ревнуешь, что ли?       Стул под Валерой скрипит.       — Не путай берега.       — Тогда не задавай тупые вопросы.       Боцман опускает взгляд на свои часы. Поправляет манжету рубашки.       Хер моржовый.       — Держись подальше от моей жены.       — Ты лишил меня денег, значит, ты мне должен. Пока ты греешь свою деловую жопу на нарах, я заберу то, что мне причитается, а как — тебя ебать не должно.       Турбо чувствует, как начинает закипать. А Боцман наоборот. Это выводит из себя сильнее любых оскорблений.       Старая лампа под потолком гудит. Хочется просто дотянуться через стол и врезать.       — Только тронь ее, — рычит Туркин, сжимая кулаки, — и я тебе хребет сломаю собственными руками.       Боцман ухмыляется довольно.       — Интересно посмотреть на это.       У Валеры еще сильнее сводит челюсть. Он уверен: Боцман играет. И самое поганое — творит это через Аню.       — Думаешь, я не понимаю, что ты делаешь?       Боцман качает головой. Будто разговаривает с ребенком.       — Ты слишком высокого мнения о себе. — Впервые за весь разговор Альберт слегка прищуривается. Турбо чувствует неприятный укол где-то под ребрами, но отступать поздно. Боцман смотрит ему прямо в глаза и негромко произносит: — Я не собираюсь обсуждать твою жену.       — Как скажешь. Только не забывай одну вещь. Когда я выйду отсюда, мы продолжим этот разговор.       Уголок губ Боцмана дергается.       — Если тебе станет легче, можешь считать именно так.       Туркин уже открывает рот, чтобы ответить, когда дверь комнаты резко распахивается. На пороге появляется тот самый конвоир.       — Все, голубки, время вышло. — Мужчины синхронно переводят на него взгляды. — Поднимаемся, — конвоир входит внутрь, на поясе звякают ключи. — Свидание окончено. — Валера медленно встает, не сводя глаз с Боцмана. Тот делает это же и поправляет рукав пальто. И это последнее, что видит Турбо перед тем, как конвоир снова защелкивает наручники на его запястьях. — Пошел.       Валеру разворачивают к двери, но, даже уходя, он чувствует на себе взгляд.

***

      Звонок телефона раздается почти в два часа ночи. Резкий, настойчивый звук вспарывает тишину квартиры, вырывая Аню из сна. Несколько секунд она лежит неподвижно, пытаясь понять, что происходит и почему сердце колотится где-то в горле.       Телефон продолжает звонить.       Аня сбрасывает одеяло, сует ноги в тапочки и поднимается с кровати. В квартире темно. Только лунный свет просачивается сквозь щель между шторами и ложится бледной полосой на паркет.       Телефон надрывается на тумбочке.       Она торопливо запахивает халат, перехватывая пояс на талии, и поднимает трубку.       — Да?       — Аннушка… — довольный мужской голос заставляет ее окончательно проснуться. Она узнает его сразу. Леонид Сергеевич. От неожиданности сон слетает мгновенно. Аня подходит к окну и машинально отодвигает край шторы. Во дворе пусто, только фонарь освещает детскую площадку. — Разбудил вас, не так ли? — почти весело интересуется мужчина.       — Разбудили, Леонид Сергеевич, — признается Аня.       Она подавляет зевок и сильнее сжимает трубку. На том конце слышится шум, объявление по громкой связи, гул голосов. Аэропорт.       — Сейчас сон как рукой снимет, дорогая моя, — смеется мужчина. — Я вам из аэропорта звоню. Улетаю. — У Ани внутри все холодеет. Перед глазами мгновенно возникает лицо Ильи. Что они сделали? Она не задает вопрос вслух. Секунда тянется мучительно долго. — Парнишка ваш шебутной оказался, — продолжает Леонид Сергеевич с каким-то даже уважением. — До последнего брыкался. — Аня закрывает глаза. — Но что может один против четверых, ага? — Слышится легкая усмешка. Леденеют ладони. — Вы заберите его, — спокойно говорит Леонид Сергеевич. — Он недалеко от озера за Кабанами. Знаете, где это?       Аня упирается свободной рукой в подоконник. Вот и все. Один-один, счет сравнялся.       — Знаю, — едва слышно отвечает она.       На несколько секунд между ними повисает тишина. В трубке снова звучит объявление о посадке.       — Передавайте привет супругу, — вдруг произносит он.       Аня смотрит в темное окно, в стекле отражается ее собственное лицо. Бледное, уставшее, совершенно спокойное.       — Обязательно передам. Удачного полета вам, Леонид Сергеевич.       Мужчина негромко смеется.       — Спасибо, дорогая моя.       Связь обрывается. В квартире снова становится тихо. Аня медленно опускает трубку. Несколько секунд стоит неподвижно, смотрит на часы. Без пяти два.       Внутри — только пустота.       Она тут же набирает номер Вахита и велит собрать пацанов. Голос звучит спокойно, почти равнодушно. Вахит не задает лишних вопросов, коротко отвечает: «Понял». Место сбора — заправка на выезде из города в сторону Кабанов. После звонка Аня несколько минут сидит неподвижно, но заставляет себя подняться.       Она механически приводит себя в порядок. Немного тонального крема, чтобы скрыть бледность. Черные брюки, кофта, шерстяное пальто, шарф. Все это кажется бессмысленным, но руки сами выполняют привычные действия.       Илья мертв. Эта мысль возникает снова и снова. Жестокий, неоспоримый факт. Она выходит на улицу, мороз кусает лицо. Двигатель «Крузака» заводится с первого раза. Аня крепко сжимает руль, правила не нарушает, не обгоняет, не давит на газ. Стрелка спидометра не поднимается выше семидесяти. Она никуда не спешит, в этом нет необходимости.       Город остается позади. Оранжевые фонари постепенно редеют. В окнах частных домов не горит свет. На повороте к заправке она замечает знакомые машины: новенькая «Девятка», потрепанная «Копейка», вишневая «Нива». Парни стоят возле них небольшими группами и курят, почти не разговаривают.       Аня сразу замечает Зиму. Лицо опухшее, под глазом наливается огромный синяк, разбитые костяшки, ссадина на скуле. Радио стоит чуть в стороне, засунув руки в карманы. Когда Аня выходит из машины, разговоры стихают. Туркина рассказывает про звонок Танганова из аэропорта. Никто не задает вопросов. Через несколько минут колонна трогается. Впереди идет Вахит на стареньких «Жигулях», следом Аня на «Крузаке», остальные машины выстраиваются за ними длинной темной цепочкой. Фары выхватывают из темноты сугробы, обледеневшие деревья и редкие дорожные знаки. Фонарей здесь нет. Под колесами хлюпает снежная каша. Машины слегка водит на поворотах, но никто не снижает темп и не отстает. Радио выключено, в салоне стоит тишина. Слышно мерное урчание двигателя да скрип дворников, которые раз за разом сметают со стекла мокрый снег. Аня смотрит на красные габариты «Жигулей» впереди.       Едут по узкой прокатанной дорожке вдоль замерзшего озера. Снег по обеим сторонам дороги лежит плотными серыми валами, перемешанными с грязью и ледяной крошкой. Двигатель ровно урчит, да шины похрустывают по насту.       Тело Аня замечает еще издалека. У накренившегося дерева, чьи голые ветви скребут низкое зимнее небо, кто-то сидит в неестественной позе. Голова безвольно свешена на грудь, лица не видно, со стороны кажется, будто человек просто присел отдохнуть, замерз и уснул.       Аня сбрасывает скорость.       Машины останавливаются одна за другой. Двери хлопают глухо и тяжело. Несколько секунд никто не двигается, всматриваясь в фигуру впереди. Первым идет Вахит. Он ступает осторожно, проваливаясь в рыхлый снег. Остальные тянутся следом, но держатся на расстоянии. Чем ближе подходят, тем отчетливее становятся детали: босые ноги, посиневшие от холода, разорванные джинсы, голый торс, исполосованный десятками свежих красных ран. Кровь уже начала густеть на морозе, потемнела, но выглядит слишком яркой на фоне белого снега.       У Ани неприятно сводит желудок.       Вахит приседает рядом с Сутулым и несколько секунд молча смотрит на него. Затем тяжело выдыхает, запускает пальцы в спутанные волосы и приподнимает голову.       — Не зырь, — коротко бросает он Туркиной.       Аня все равно успевает заметить. Горло перерезано аккуратно. Так режут человека, которого уже победили. Аня резко отворачивается и прикрывает глаза ладонью. Несколько секунд стоит полная тишина, даже самые разговорчивые из пацанов молчат. Вахит поднимается первым, лицо у него каменное. Он быстро берет все в свои руки.       — Заворачивайте его.       Парни тут же начинают двигаться.       — В морг РКБ, — добавляет Аня.       — Поняли.       Сутулого осторожно поднимают, тело кажется удивительно легким. На снегу остаются темное пятно и несколько длинных алых мазков. Аня смотрит на них. Плакать, кричать не хочется.       Аня стоит, прислонившись спиной к капоту своего «Крузака». Металл выстужен февральским морозом даже сквозь пальто. Она почти не чувствует этого холода. В стороне хлопает дверца «Нивы». Машина медленно разворачивается на укатанном снегу. Внутри, под серым брезентом, лежит Сутулый. Двигатель натужно урчит, фары выхватывают из темноты сугробы и голые стволы деревьев. Через несколько секунд автомобиль трогается и исчезает за поворотом лесной дороги.       Аня провожает его взглядом. Потом достает из пачки «Мальборо» сигарету. Зажигалка щелкает только со второго раза. Она глубоко затягивается, чувствуя, как горький дым обжигает горло. На мгновение становится легче. Совсем чуть-чуть. Рядом останавливается Зима. Он молча вытаскивает сигарету, прикрывает огонек ладонью от ветра и закуривает. Они стоят молча, над озером гуляет ветер, где-то поскрипывают сосны.       Чуть поодаль нервно ходит Рука. Он не может оставаться на месте. То пройдется несколько шагов вперед, то вернется обратно. В конце концов останавливается напротив них.       — Надо ответить этому уроду, — хрипит Рука.       Зима выпуская дым через нос, челюсти у него сведены так сильно, что на скулах ходят желваки. Добавляет:       — Найти его и кончить вопрос.       — Нет, — сразу отрезает Аня. Вахит замирает. — Танганов улетел, и слава Богу. Больше не увидим его, надеюсь.       — Ань, ты че? — Рука поворачивается к ней, хмуря брови. — Он пацана нашего положил.       Аня медленно выпускает дым. Смотрит не на них, а куда-то в темноту.       — А мы его сына. — Зима открывает рот, но ничего не говорит. — Око за око, — продолжает она тихо. — Радуйся, что не ты у этого дерева сидел.       Последние слова звучат почти как шипение. Ветер тут же уносит дым от ее сигареты в сторону озера. Рука отворачивается первым.       Деревьев в этом лесу хватит на всех.

***

      Аня мерит шагами узкий коридор суда. Каблуки сапог глухо стучат по старому кафелю, отдаваясь эхом под высоким потолком. За мутными окнами висит серое зимнее утро, а здесь пахнет пылью, бумагой. Каждые несколько секунд девушка машинально смотрит на закрытую дверь зала заседаний, та вот-вот откроется — и объявят начало последнего заседания по делу Туркина Валерия Александровича.       На пластиковых стульях вдоль стены сидят Антонина Сергеевна и адвокат. Свекровь нервно перебирает в руках потертый носовой платок, то и дело крестится украдкой и шепчет что-то себе под нос. Дмитрий, напротив, выглядит невозмутимым. Он раскладывает бумаги на коленях, поправляет очки и внимательно просматривает документы.       — Анна Ильинична, у нас хорошие шансы на условный срок, — буднично бубнит мужчина, не поднимая глаз от дипломата. — Характеристики положительные, ущерб материально возмещен. Справка о вашей беремен…       — Что? — Антонина Сергеевна мгновенно вскидывает голову. Она впивается взглядом в Аню так, будто только сейчас по-настоящему ее увидела. — Анечка… — Женщина резко поднимается со стула. Платок падает на пол, но она даже не замечает. — Ты беременна, что ли? Радость-то какая! Господи… — ее лицо озаряется такой искренней надеждой, что у Ани болезненно сжимается сердце. — Валерочка отцом будет… Господи, спасибо тебе…       Она хлопает в ладоши и улыбается сквозь навернувшиеся слезы. У Ани внутри все обрывается. На секунду ей хочется промолчать. Просто кивнуть и позволить женщине пожить в этой счастливой иллюзии хотя бы несколько минут, но не может. Она осторожно берет Антонину Сергеевну за плечи.       — Я не беременна, Антонина Сергеевна, — еле слышно выдавливает она.       Улыбка медленно сползает с лица женщины.       — Что?       — Так надо было сделать, чтобы Валере помочь. Адвокат сказал, что это может повлиять на решение суда…       Несколько секунд Антонина Сергеевна просто смотрит на нее, будто не понимает смысла услышанного. Потом ее пальцы дрожащей рукой поднимаются к груди.       — Господи… — она тяжело опускается обратно на стул. — Господи, что же вы творите… — шепчет, качая головой из стороны в сторону. — Бог накажет вас, дети мои. Ой, накажет… Нельзя такими вещами шутить…       Голос ломается. Слезы начинают течь по щекам одна за другой. Дмитрий неловко кашляет и делает вид, что целиком поглощен документами.       Аня садится рядом, осторожно кладет ладонь свекрови между лопаток и поглаживает через теплую шерстяную кофту.       — Простите меня, — тихо говорит она.       Антонина Сергеевна ничего не отвечает. Только плачет, закрыв лицо ладонями. Аня смотрит на дверь зала суда, на потертую табличку с номером кабинета, на людей, проходящих по коридору мимо них.       Аня прекрасно помнит день похорон Ильи Сутулого, будто тот закончился только вчера. Прошло десять дней, а перед глазами до сих пор стоит свежая могила, заваленная венками и мерзлой землей. Помнит, как мать Ильи, осипшая от крика, почти падала на гроб сына. Как сестра вместе с другими женщинами пыталась ее удержать, а та все рвалась вперед. Помнит тяжелый взгляд Вахита, когда он молча вложил женщине в руки пухлый конверт с деньгами. Жалкое стремление хоть чем-то компенсировать смерть человека. После кладбища все собрались в доме матери Сутулого. Пили водку, вспоминали Илью, говорили о нем только хорошее. Аня тогда долго не задержалась. Выпила рюмку не чокаясь, выслушала несколько речей и уехала на встречу к Боцману.       Они сидели в ресторане, Альберт говорил почти без остановки. Воодушевленно рассказывал про московских бизнесменов, чиновников и серьезных людей, которые хотят познакомиться с Анной Ильиничной лично. Кто-то предлагал сотрудничество, кто-то приглашал в столицу, кто-то просто имел желание посмотреть на девушку. Аня лишь кивала, машинально помешивая ложечкой давно остывший кофе. Все эти разговоры казались ей далекими и бессмысленными.       Дверь в зал суда распахивается с сухим металлическим щелчком.       — Проходите, заседание начнется через десять минут.       Гул голосов в коридоре сразу становится громче. Люди поднимаются со стульев, поправляют одежду, собирают документы.       Аня помогает Антонине Сергеевне подняться. За последний месяц женщина словно постарела лет на десять. Движения осторожные, плечи опущены, а под глазами глубокие тени. Анна берет ее под руку и ведет внутрь. В зале под потолком мерно гудят лампы. Адвокат сразу занимает свое место за столом защиты. Дмитрий раскладывает папки, проверяет документы, что-то быстро перечитывает. Напротив уже сидит прокурор в безупречно выглаженном синем костюме.       Аня скользит взглядом по рядам. Живой сидит в первом, будто пришел на спектакль. Дорогой пиджак, блестящие часы на запястье, расслабленная улыбка. Он негромко переговаривается с отцом и время от времени посматривает в сторону клетки. В глазах ни тревоги, ни сомнений.       У Ани сводит челюсть. В этот момент открывается боковая дверь. Валеру вводят конвоиры. Лязгают наручники, один из сопровождающих снимает их, металл коротко звякает. Валеру заводят за решетку и запирают дверцу. Дмитрий мгновенно поднимается и подходит к нему, начинает быстро объяснять детали защиты, показывает какие-то бумаги, говорит про свидетелей и ходатайства.       Аня не имеет права подойти ближе, но все равно слышит обрывок разговора.       — Валерий Александрович, главное сейчас…       — Делай свою работу, Димасик, — устало перебивает Турбо, — и не еби мне мозги.       Адвокат недовольно поджимает губы. Только после этого Валера поднимает голову и смотрит на Аню. Не улыбается, не кивает, и от этого взгляда у нее внутри все холодеет. Так смотрит зверь, которого загнали в угол охотники. Еще сильный и опасный, но уже понимающий, что капкан захлопнулся. На несколько секунд шум зала исчезает. Остаются только его глаза и ее собственное сердце, которое начинает биться слишком быстро.       Суд идет уже почти сорок минут. Голос адвоката звучит ровно и уверенно, разносится под высоким потолком зала. Валера стоит в клетке, держится прямо, сцепив руки за спиной. Лицо спокойное, будто речь идет не о его судьбе.       — Подсудимый полностью признает свою вину, — говорит защитник. — Однако прошу суд учесть ряд смягчающих обстоятельств, — он перебирает бумаги. — Валерий Туркин является учредителем благотворительного фонда помощи городским больницам. Регулярно оказывает финансовую поддержку своим родителям. Его супруга находится на раннем сроке беременности. Кроме того, потерпевшей стороне была выплачена компенсация в размере двадцати пяти тысяч рублей.       — Возражаю! — тут же поднимается прокурор.       Судья устало смотрит поверх очков.       — Возражение отклоняется. Продолжайте.       Аня сидит на жесткой деревянной скамье и почти не слушает. Внимание снова и снова возвращается к Валере. За последние недели она успела забыть, как выглядит его профиль, как он хмурится, как едва заметно дергается уголок губ, когда его что-то раздражает.       Кажется, что между ними не несколько метров, а несколько лет.       Наконец судья складывает бумаги.       — Суд удаляется в совещательную комнату для принятия решения.       Деревянный молоток негромко ударяет по подставке. В зале сразу начинается движение. Люди поднимаются с мест, переговариваются вполголоса, кто-то торопливо направляется к выходу. Конвоиры остаются возле клетки.       Валера что-то негромко говорит одному из них. Тот смотрит на Туркина пару секунд, потом коротко кивает.       — Прошу всех покинуть зал суда! Перерыв десять минут.       Аня тоже поднимается. Антонина Сергеевна первой выходит в коридор. Адвокат спешно собирает документы в дипломат. Уже направившись к двери, Аня замечает Валерин взгляд. Он едва качает головой — не уходи. Она остается. Тяжелая дверь закрывается, щелкает замок. На несколько секунд в зале становится непривычно тихо. Конвоир подходит к клетке и отпирает замок, а Валера выходит. Аня даже не успевает сделать шаг навстречу, как он оказывается рядом. Они обнимаются — крепко, почти отчаянно. От знакомого запаха у нее болезненно сжимается сердце. Как же она соскучилась — до дрожи, бессонных ночей, до того, что иногда просыпается и несколько секунд не может понять, почему половина кровати рядом пустая. Валера прижимает ее к себе сильнее, будто тоже боится отпускать. Потом все же отстраняется и внимательно оглядывает ее лицо.       — Ты как?       Аня улыбается сдержанно.       — Все хорошо. — Ложь, и они оба это понимают. — Про Илью знаешь?..       — Зима приходил, рассказал.       Они молчат. Имя Сутулого повисает между ними тяжелым грузом. Аня медленно закрывает глаза, именно этого разговора она боялась.       — Это я его сдала, Валер, — произносит тихо, но слова звучат в пустом зале оглушительно громко. — Мы заключили сделку с Тангановым, — продолжает она. — Он не трогает тебя, пока все так непросто… а я отдаю ему твою правую руку. — В горле пересыхает. — Один-один, так сказать.       Лицо Турбо остается совершенно неподвижным. Ни злости, ни удивления, ни осуждения. Только тяжелый, задумчивый взгляд. Где-то в коридоре слышатся шаги, хлопает дверь, кто-то смеется. Наконец Туркин медленно выдыхает. Опускает глаза в пол, затем снова смотрит на жену.       — Хорошо.       Всего одно слово.       Конвоир первым приходит в себя.       — Время.       Валера еще несколько секунд смотрит на Аню. Будто пытается запомнить. Потом коротко касается ее щеки ладонью и отступает. Лязгает замок. Дверца клетки закрывается, и Туркин снова оказывается за решеткой. Аня возвращается на свое место, люди входят в зал. Сердце колотится где-то в горле. Она смотрит на мужа и пытается зацепиться взглядом за что угодно: за складку на воротнике рубашки, за сбитые костяшки пальцев, за спокойное выражение лица. Лишь бы не думать о том, что будет через несколько минут.       Дверь за спиной открывается.       — Встать, суд идет!       Все поднимаются. Судья занимает свое место и раскрывает папку с документами. В зале становится так тихо, что слышно, как кто-то нервно постукивает ручкой. Аня сглатывает. Судья начинает читать. С перечислением обстоятельств дела, показаний свидетелей, характеристик подсудимого и доводов сторон. Слова сливаются в один бесконечный гул. Аня почти ничего не слышит, только смотрит на Валеру. Тот стоит неподвижно, будто заранее знает результат. Наконец судья переворачивает последнюю страницу.       — Руководствуясь статьями Уголовного кодекса, суд постановил… — У Ани холодеют руки. — Признать Туркина Валерия Александровича виновным… — Каждое слово падает как удар молотка. — И назначить наказание в виде четырех лет и семи месяцев лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима.       Тишина длится меньше секунды. Зал взрывается.       — Какого черта?! — первым вскакивает адвокат. Он тянется за документами. — Это абсолютно несоразмерное наказание! Мы будем подавать апелляцию! Обязательно будем!       Антонина Сергеевна всхлипывает так громко, что на нее оборачивается половина зала. Женщина закрывает лицо руками.       — Господи… Господи, Валерочка…       По щекам текут слезы. Аня остается сидеть. Не понимает услышанного.       Четыре года и семь месяцев.       Четыре года и семь месяцев.       Словно судья продолжает произносить их бесконечно. На другой стороне зала оживляются Живые. Кто-то довольно усмехается, кто-то хлопает товарища по плечу. Прокурор собирает бумаги с выражением человека, полностью довольного результатом. Адвокат уже спорит с секретарем суда, требуя копию решения как можно быстрее.       Вокруг начинается суета. Только Валера остается удивительно спокойным. Конвоир открывает клетку и надевает наручники на Валеру. Он ищет взглядом Аню и сразу находит. Она наконец поднимается на ноги. Глаза щиплет, но плакать почему-то не получается. Валеру ведут к выходу. Когда он оказывается рядом, то специально замедляет шаг. Конвоир позволяет буквально несколько секунд.       — Ань. — Она смотрит на него снизу вверх. — Все будет хорошо. Слышишь меня? — Аня молча кивает. — Я обязательно все решу, — он улыбается уголком губ. — Береги себя.       Ком подступает к горлу. Аня хватает его взглядом, пытается удержать, но конвоир уже тянет вперед.       — Пошли.       Валера еще раз смотрит на жену. Последний раз. И исчезает за дверью. А за окном медленно падает февральский снег.