29. О договорах, детях и изменах

      Аню ведут в самый темный, пропахший дорогим табаком, угол «Акчарлака». Официант семенит впереди, а Аня чувствует себя как на эшафоте, только вместо топора — ледяной взгляд Танганова. Леонид Сергеевич уже там, сидит, развалившись в кресле, будто этот зал ресторана — его личная гостиная. Перед ним тарелка с мясной нарезкой, где куски буженины блестят жиром, и бокал с чем-то янтарным, тягучим. Коньяк. Точно лучше тех, что разливают в привокзальных чебуречных.       Танганов — мужик тяжелый. Не в плане веса, а атмосферы. От него так и прет уверенностью, статусом и деньгами. Для него Аня — так, досадное недоразумение. И она это знает. Понимает каждой клеточкой кожи, что заставить этого зубра считаться с собой — задача из разряда «миссия невыполнима», но она обязательно попытается.       Каблуки звонко вгрызаются в паркет, как отсчет таймера на бомбе. Аня на ходу судорожно поправляет складки на брюках-клеш, приглаживает выбившиеся пряди. Выглядит как отличница на допросе у завуча-садиста: строго, сдержанно, застегнута на все пуговицы. Броня из шелка.       Леонид Сергеевич поднимает глаза. Взгляд — как выстрел в упор, холодный и равнодушный.       — Повтори, — бросает он официанту, даже не смотря на того, и одним махом опрокидывает остатки алкоголя в глотку. Адамово яблоко на шее дергается. — И даме чего-нибудь получше.       Официант, приняв позу «чего изволите», поворачивается к Ане:       — Вино, шампанское?       Столько приторной вежливости, что аж зубы сводит.       Аня опускается на стул напротив Танганова. Спина прямая, как струна, внутри все дрожит, но лицо — каменная маска.       — Коньяку, — чеканит она.       Танганов даже замирает. Брови медленно ползут вверх, на лбу собираются складки. Официант коротко кивает и испаряется в сторону бара.       — Да вы не шутить сюда пришли, Аннушка, — хмыкает Леонид Сергеевич.       Это что-то среднее между насмешкой и неожиданным интересом. Аня — котенок, что показывает зубки.       Аня переплетает пальцы в замок и кладет руки на стол. Ногти слегка впиваются в кожу. Она чувствует, как по спине пробегает холодок, но не ведет и бровью.       — Как и вы, Леонид Сергеевич. Время — штука дорогая, а ваше, я полагаю, стоит как небольшой остров в Карибском море. Так что давайте сразу к делу, без светских бесед про погоду.       Танганов криво усмехается. Достает из пачки сигарету и, не спрашивая разрешения, щелкает массивной золотой зажигалкой. Огонек пляшет в глазах напротив, и Ане на секунду кажется, что она только что прыгнула в клетку к тигру. Но отступать поздно и некуда.       Официант выплывает из полумрака, как привидение. На подносе — два фужера, в которых плещется янтарь, блюдце с идеально нарезанным лимоном и ведерко со льдом. Щелчок стекла о дерево — и парень исчезает, будто его и не было.       Аня берет бокал. Пальцы слегка подрагивают. Делает глоток — обжигает. Алкоголь бьет по горлу раскаленным свинцом, заставляя внутренности сжаться. На вкус — ну, коньяк как коньяк, нектар богов для тех, у кого печень казенная. Аня в этом ни черта не смыслит, ей бы сейчас сладкого чая. Она понимает, что выглядит максимально нелепо: девочка в клешах пытается играть в серьезную леди. Понты? Да, чистой воды. Выпендривается так, что аж самой тошно, и где-то в глубине души уже знает — завтра голова будет раскалываться. Но сейчас отступать — значит, сдохнуть на месте под этим мужским взглядом.       Танганов не спешит. Он плавно подносит бокал к губам, делает глоток, смакуя каждую каплю, и не сводит с Ани глаз. Нет похоти, там что-то похуже — холодный расчет исследователя, который препарирует лягушку и ждет, когда та дернет лапкой.       — Слышал, Валерию отказали в выходе под залог, — произносит он наконец. — Какая досада.       Досада, ага, конечно. Слово-то какое нашел, интеллигент хренов.       В его интонациях сочувствия меньше, чем в инструкции к тостеру. Он буквально смакует это известие, обкатывает на языке вместе с дорогим пойлом.       Аня выдерживает паузу, чувствуя, как алкоголь начинает коварно разливаться по телу.       — Ничего, это только промежуточный результат. Впереди еще основные заседания. Рано пить шампанское, Леонид Сергеевич. Или что вы там пьете, когда празднуете чужие неудачи?       Танганов лишь слегка наклоняет голову.       — И сколько просит прокурор? — продолжает Леонид Сергеевич, будто не замечая ее выпада.       Вопрос бьет под дых.       Аня замирает с бокалом в руке. Зачем ему это? Она пытается прочитать что-то на его лице, но там — глухая стена. Леонид Сергеевич играет в свою игру, правил которой Аня не знает, и это бесит.       — Зачем вам эта информация? — спрашивает в лоб.       Танганов пожимает плечами.       — Простое человеческое любопытство, Аннушка.       — У вас, Леонид Сергеевич, «простого» и «человеческого» столько же, как честности у привокзального наперсточника.       В уголках его губ на мгновение дергается мускул. Попала? Или он просто забавляется? Танганов молчит. Ситуация — дрянь, разговор заходит на территорию, где Аню могут сожрать и даже не поперхнуться.       — Вы обо мне ничего не знаете.       — Только если самую малость. Игорь говорил о вас, — бьет Аня по больному.       Тишина за столом становится густой, как кисель. Отчетливо слышно, как в другом конце зала кто-то смеется.       — Надеюсь, только приличное, — выдает мужчина, подняв взгляд. — Он был хорошим сыном. Не утверждаю, что и человеком.       — Человеком точно не был, — отрезает Аня.       — Но он точно не заслуживал смерти, — парирует Танганов. Спокойно так.       Аня сглатывает. Внутри все сворачивается в тугой узел.       Она-то знает, что никто не заслуживает, чтобы его жизнь обрывали.       Если бы она могла повернуть время вспять… она бы ничего не изменила. Пушкина — просто девчонка, на плечи которой свалился весь этот груз из трупов, следственных изоляторов и импульсивных решений ее «героя».       — Я его не убивала, — она берет бокал и допивает остатки коньяка. Жидкость обжигает пищевод.       Танганов издает короткий, сухой смешок.       — Аннушка, — он подается вперед, и Аня чувствует запах его парфюма — тяжелого и древесного. — Я разве похож на идиота? — Аня молчит. — Похож? — повторяет он тише.       — Нет, — выдавливает она, качнув головой.       — Ну и отлично! В вас дуру тоже не вижу. Поэтому давайте не будем строить друг из друга лохов, — Танганов откидывается на спинку кресла, и его лицо на мгновение искажается гримасой. — Я хочу, чтобы человек, убивший моего сына, предстал передо мной.       Пиздец.       Танганову не нужна справедливость. Он хочет мести, поданной на блюде самой Аней.       — Я не Дед Мороз, Леонид Сергеевич. Желания не исполняю, чудеса творить не умею.       Танганов скалится. Это морда хищника, который уже загнал добычу в угол и теперь просто развлекается перед тем, как перекусить ей хребет.       — Так научись, Аннушка, — он делает паузу, и воздух между ними, кажется, начинает трещать от напряжения. — Потому что мне не составит никакого труда убить человека. Скажем, твоего отца.       Аня чувствует, как леденеют кончики пальцев. Этот мужик не шутит. Для него человеческая жизнь — расходный материал.       Она смотрит на его руки и понимает: он даже мараться не станет. Просто отдаст приказ, и ее мир окончательно превратится в пепел.       — Шантаж? — шепчет она. Насколько глупо это звучит.       — Не смотри на меня так. Это бесполезно, — одна холодная, как арктический лед, сталь. — Я мог бы пойти по закону и засадить твоего паренька. Но тут уже без меня подсуетились. Так что я обойдусь старым добрым «око за око». У тебя два дня, Аннушка. Сорок восемь часов.       Он замолкает. Коньяк, до этого приятно согревавший, теперь чудится ядовитой жижей, что разъедает желудок.       Аня начинает подниматься. Ноги слушаются плохо. Она цепляется пальцами за край стола, костяшки белеют, а лакированная поверхность кажется скользкой и липкой. Штормит не по-детски.       Танганов не двигается. Он просто сидит и смотрит. В глазах — любопытство, как у пацана, который оторвал мухе крылья и ждет, поползет она или сдохнет сразу.       Что ей теперь делать? В голове рой разгневанных шершней. Сдать парней? Просто прийти и сказать: «Вот они, Леонид Сергеевич, кушайте, не обляпайтесь»? Ее сотрут в порошок. В пацанском мире за такое не просто вычеркивают из списков — за такое закатывают в бетон, предварительно заставив молить о смерти. Ей никто и никогда этого не простит. Даже Валера. Особенно он. Он же правильный до мозга костей в этой своей дурацкой, самоубийственной манере. Но Танганов не блефует. У таких людей слов на ветер не бывает.       Аня отрывает руки от стола, делает первый неуверенный шаг, потом второй. Пол под ногами кажется палубой корабля во время девятибалльного шторма.       Нужно выйти отсюда.       Нужно на воздух.       Нужно как-то заставить этот мир перестать вращаться, пока она окончательно не сошла с ума.       Танганов провожает ее взглядом, не меняя позы. Он уже все сказал. Ему остается только дождаться звонка. А Аня идет к выходу, кожей чувствуя, как на затылке горит невидимое перекрестие прицела. Сорок восемь часов идут.       Пушкина практически вываливается из тяжелых дверей «Акчарлака». Свежий вечерний воздух бьет в лицо, как холодная пощечина, и это, честно говоря, единственное, что сейчас удерживает ее от того, чтобы не осесть прямо на ступеньки. Дрожащими пальцами она выуживает из пачки сигарету. Зажигалка чиркает раза три, прежде чем появляется огонек. Первый затяг — глубокий, до самых легких, до приятного головокружения. Аня выдыхает густую струю серого дыма, глядя, как он растворяется в свете уличного фонаря.       Пиздец. Просто феерический пиздец.       Она почти бежит к ближайшему телефонному автомату. Каблуки злобно щелкают по асфальту. Аня влетает в будку, которая воняет старыми окурками и чьей-то мочой. Она нащупывает в кармане монетку, с силой загоняет ее в щель и лихорадочно крутит диск. Гудки тянутся вечность. Один, второй, третий…       — Алло, — раздается заспанный или скучающий голос Юли.       — Сутулого к телефону позови, быстро! — рявкает Аня.       Юля на том конце провода, кажется, даже икнуть боится от такого напора. Слышно, как трубка бьется о стол, какие-то шаги, приглушенные голоса. Аня в это время нервно притопывает ногой, наматывая провод на палец так сильно, что тот синеет.       — Ань? — Илья звучит настороженно.       — Танганову нужен тот, кто завалил его сына, — слова вылетают как автоматная очередь. — И у нас всего сорок восемь часов, Илюша. Ровно двое суток, чтобы решить, кто пойдет на корм червям. Так что завязывайте там со своими делами и начинайте думать, блять, очень быстро.       Она с грохотом вешает трубку на рычаг и стоит. Сердце колотится где-то в горле. Она только что перебросила гранату с выдернутой чекой в их лагерь, и теперь остается только ждать, когда ебанет. А то, что ебанет, — это к гадалке не ходи. Из этой ситуации чистым не выйдет никто.

***

      «Какая красавица».       Слова Антонины Сергеевны звенят в ушах. Аня смотрит на свое отражение в заляпанном зеркале и криво усмехается. Белое платье — простое, летящее, девичье — в серых, провонявших хлоркой и безнадегой коридорах выглядит как какая-то сюрреалистичная галлюцинация. Как будто единорога привели на скотобойню.       Парочка пухлых «презентов» в нужные кабинеты, липовая справка о беременности, состряпанная знакомым врачом за пять минут, — и вуаля! Бюрократическая машина, которая обычно скрипит годами, смазалась и полетела со свистом. Свадьба в экспресс-режиме.       Татьяна Ильинична, когда узнала про «беременность» и СИЗО, только выдала свое коронное «тьфу» и покрутила пальцем у виска. Мол, совсем башка отлетела у девки. Ну и ладно. Пускай. Матери не понять, что в мире сейчас только так и выживают — прыгая в омут с головой и надеясь, что там не бетонное дно.       Аня стоит в тесной каморке для «торжественных» процедур. Стены цвета детской неожиданности, краска лопается и свисает лохмотьями. Окно — крошечный квадрат под потолком, перечеркнутый жирной решеткой. Романтика, блять, зашкаливает.       Напротив Ани — тетка-регистраторша. Настоящий монумент советской бюрократии: лет под шестьдесят, прическа «взрыв на макаронной фабрике» и костюм цвета болота, который на ней трещит по швам. Она недовольно стучит сапогом по щербатому кафелю.       — Анна Ильинична, можно вопрос? — вдруг подает голос «зеленая женщина», отрываясь от бумажек. Аня молча кивает. Ей сейчас вообще трудно говорить — горло перехватило то ли от нервов, то ли от спертого воздуха. — Вам это зачем? — тетка поднимает глаза на Пушкину. — Замуж за уголовника. Вы ж понимаете, куда лезете? Это ж клеймо на всю жизнь, девочка.       Аня расправляет складку на белом подоле. Зачем? Хороший вопрос. Да она сама себе его задает каждую гребаную минуту. Потому что Валера — это ее личный сорт героина? Потому что без него машина, деньги и шмотки стоят ровно… ничего?       — Женятся ведь, когда любят, — произносит она вслух, и собственный голос кажется чужим, каким-то слишком тонким.       Регистраторша вздыхает тяжело.       — Вы — молодая, красивая девушка. Найдете ведь еще хорошего парня. Инженера там… А этот? Сегодня он здесь, завтра на этапе, послезавтра — в расход. Не стоит портить себе жизнь, милая. Разводиться потом будете, не дай бог, по судам затаскает. Оно вам надо?       Аня смотрит на решетку под потолком. Ей хочется сказать: «Слышь, теть, ты бы знала, какая за дверью очередь из тех, кто хочет отправить моего суженого в расход».       Молчит.       Любовь в их мире — это не про розовые сопли и кольца. Это про то, чтобы вытащить своего мужика из передряги, даже если ради этого придется сжечь все вокруг. И если для этого нужно надеть белое платье — Аня это сделает. Без тени сомнения.       — Я замуж пришла выходить, а не на лекцию по психологии, — сухо отрезает Пушкина, заканчивая поток «мудрых» советов.       У Ани внутри все сжимается. Скоро Валеру приведут, и она увидит его. И это единственное, что сейчас имеет значение в этом проклятом Богом месте.       Дверь лязгает. В комнату заводят Валеру, и у Ани перехватывает дыхание.       Господи, на него смотреть больно. На Туркине та же одежда, в которой его взяли, — грязная, засаленная. Он похож на тень самого себя: скулы обтянуты, под глазами — черные провалы, щетина. Но взгляд… голодный. Он голоден до жизни, до глотка чистого воздуха свободы.       За его спиной маячит конвойный — хмурый мужик с лицом цвета вареной колбасы. Резиновая дубинка на поясе. Наручники с Туркина никто снимать не собирается — «не положено». Металл тускло поблескивает на запястьях, вгрызаясь в кожу. Горло сжимает спазм, а в уголках глаз предательски собирается соленая влага. Хочется взвыть, но она только стоит и глотает слезы, кусая губы в кровь.       Конвойный встает у стены, скрестив руки на груди. Вид у него такой… Ему глубоко похуй на их ячейку общества.       Аня делает шаг. Один, второй. Замирает почти вплотную. Грудь к груди. Она чувствует жар, исходящий от его тела. Глаза в глаза. В мужских зрачках она видит все: и страх, и злость, и какую-то странную нежность. Она приподнимается на носочках и касается губами уголка его рта. Почти невесомо, невинно, боясь сломать. Валера дергается, инстинктивно хочет обнять, прижать к себе, но цепь наручников коротко и зло клацает. Руки остаются внизу, скованные.       — Раз все в сборе, давайте начнем, — бухтит регистраторша.       Ей явно хочется поскорее закончить с этим фарсом и пойти, например, пить сраный чай. Для нее это очередная бумажка, очередная галочка в журнале. А для Ани — прыжок без парашюта в черную бездну.       — Добрый день, уважаемые новобрачные и… — тетка спотыкается о скучающую рожу конвойного, — и гость. Сегодня, семнадцатого января тысяча девятьсот девяностого года, в городе Казань, вступают в брак Пушкина Анна Ильинична и Туркин Валерий Александрович…       Голос скрипучий. Она читает текст по бумажке, и каждое слово звучит как издевка. «Незабываемое событие», «прекрасный день»… Аня смотрит на стены, на пятна сырости под потолком. Да уж, незабываемо, спору нет. Такой «романтики» ни в одном кино не увидишь.       Она не отводит взгляда от Валеры. Плевать на регистраторшу, на конвойного, который, кажется, сейчас уснет стоя. В ее мире есть только этот измотанный, грязный, пахнущий камерой человек, который сжимает челюсти так, что желваки ходят.       — Уважаемые невеста и жених! Сегодня — самое прекрасное и незабываемое событие в вашей жизни. Создание семьи — это начал…       Валера не выдерживает — тяжело, со свистом вздыхает и прикрывает глаза, массируя переносицу.       — Женщина, мы тут вроде как не в ЗАГСе, и это… — он встряхивает руками, и сталь наручников снова отвратительно лязгает. — Может, как-то ближе к сути?       Тетка давится словами. Замирает с открытым ртом, лицо становится пунцовым. Она привыкла к другому сценарию: слезы счастья, вальс Мендельсона и шампанское в пластиковых стаканчиках. А тут — голая, злая правда жизни. Она демонстративно закатывает глаза и с шумом перелистывает страницу в своей папке.       — Невеста согласна? — Пушкина кивает. А как иначе? Она ради этого момента столько порогов оббила, столько бабок раздала. — Жених? — регистраторша переводит взгляд на Туркина.       Валера криво усмехается.       — Давай уже, где чиркануть? — бросает он вместо сопливого «Да».       — Фамилию мужа берете? — последний формальный вопрос.       Пока еще Пушкина согласно кивает. По-другому и быть не может.       Быстро оставляют подписи в документах со штампами и гербами. Регистраторша сообщает, что «за свидетельством о браке можно заехать в ЗАГС через три дня». Конвойный бурчит, что у молодых две минуты, и выходит из комнаты, оставляя их наедине. Какое великодушие. Наручники с Валеры никто не снимает.       Как только дверь закрывается, Аня не раздумывая обнимает теперь уже своего мужа, расцеловывая его лицо. И в щеки, и в нос, и в губы, и в лоб. Она скучает по нему слишком сильно, до боли в сердце. Каждый день без него — это ад. Руки скользят по его шее, пальцы путаются в волосах. Валера улыбается, глаза блаженно прикрывая. Он целует в ответ. Губы сухие, потрескавшиеся.       — Я тоже скучал, моя хорошая.       Аня отстраняется чуть-чуть, чтобы посмотреть ему в глаза.       — Как ты? — ладонями обхватывает щеки, поглаживая щетину.       Валера в макушку целует, носом в волосы утыкаясь.       — Все нормально. — Ложь. Чистая. Аня знает, что он не скажет правду. — Что с Зайнулиным? Димасик говорил с ним?       Аня тут же напрягается.       — Зайнулин в отказ пошел. Дима сказал, что тот даже слушать его не стал.       Валера от услышанного ухмыляется, но совсем не по-доброму. Аня знает это выражение лица. И очень хорошо. Видит уже не первый раз — он принимает решение, которые может привести к крови.       — Ну и дурак, значит, — цедит сквозь зубы. Взгляд холодный. — Анечка, ты сама с ним поговори. У него две дочери. Возьми пацанов и надави на него через девчонок. Заставить надо. Он за них ссытся, боится, что тронут.       Аню передергивает от услышанного.       — Это же дети, Валер, — негромко произносит она.       — А меня могут на восемь лет посадить, — дикий, раненый рык. Он смотрит на жену в упор. — Ты хочешь этого? Тебя привлекает писать мне письма на зону? Восемь лет сидеть и ждать мужа? Романтика, пиздец.       Аня не хочет такой жизни. Ни за что на свете. Но и на то, что он предлагает, она не готова пока. Ей тошно от этой мысли. Дети, блять. Это переходит все границы. Ее личные.       — Я поговорю с ним, — Аня произносит это как-то обреченно, не глядя Валере в глаза. Попытка отсрочить неизбежное.       — Поговорить ты можешь с матерью за чаем! — срывается Валера, голос эхом разносится по тесной казенной комнатушке. Пусть краснеет, раз хочет. Аню этим уже не испугать. — А Зайнулина нужно заставить, — он чеканит каждое слово. — Или я реально уеду по полной. На восемь лет, Аня! Ты слышишь? Не в командировку, блять, а на зону!       Аня наконец поднимает взгляд. И в нем нет ни страха, ни жалости, только едкая, застарелая обида. Она смотрит ему прямо в глаза.       — Надо было головой думать. Сейчас бы здесь не сидел.       Валеру от услышанного коробит. Это удар ниже пояса, и он попадает точно в цель. Туркин едва сдерживается, чтобы не сделать что-то, о чем потом пожалеет. Его глаза сужаются до двух опасных щелочек.       — Лучше прикуси язык, Анечка.       Но Аня не смущается. Она выпрямляется, подбородок вздернут.       — С роженицей своей так разговаривай, а со мной не смей, понял? Твоя жопа сейчас в моих руках. Так что прояви уважение!       Это не шантаж — констатация факта. Валера открывает рот, чтобы что-то сказать, но умолкает. Потому что Аня абсолютно права. Он ненавидит это признавать. Он заставил ее быть сильной. Что ж, теперь пожинает плоды.       — Пять минут как жена, а уже вертишь мной? — Валера хмыкает, пытаясь изобразить веселье. Но больше похоже на раздражение. — Резво.       Аня не отступает ни на шаг.       — Пять минут как муж и уже командуешь мне? — спокойно, даже чуть насмешливо.       — Дал совет, Анечка.       Он пытается смягчить тон, но звучит это как-то жалко.       — Я подумаю над ним. Не факт, что воспользуюсь.

***

      Аня паркует «Крузак» перед освещенным фасадом казино. Часы на приборной панели показывают почти десять вечера. Четырнадцать часов назад она вышла замуж. И теперь она не Пушкина, а Туркина. Непривычно. Чуждо.       Она смотрит на себя в зеркало заднего вида. Прическа, которую она кое-как соорудила утром, растрепана. На губах остатки помады. Глаза черным карандашом подведены, тушь на ресницах комками. На плечах — любимая соболиная шуба. Королева, не иначе! Только слегка потрепанная жизнью, как и все остальные.       Охрана на входе, в идеально сидящих костюмах, сдержанно приветствует. Аня лишь слегка кивает в ответ, не концентрируя взгляда. Она проходит сквозь массивные двери, и ее тут же обволакивает густой, тяжелый воздух, пропитанный запахами дорогих сигарет, алкоголя и фальшивого веселья.       В зале — настоящее море плотно набитых кошельков, что сжигают свои деньги с одинаковой улыбкой. Аня скользит взглядом по лицам, цепляясь за знакомых. Вон Жуков, член совета депутатов, который обещает жителям района детскую площадку, а теперь сидит с красной рожей за рулеткой, просаживая народные денежки. Рядом с ним не менее довольный жизнью Головин — заместитель министра по ЖКХ, который недавно отжимал какой-то там тендер. А чуть дальше, подмигивая официантке, Гоманюк — председатель приемной комиссии в КФУ, который за бабки может пропихнуть кого и куда угодно. Ну конечно. Часть местной элиты. Аня делает вид, что никого не знает, проходя мимо.       Она направляется к бару. За стойкой Герман о чем-то трет языком с Сутулым. Сутулый, повернув голову, замечает Аню. Он вскакивает с места.       — Ань! — окликает слишком громко, привлекая несколько любопытных взглядов.       Аня не сбавляет шага.       — Не здесь, в кабинете.       Она продолжает идти, не оглядываясь. Герман приподнимает бокал с каким-то янтарным алкоголем, салютуя ей. Аня сдержанно улыбается мужчине.       Юли на своем месте уже нет, и слава богу. Аня заходит в кабинет, и ее тут же обволакивает духота. Первым делом Туркина подходит к окну и распахивает его настежь, впуская в помещение прохладный воздух. Чуть легче дышится. Она стягивает тяжелую шубу и небрежно кидает на ближайшее кресло.       Илья уже сидит за столом. Пальцы переплетены в замок, локти упираются в столешницу. Выглядит он собранным, напряженным, но Аня замечает страх.       Она занимает место во главе стола. Нервно стучит каблуком по паркету.       — Я сейчас задаю вопросы, а ты четко на них отвечаешь, — выдыхает Аня. Усталость бешеная. — Что с Тангановым? Какое решение?       Илья поднимает на нее свои бегающие глаза.       — Я пацанов ему не сдам, — четко и непреклонно.       Аня тяжело вздыхает. Как ее это уже заебало. Пацаны, их гребаная солидарность, которая всегда оборачивается пиздецом.       — Отлично. Но суть вопроса в другом, Илья, — она наклоняется чуть вперед. — Решение какое? Что делать?       Илья мнется. Он прочищает горло.       — Ну… Левого давай отдадим ему? С улицы. Заплатим и все.       Аня откидывается на спинку кресла, чувствуя, как шея ноет от напряжения. С улицы… как кусок мяса. Идея абсурдна, чудовищна и одновременно… Аня догадывается, почему Илья это предлагает.       — Зачем мне это? — тихо выдыхает Туркина. Поднимается, обходит стол. — Чтоб Танганов понял, что я его наебала, и меня следующей грохнул? Ты этого ждешь? — Аня упирается ладонями в дерево напротив Сутулого. — Чтоб самому руки не марать?       Илья дурака из себя не строит. От услышанного даже бровью не ведет.       — Мне это не нужно, — говорит он глухо. Как будто он сам себе в этом до конца не верит.       Аня выпрямляется, скрещивает руки на груди.       — Да? — тянет с едва заметной издевкой. — А жить хочешь?       Илья смотрит на нее как на сумасшедшую. Его брови сходятся к переносице.       — Че за вопросы?       — Тогда надо придумать, как эту жизнь сохранить, — Аня делает шаг назад, отходя от стола, давая обоим немного воздуха. — Этот упырь меня чуть не прихлопнул, зная, что Турбо его обязательно найдет. Твоя жизнь для него еще меньше моей, Илюша. Гораздо меньше. Я видела этого человека, говорила с ним. Ничего святого в нем нет. Башку снесет и не поморщится.       Илья цепляется за самое очевидное.       — Че же он тебе ее не снес?       Аня ответа не знает. И это бесит. Может, Леонид Сергеевич был в крайне хорошем расположении духа? Или просто решил поиграть с ней, как кошка с мышкой? Крайне любопытно.       — Если что, то рядом в лесу под деревом сидеть будем, не переживай. Места всем хватит.       Илья губу жует. От нервов, видимо. Опускает голову на ладони, локти упираются в столешницу, и из груди вырывается тяжелый, прокуренный вздох. Выглядит как загнанный зверь, который тем не менее не собирается уступать.       — Ваську сдавать нельзя, Ань, — он поднимает глаза. Следом из его рта вылетает чуть ли не самый весомый аргумент, удар ниже пояса: — Турбо никогда бы этого не сделал.       Аню передергивает. Как хорошо, что она не Турбо. Она не будет прикрывать задницы пацанам, а потом тонуть в проблемах. Она не будет играть по их правилам.       — Ты прав, — покорно соглашается Аня. Она смотрит на Илью. Настолько искусно она умеет притворяться — жизнь заставила научиться. — Валера бы так не сделал. Поступим так, как ты сказал. — Туркина прекрасно понимает, что слова Сутулого — это их пацанское кредо. Он не сдаст своего, пока дышит. И если она сейчас пойдет против Ильи, то потеряет его, а вместе с ним — и без того хрупкий контроль над ситуацией. Аня не может допустить, чтобы он устроил какую-нибудь хуйню, которая все только усугубит. — Леонид Сергеевич приедет сюда завтра, — спокойно продолжает Аня, наблюдая за тем, как на лице Ильи появляется облегчение. — Имей в виду, Сутулый.       — Все по красоте будет, Ань, — отзывается Илья, и на губах растекается подобие улыбки. Он уже на ногах, почти подпрыгивает, чтобы поскорее из кабинета выскочить. — Я к пацанам.       Звук закрывающейся двери кажется Ане спасительным. Духота в кабинете все еще давит, несмотря на распахнутое окно. Она подходит к нему, прислоняется лбом к холодному стеклу, вглядываясь в темноту города.       Ничего у Сутулого не выйдет. Аня не верит в успех его кампании ни на грош. Это наивно, глупо и, скорее всего, смертельно. Танганов не тот, кого можно вот так просто обвести вокруг пальца. Этого урода не волнуют чужие жизни, только свои интересы. Он чует слабость, как акула кровь.

***

      Паша воротник дубленки поднимает, чуть ли не носом зарываясь в мех, чтоб снег за шиворот не попадал. Холодно так, аж яйца к жопе примерзают. Погода в последние дни ебет мозги по полной. Серость, слякоть под ногами, мороз пробирает до костей, и кучи снега, грязного, мокрого. Рынок гудит, как растревоженный улей. Полон торгашей, орущих, как резаные, наперебой предлагающих свое барахло, и желающих мужиков и баб прикупить нужное по дешевке. Синие палатки, железные прилавки, скрипящие под тяжестью ширпотреба. Не ЦУМ, конечно.       Кащей вальяжно вышагивает по центральной аллее, за ним шлейфом тянутся два амбала. Все в кожанках, наглые, как черти. Они направляются к небольшому зданию, которое торчит в конце рынка. За тяжелой железной дверью прячется кабинет директора, а там сейф, набитый бабками.       Паша входит без стука. Зачем стучать? Это его вотчина! Дверь скрипит.       — Яша, здравствуй! — нахально улыбается Бессмертный, обнажая ряд ровных зубов.       Прикуривает, пуская едкий дым под потолок. И, не дожидаясь приглашения, плюхается в кресло перед столом, за которым сидит Яша. Мужчина — худощавый, лысый, с морщинами на лбу — на директора рынка совсем не похож. Скорее на дохлую муху, которая вот-вот свалится со стола.       Яша вздрагивает.       — Чего рожа кислая? — продолжает Паша, подтягивая кресло поближе. — Лимончика похавал? Или кто-то тебе в компот насрал?       — Павел Петрович… — выдыхает директор. — Вы какими судьбами?       — Да ты не куксись, Яша, я же в гости просто заглянуть решил, — Пашина ухмылочка становится наглее. Он протягивает руку, хватает со стола Яши пачку бумажек. Налоги, договора аренды, какая-то хуета про пожарную безопасность… Ничего интересного. Просто скучная бюрократическая поебень. Кащей перебирает их и так же небрежно возвращает на место. — Лучше скажи, Яша, дорогой ты мой, сегодня какое число?       На календаре на стене в красном окошке «19». Завтра у Паши, между прочим, свадьба. А вчера Яша должен был привезти Кащею бабки за терпение и мирное небо над рынком, которое они ему обеспечивают. Но денег не было.       Яша облизывает пересохшие губы.       — Девятнадцатое, — сипло выдавливает он.       — Верно, Яша! — Паша хлопает в ладоши. — Я вчера так ждал нашей встречи. Что ж ты, Яшенька, на свидание ко мне не пришел?       Яша, потный и бледный, как призрак, не поднимает глаз.       — Павел Петрович, я знаю, что вы с Турбо разошлись… Не работаете больше, — Яша хрипит. Кусок говна, а не директор. — И от него приходили…       Паша совсем не дурак. Он все прекрасно понимает. Улыбка сползает с лица. Ни намека на бывшее веселье. Он наклоняется чуть вперед, опираясь локтями на стол.       — Валерчику, значит, все денежки отдал, — как шипение змеи перед броском. — Что ж ты так опрометчиво поступаешь, Яша?       Яша дергается, как от удара током.       — Павел Петрович, решите все с Турбо, — тараторит Яша. — Мне неважно, кому платить. Правда, клянусь! Хоть черту лысому! Но точно не двоим! Вы же понимаете, я тогда даже не в ноль работать буду. В минус!       Он разводит руками. Как будто Кащея это хоть сколько-нибудь волнует. Паша прищуривается, вглядываясь в дрожащее лицо напротив, как будто тот — диковинное насекомое под микроскопом.       — А меня это разве должно ебать? — Паша выпрямляется, откидываясь в кресле. Он смотрит прямо. Кащей упивается этим страхом напротив, смакует. — Я тебе сейчас дырку в башке сделаю, — Паша медленно, почти ласково, поднимает руку и указывает на лоб. — И все. А на твое место придет кто-то гораздо сговорчивее и умнее.       Паша видит напротив себя не человека, а трусливую скотину. Яша сидит, трясется, словно паршивый пес. Его жалкая и никчемная жизнь сейчас висит на волоске. Глаза директора на мокром месте, будто он вот-вот расплачется и захлебнется в собственных соплях. Смотреть на это — откровенная блевотина.       — Павел Петрович… — скулит Яша. Мерзкий, дрожащий, полный мольбы и страха. Фу, блять.       Кащея этим точно не разжалобить. Он видел и слышал столько скулежа, что может написать диссертацию о видах человеческого отчаяния. Этот вот, Яшин, — самый ничтожный и предсказуемый. Никаких новых эмоций, никакого интересного сопротивления. Скукота.       — Бабки, Яша, — не вопрос, не просьба. Приказ.       Но мужчина не шевелится. Точно статуей каменной замер и сидит себе, глазами хлопает, рот полуоткрыт. Бесит, что приходится тратить время.       Тогда Паша лишь едва заметно дает знак. Легкий кивок головы в сторону парня, который стоит за его спиной, словно тень, прилипшая к стене. И пацан без лишних вопросов достает из-под спортивной кофты тэтэшник. Блестящий ствол, холодный металл. Это лишь еще один проверенный временем способ ускорить получение денег. Не то чтобы Паша сомневался, что Яша заплатит, но зачем ждать, когда можно просто пнуть эту черепаху?       И метод работает безотказно. Всегда. От этого зрелища у Яши, похоже, в штанах меняется цвет. Из его горла вырывается какой-то хрип, похожий на предсмертный стон, и он срывается с места. Неуклюже, спотыкаясь о собственный стул, директор бросается к небольшому сейфу у окна. Слышится щелчок, потом еле различимый скрежет, и вот уже через пару секунд перед Пашей на столе красуются перекрученные канцелярской резинкой пачки купюр. Аккуратные, плотные стопочки, источающие легкий запах типографской краски.       — Ровно три тысячи, — бесцветно выдавливает Яша. Руки дрожат.       У Бессмертного на лице расцветает улыбка во все тридцать два зуба. Довольный, как кот, который только что пожрал сметаны и теперь блаженно мурлычет. Он берет деньги и прячет в сумку. С таким же удовольствием, с каким гурман наслаждается последним кусочком деликатеса. Все, блять, как по нотам.       Кащей поднимается на ноги. Обходит стол и встает за спиной директора. Руки крепко кладет на плечи, сжимает их так, будто пытается вывернуть       — И в следующий раз помни, кому платить, — произносит Кащей тихо, но так ясно. Голова Яши опускается чуть вниз. — Турбо в СИЗО, на нары отправится родненький. А я нет. И найти тебя могу в любой момент. Ясно? — У Яши смелости хватает только на слабый кивок. — Вот и славно, — шепчет Кащей.       Он плавно переводит взгляд на щеки Яши и ударяет. Директор еще раз вздрагивает. Яша, с мокрыми ладонями, пытается восстановить дыхание.

***

      Аня бросает взгляд на настенные часы в кабинете. Стрелки неумолимо ползут, отсчитывая последние тридцать минут до приезда Танганова. Сердце колотится где-то в горле, отбивая тревожный ритм. Через полчаса ей предстоит разыграть спектакль, от которого зависят жизни людей.       Дверь приоткрывается, и в проеме появляется Илья. За его спиной маячит нелепая фигура, в которой с трудом угадывается человек.       — Вот, Ань, привел, — глухо произносит Сутулый, слегка подталкивая свою «находку» вперед.       Аня переводит взгляд на «убийцу». Бомж, которого Сутулый выудил из какой-то подворотни, отмыт до скрипа, волосы на голове, когда-то спутанные и грязные, кое-как подстрижены, а на нем более-менее приличные, хоть и явно с чужого плеча, рубашка и брюки. Даже запах специфический почти полностью исчез, вытесненный едким душком дешевого мыла. Но это лишь внешняя мишура. Лицо мужика, несмотря на все усилия, остается красным и опухшим, он явно не просыхает неделями. Глаза мутные и испуганные, а в улыбке, которую он нерешительно выдавливает, зияют черные провалы на месте потерянных зубов.       На мгновение Туркиной хочется схватить лежащий в ящике стола пистолет и просто застрелиться. Лучше уж так, чем позволить Леониду Сергеевичу довести ее до этого. Этот человек — чистой воды издевательство, пародия на убийцу, которая Танганова только разозлит еще сильнее. Вчерашний вечерний звонок Леонида Сергеевича эхом отдается в ушах. Ледяной, не терпящий возражений голос пообещал лично явиться в казино ровно в восемь вечера и лицезреть человека, который лишил его сына жизни. Ваське Белогородцеву вход в контору строго-настрого запрещен. Да и сам Васька не горит желанием встретиться лицом к лицу с Тангановым, зная, что за этим может последовать.       Аня обводит взглядом кабинет, затем снова смотрит на бомжа. Мозг работает на пределе. Выход один. Если представление провалится, если Танганов раскусит их блеф, она точно знает, что сделает. Она лично, своими руками, сдаст ему всех этих «отморозков» — любого, кто хоть как-то причастен к смерти Игоря, кроме самого Валеры. Выдаст все имена, явки, детали. Пусть Танганов разберется с ними, превратит их жизни в ад, сотрет в порошок. Главное, чтобы не трогали их с Валерой. Хоть какое-то время. Пока она не придумает, как выбраться из этой паутины окончательно. Мысль холодная, расчетливая и абсолютно безжалостная, но Аня считает, что других вариантов у нее просто нет.       — Вот тебе триста рублей, — Сутулый сует бомжу в руку несколько купюр, пока тот стоит у стены, как перед расстрелом. — Сидишь, молчишь, когда не спрашивают. Говоришь только то, что я тебе скажу. Понял?       Глаза бомжа расширяются от вида денег. Целое состояние для него. Он кивает, облизнув опухшие губы.       — Понял, начальник, — прячет бабки в карман. Оба выходят.       Аня снова глядит на часы. Без пятнадцати восемь. Кабинет кажется тесным, несмотря на высокие потолки и хорошую квадратуру. Запах табака и кожи душит. Он точно сжимает горло, не давая сделать полноценный вдох.       Туркина поправляет манжеты блузки, ощущая прохладу шелка на коже, и ловит свое отражение в полированной дверце шкафа. Всего несколько лет назад она была другой: прилежная ученица, гордость учителей, чье будущее виделось в светлых залах университета и на страницах научных журналов. Как она оказалась здесь? Как из школьницы, знавшей ответы на все вопросы по химии и биологии, она превратилась в жену бандита? Но самое пугающее не в этом. Она не просто стала его тенью — она стала его мозгом и холодным расчетом. Женский ум — острый, безжалостный клинок, готовый рубить все лишнее.       — Анна Ильинична, — голос Юли разрезает тишину кабинета, — к вам Танганов Леонид Сергеевич.       Ровно в восемь вечера дверь резко распахивается. Леонид Сергеевич входит, не спрашивая разрешения. За ним тенью охранник. Танганов выглядит как ожившее изваяние из гранита — суровый, нахмуренный, в черном пальто, от которого веет холодом улицы и надвигающейся бурей. Глаза, тяжелые, как надгробная плита, сразу останавливаются на Ане, пронзая насквозь.       — Время вышло, — коротко бросает он вместо приветствия.       Аня медленно встает, пытаясь сохранять спокойствие, хотя ладони мгновенно становятся влажными. Она чувствует, как бьется жилка на виске.       — И вам здравствуйте, Леонид Сергеевич, — ровно, без единой фальшивой нотки.       Сутулый толкает сначала дверь, а после в центр кабинета свою «заготовку». Бомж щурится и мелко дрожит. Он выглядит как нелепое пятно на фоне роскошного кабинета. Танганов медленно подходит к нему. Он не брезгует — изучает так, как патологоанатом труп на столе. Обходит кругом, заглядывает в опухшее лицо.       — Это? — голос Танганова становится тихим, но от этого еще более страшным. — Ты хочешь сказать, — он смотрит на Туркину, — что мой сын умер от руки этого… существа?       Аня чувствует, как воздух в комнате сгущается до предела, становится плотным и вязким. Она уже открывает рот, чтобы начать заранее заготовленную историю, но Танганов не собирается слушать. Он даже не ждет ее ответа.       Танганов оборачивается и коротко кивает своему охраннику, массивному мужчине в черном, который тенью стоит в коридоре, его лицо непроницаемо, как камень.       — Забирай. Пакуй его в багажник, — командует он и не терпит возражений. — На карьере разберемся, кто он такой и чьи сказки пытается мне пересказать.       Бомж внезапно осознает весь ужас своего положения. Он старается что-то крикнуть, вырваться, но охранник одним коротким, профессиональным ударом в живот заставляет его замолчать, выбивая воздух из легких, и без лишних церемоний тащит к выходу. Звук его волочащихся ног быстро исчезает в коридоре.       Танганов снова смотрит на Аню. В глазах нет веры. Его взгляд проникает в самую душу. Он ждет правды. Или чего-то, что он примет за правду.       Сутулый, бледный как полотно, торопливо пятится из кабинета, его силуэт растворяется. Дверь тихо закрывается, оставляя Аню наедине с Тангановым. Воздух в комнате словно вибрирует от невысказанного напряжения, каждый звук кажется преувеличенно громким. Танганов делает шаг ближе к столу.       — То, что ты пыталась мне втереть, полная хуйня, Аннушка. Я не верю. Но… — он делает паузу, и его губы искривляются в тонкой, едва заметной усмешке, — могу сделать вид.       — Знаю, Леонид Сергеевич, — ровно произносит она, спокойно и отчетливо. — Пока Валера за решеткой, мне нужно спокойствие. И гарантии. — Танганов склоняет голову набок, внимательно изучая ее. Он ждет. — Я готова отдать тебе его правую руку. Человека, который все спланировал. Илья Сутулый, он заходил.       Танганов неподвижен.       — Твоя цена? — наконец, он отзывается.       — Моя безопасность и Валеры, пока он не выйдет.       Танганов медленно кивает. Он выставляет лапу через стол. Ладонь большая и крепкая.       — Договорились, — произносит он. — Вернусь через две недели.       Аня без тени эмоций протягивает свою тонкую руку. Их ладони встречаются. Сделка заключена. И на карьере, куда повезли несчастного бомжа, теперь будет на один «расходный материал» больше.

***

      «Крузак» замирает посреди двора, выдыхая в морозный воздух густое облако дизельного выхлопа. Следом, лязгая разболтанными подвесками, тормозят две отечественные колымаги. За рулем одной сидит Сутулый, другой правит Зима. Эти двое — лучший страховой полис. Если и ехать решать вопросы, когда на кону стоит право дышать ледяным Казанским воздухом, то только с ними. Пока Ане приходится на них полагаться, хотя сама мысль о зависимости горчит на языке, как пережжённый кофе.       Двор кажется вымершим, зажатым между серыми бетонными коробками, которые смотрят вниз сотнями пустых глаз. Но на детской площадке, среди облезлых железных конструкций, человек. На уши натянута ушанка, шею плотно облегает шерстяной шарф, дорогое пальто сидит идеально, не стесняя движений. Ботинки — качественная кожа, начищенная так, что даже в сумерках отражает тусклый свет фонарей. Сразу видно: человек не из тех, кто привык просить дважды.       Мужчина размеренно качает девочку на качелях. С каждым толчком она взлетает вверх, и ее звонкий, кристально чистый хохот разрезает тишину, словно острое лезвие. Косички, выбившиеся из-под шапки, разлетаются в разные стороны, как солнечные лучи. Она ослепительно красива — светленькая, улыбчивая, с каким-то странным, почти неземным выражением лица.       Туркина выходит из машины, и мороз тут же кусает за щеки. Зима подходит мгновенно, превращаясь в тень за плечом. Сутулый остается чуть поодаль, щелкает зажигалкой и затягивается, глядя в сторону. От подошедшего Вахита несет чем-то гнилым и застарелым. Аромат торчка. Аня недовольно зыркает на него, морща нос.       — Это Зайнулин с младшей дочуркой, — вполголоса проговаривает Вахит, пряча руки в карманы куртки. — Ты только с ним булки не жми, Анка. Он же из структуры. Почует, что дала слаб…       Слова о «слабости» хлещут сильнее мороза. Ане до смерти надоедает, что каждый встречный считает своим долгом напомнить ей о ее поле или неопытности, будто это неизлечимые болезни.       — Разберусь, — отрезает она, резким движением поправляя воротник дорогой шубы. — Ваше дело малое — просто грозно стоять в сторонке.       Она не дожидается, пока Вахит что-то просипит в ответ. Аня шагает вперед, острые каблуки сапог с хрустом протыкают притоптанный снег. Туркина ясно помнит: либо ты, либо тебя. И сейчас, идя навстречу Зайнулину под аккомпанемент детского смеха, она выбирает первый вариант.       — Николай Алиханович, добрый вечер, — голос Ани льется патокой, приторной и липкой, как дешевый сироп. Она растягивает губы в улыбке, которая не затрагивает глаз — те остаются ледяными, как замерзшая гладь пруда. Мужчина замирает, его рука, только что уверенно толкавшая качели, каменеет на холодном металле. Он хмурится, и между его густых бровей залегает глубокая складка. Взгляд сканирует Аню, как рентген. — Меня зовут Туркина Анна, я жена Валеры Турбо.       Зайнулин не вздрагивает, но Аня видит, как желваки на его лице едва заметно перекатываются. Он медленно тормозит качели, гася инерцию детской радости. Когда сиденье замирает, он подхватывает дочь, которая смотрит на отца с непониманием.       — Я уже всё сказал тому адвокату, — отрезает он. Опустив девочку на снег, он мягко подталкивает ее в сторону дома. — Беги, родная. Нам с тетей нужно поговорить. «Тетя». Ей всего семнадцать. Внутри еще живет девчонка, которая сама недавно заплетала косички. Неужели этот город, страх и вечная борьба так вытравили из нее юность, что она выглядит уставшей женщиной неопределенного возраста? Туркина поджимает губы.       — Николай Алиханович, возможно, адвокат был слишком… формален и не донес до вас суть, — продолжает Аня, когда девочка, припрыгивая, отбегает в сторону.       Боковым зрением она видит, как малышка притормаживает возле машин. Зайнулин тоже замечает. Его дочь стоит прямо перед Вахитом, который, присев на корточки, протягивает ей горсть конфет. Добряк, блять.       — Лиза! — голос Зайнулина срывается на крик.       — Лучше не кричите, Николай Алиханович, — вкрадчиво произносит Аня. — Соседи народ бдительный, еще не то подумают. Вам, как уважаемому человеку, лишние слухи ни к чему. Зачем портить такую безупречную репутацию?       Это выходит у нее так невинно и одновременно лживо, что у самой внутри все переворачивается. Она учится бить по больному, не моргая.       — Ты кто вообще такая, чтоб стоять мне тут и затирать что-нибудь? — рычит он, оборачиваясь к Ане.       — Вы, кажется, не расслышали, — Аня позволяет себе едва заметную, победную ухмылку. — Я Анна, жена Валеры Турбо. И у вас есть долг перед моим мужем, который вы в полном объеме можете закрыть. Разве не прелесть, когда старые счета оплачиваются?       Зайнулин хмыкает, качая головой.       — Дожил, бляха… — шепчет он себе под нос, но Аня ловит каждое слово. Он не сводит глаз с дочери, которая уже разворачивает вторую конфету. Лиза смеется, что-то лепеча Вахиту, и эта сцена выглядит как кадр из кошмарного сна. Зайнулин нервно жует губу, его пальцы в кожаных перчатках сжимаются в кулаки. — Анна, мне Турбо помочь нечем, — говорит он уже тише. — Его не за украденную булку хлеба судят. Там статьи за кровь.       — Я прекрасно знаю, за что его судят, — отбивает она, чеканя каждое слово. — И сколько требует прокурор, я тоже помню. В ваших же интересах сделать так, чтобы вместо восьми лет Валере дали пять… а в идеале — условный срок. Вы ведь знаете, как сделать так, чтобы весы правосудия качнулись в нужную нам сторону.       — Этого не будет! — Зайнулин рубит воздух рукой. — Я видел дело. Там все зацементировано. Я могу только посочувствовать.       Аня смотрит на него в упор. Она знает, что за «сочувствие» не покупают свободу. А вот за страх — вполне.       — Сочувствовать будут вам, Николай Алиханович, и вашей жене, если вы меня сейчас не услышите, — голос Ани внезапно теряет всякую окраску, становясь сухим и безжизненным. — Нет ведь ничего хуже, чем родителю хоронить свое дитя, верно?       Слова падают тяжелыми камнями. Зайнулин замирает, и кажется, будто само время вокруг него кристаллизуется. Лицо бледнеет, становясь серым, под стать бетонным стенам. Он медленно поворачивает голову в сторону машин, где его маленькая Лиза, радостно пританцовывая, тянется за очередной яркой сладостью в руках Вахита.       Турбо был прав: у таких людей, как Зайнулин, броня крепка везде, кроме одного-единственного места — собственного дома. Ане до последнего не хотелось вплетать в эту грязь ребенка. Но этот хмырь сам заставил вытащить козырь, упорно прикрываясь законом. У Туркиной не осталось времени на моральные терзания.       — Муженек так дела решать научил? — выдавливает Зайнулин сквозь зубы. Он смотрит на Аню.       Бинго. Прямое попадание.       — Муж и жена — одна Сатана, — отвечает она, и в глазах на мгновение вспыхивает тот же безумный, стальной огонь, который она так часто видела у Турбо. В этот момент она сама верит в каждое свое слово. Между ними все меньше разницы.       Николай Алиханович тяжело, с хрипом вздыхает. Его плечи опускаются, будто на них накинули невидимую цепь. Он долго смотрит на дочь.       — Я поговорю с одним человеком, — наконец произносит он. — Но ничего не обещаю.       — Вы поговорите, конечно! — Аня снова меняет маску, «включая» дружелюбную улыбку. — Только поговорите так, чтобы был результат, Николай Алиханович. Нам ведь не нужны пустые слова, правда? — она делает шаг назад, поправляя шубу. — Иначе в следующий раз мальчики приедут требовать долг уже одни, — бросает она напоследок, кивая в сторону Сутулого и Зимы. — А они, в отличие от меня, не любят долгих разговоров.       Развернувшись на каблуках, Аня направляется к «Крузаку». Она ощущает на спине тяжелый, полный ненависти взгляд, но это не пугает.       — Поехали! — командует она, захлопывая дверь машины.

***

      Да.       Слово короткое, почти беззвучное, но оно почему-то скребет, как ноготь по стеклу. Оно не звучит как согласие или выбор. Оно звучит как приговор, зачитанный самой себе. Света стоит в белом платье, расшитом пайетками, которые ловят свет ламп под потолком. Ткань тяжелая, непривычная, давит на плечи. Хочется стянуть ее, сорвать, выбежать на улицу в чем есть, но Света стоит. Потому что уже поздно. Глаза щиплет от слез, но она их не вытирает.       Регистраторша говорит заученный текст мягким, теплым голосом, ведь все происходящее — праздник. Слова текут мимо Светы, не задерживаясь. Они не цепляются, не имеют веса. Все как сквозь воду.       Паша стоит справа и улыбается. Улыбка у него ровная, уверенная, почти спокойная. Как у человека, который получает именно то, что хотел. Он не нервничает, у него не дрожат руки, и он не сомневается. Света думает, что в этом и есть вся разница.       В зале шумно. Гул голосов, перешептывания, чужие смешки. Пацаны переглядываются, кто-то уже скучает, кто-то оценивает платье, кто-то просто ждет банкета. Родственники напряженные и неловкие. Никто не знает, как себя вести на такой свадьбе. У Бессмертного родных нет. Все его — мертвы. Мать Светы стоит чуть в стороне. На ней черное платье, как будто она пришла не на свадьбу, а на похороны. И, может быть, в каком-то смысле так и есть. Лицо у неё серое, как выцветшая ткань. Она не плачет, во взгляде нет ни радости, ни злости, а только усталость и что-то похожее на смирение. Как будто она уже все поняла и перестала бороться. Отец смотрит иначе. Тяжело, грузно, оценивающе. Как будто взвешивает выбор дочери и находит его недостаточно крепким и разумным. Но молчит, потому что тоже понимает: говорить уже нечего. На Пашу они не обращают внимания вовсе. Будто его здесь нет или если не смотреть, то он исчезнет.       Свидетельницы нет. Формально — есть какая-то девчонка с ярким макияжем. Она улыбается, кивает, делает все как надо, но Света ее не запоминает. Потому что должна быть другая. И от этого пустота рядом ощущается почти физически.       Банкетный зал выглядит даже красиво. Шарики под потолком, цветы на столах, скатерти без пятен — все старательно, аккуратно, празднично. Столы расставлены буквой «П», как положено, ломятся от еды и бутылок. Изобилие, которое не радует. Света пьет шампанское быстрее, чем следовало бы. Первый бокал — чтобы не дрожали руки. Второй — чтобы не думать. Третий — чтобы перестать чувствовать. Но тело не подчиняется. Ее все равно трясет изнутри, мелко, противно, как от холода, которого нет.       Музыка орет из колонок. Голос певицы звонкий, приторный. Кто-то уже танцует неуклюже, кто-то чокается каждые пять минут, повторяя заученную истину про короткие перерывы между первой и второй. Света думает, что здесь вообще нет перерывов. Все слилось в один длинный, липкий момент, из которого невозможно выйти.       Анастасия Федоровна постоянно бегает на улицу. Она говорит, что в зале душно, но дело не в воздухе. Просто там, снаружи, можно хотя бы на минуту сделать вид, что ничего этого нет. Родители уходят рано. Говорят правильные слова — добрые, аккуратные. Желают счастья, здоровья, еще чего-то, что не имеет никакого отношения к реальности. Потом ссылаются на самочувствие и прощаются.       Света делает еще один глоток шампанского и думает, что, возможно, она тоже хотела бы уйти. Но в отличие от них — ей некуда.       Паша долго за столом не сидит. Его тянет к своим — туда, где проще дышать, где все понятно и привычно. Он встает, не оглядываясь, кивает кому-то из пацанов, и те сразу подступают, как по негласному сигналу. Смех, хлопки по плечу, короткие фразы — все быстро, без лишних слов. Они выходят на улицу курить. Там холодно, воздух сырой, но живой. Дверь за ними захлопывается, отрезая музыку. Света видит их через окно. Паша стоит чуть в стороне, но центр все равно он. Слушает, иногда кивает, бросает пару слов. Кто-то ухмыляется, кто-то сплевывает в сторону. Паша делает последнюю затяжку, тушит сигарету о стену.       Света за это время почти не встает из-за стола. Бокал в руке уже не четвертый и не пятый. Шампанское теплое, выдохшееся, но ей все равно. Оно уже не дает легкости — только притупляет края, делает все чуть менее острым. Она смотрит на людей, но не видит их. Лица плывут, смешиваются. Смех звучит как через стену. Иногда кто-то к ней наклоняется, что-то говорит — она кивает, улыбается, отвечает, даже не запоминая слов. Это происходит автоматически. Возвращение мужа замечает не сразу. Только когда он подходит ближе, кладет руку ей на плечо — тяжелую, теплую, уверенную.       — Пойдем, солнышко, — говорит он.       Музыка меняется. Медленная, тянущаяся, почти липкая мелодия. Гости хлопают и свистят.       — Молодые! — доносится из толпы.       Света встает. Ноги слушаются, но будто чужие. Они выходят в центр зала. Паша обнимает за талию, притягивает ближе. Держит аккуратно, даже бережно — как будто действительно боится причинить боль. В этом прикосновении нет грубости. И это почему-то пугает сильнее. Света кладет руки ему на плечи. Смотрит не в глаза — куда-то мимо, в район воротника, в линию подбородка. Они двигаются медленно, как в кино.       Света замечает, как на них смотрят. Она чуть улыбается и ближе прижимается. И вдруг ловит себя на том, что делает это не через силу. Паша наклоняется чуть ниже и целует аккуратно, без нажима. И Света отвечает.       Но как только музыка обрывается, всё рушится. Она замирает. Руки остаются на мужских плечах на долю секунды дольше, чем нужно, после чего она отстраняется.       Пацаны подходят почти сразу.       — Ну, брат, поздравляем!       — Красивая у тебя, а!       — Держи, чтоб не сбежала!       Кто-то жмет Паше руку, кто-то хлопает по спине, кто-то кивает Свете, разглядывая ее без стеснения, с ленивым интересом. Паша отвечает коротко, уверенно, с той же спокойной улыбкой. Он на своем месте, Света стоит рядом. Ее поздравляют тоже, как приложение, как часть картинки.       — Счастья вам, — говорит кто-то.       — Береги его, — усмехается другой.       Она улыбается. Но внутри — пусто. И чем больше вокруг шума, смеха, голосов, тем сильнее это ощущение. Как будто она стоит не среди людей, а внутри стеклянного колпака. И все, что происходит, — уже не про нее.       Света сбегает почти на вдохе — слова тетки еще висят в воздухе липким сиропом, а она уже выныривает из зала. Ей нужно выйти. Срочно… сейчас же! Иначе сердце начнет биться не в груди, а где-то в горле, болезненно и с надрывом, как будто его пытаются вытащить наружу руками.       Туалет оказывается крошечным. Голубая плитка на стенах и полу холодная, больничная. Свет лампы режет глаза, делая все слишком резким. На умывальниках — серые разводы, засохшие капли. Место, в котором никто не задерживается дольше, чем нужно.       И здесь уже кто-то есть.       Первое, что бьет в нос, — запах. Сладковато-горький — конопля. Он заполняет пространство. От этого аромата у Светы внутри что-то вздрагивает — не воспоминание даже, а тень, как отголосок боли, которую она когда-то пережила.       Черноволосая барышня стоит, прислонившись к стене. Она курит медленно, никуда не спешит. Дым обвивает ее лицо, как вуаль, делая черты мягче, загадочнее. Пол под ногами превращается в лед, и холод поднимается вверх к коленям, к животу, к груди.       Света отходит чуть в сторону, почти к двери кабинки. Достает сигарету, украденную у мужа. Зажигалка щелкает слишком громко в тишине. Огонек на секунду освещает напряженные пальцы. Она затягивается. Табачный дым резкий, привычный и почти безопасный. А рядом — другой запах. Конопля пахнет… чертовски хорошо. Предательски хорошо. Как что-то, что обещает тишину внутри головы. Как дверь, за которой можно спрятаться от себя.       Девчонка в короткой юбке. Серебряная блузка ловит свет и отбрасывает его обратно. Каблуки — не меньше десяти сантиметров, лицо… до боли симпатичное. Такое, которому легко доверяют. Такое, которое потом трудно забыть. Одним словом — хороша.       — Заебали? — спрашивает она, приподнимая бровь, и в голосе нет ни сочувствия, ни насмешки.       Света морщит нос. Болтать с незнакомками она не привыкла. Тем более — с такими.       — Устала, — поправляет она. Это звучит приличнее.       Девчонка усмехается. Делает затяжку и выпускает дым вверх, к потолку, где он расползается.       — Хочешь расслабиться? — прямо, без обходных путей, и протягивает косяк.       Вот он.       Момент, который Света представляла сотни раз. Не конкретно этот — без туалета, без голубой плитки, без серебряной блузки. Но суть та же. Искушение. Предложение. Точка, в которой можно повернуть не туда. Будто кто-то щелкает пальцами — и перед ней не просто девушка, а что-то почти мифическое. Дьявол? Темнота, принявшая человеческий облик.       Хочет ли Света расслабиться? Господи, да. Ее тело кричит об этом. Каждая клетка ноет, просит тишины, покоя, паузы. Мечтает, чтобы мысли перестали бегать, как загнанные животные.       Хочет ли она возвращаться к наркотикам? Никогда.       Она стоит на тонком мосту над пропастью. Один шаг — и назад дороги не будет.       — Я бывшая наркоманка, — хмыкает Света.       Она делает новую затяжку. Пепел стряхивает в банку из-под кофе на полке.       — Наркоманов бывших не бывает, не знала? — ухмыляется незнакомка. — Как и алкоголиков, психопатов.       Света вдруг чувствует, как внутри что-то сжимается. Потому что, возможно, она это уже знает.       — Замечательно, — кивает Света, — но я в это говно возвращаться не хочу, — она тушит бычок. — И тебе советую бросать это дело, не до чего хорошего не доведет ведь.       — Жизнь в целом не радует, — изрекает философскую мысль девушка, поправляя волосы.       Она говорит это спокойно, без трагедии или пафоса. Света хмыкает, прислоняясь плечом к холодной плитке.       — Она никого не радует на постоянке, — отвечает Бессмертная. — Но не в косяк же заворачиваться.       — А куда еще? — девушка пожимает плечами, снова затягивается. — В работу? В мужика? В детей? В кредиты? — усмехается. — Это ж те же наркотики, только легальные. Тоже зависимость.       Света косится на косяк.       — Это не одно и то же, — тихо говорит она.       — Да ладно? — черноволосая прищуривается. — Просто у кого-то ломка от веществ, а у кого-то — от одиночества. Или от того, что его никто не любит. Или от того, что он сам себя не выносит. Химия в башке, — она стучит пальцем по лбу, — и там, и там.       Света сжимает губы. Ей не нравится, как легко та подбирается к вещам, которые она старается не трогать.       — Разница в том, что после этого, — Света кивает на косяк, — ты себя теряе…       — А ты сейчас себя нашла, да? — перебивает девушка. — Стоишь тут, трясешься. Прям пример стабильности.       Света резко выдыхает. Попадание.       — Я хочу быть нормальной, — отрезает она.       — Нормальной? — девушка тихо смеется. — Это как? Улыбаться, когда не хочется? Терпеть людей, которых ненавидишь? Ложиться в постель и думать, что вот это — жизнь? — она качает головой. — Не, если это «нормально», то я пас, — она делает шаг ближе, сокращает дистанцию. — Ты же хочешь, — говорит уже тише. — Я вижу. У тебя глаза такие…       Света отводит взгляд. Потому что да — хочет. Чтобы внутри перестало скрипеть.       — Хотеть не значит делать, — отвечает она, но звучит слабее, чем ей хотелось бы.       — Значит, ты просто мучаешь себя, — пожимает плечами девушка. — Типа «я сильная, я справлюсь». А зачем? Ради кого? Они тебе памятник поставят? Хуй. Медаль дадут — «героически страдала»?       Света усмехается, но без веселья.       — Я не хочу обратно в ту яму, — говорит она. — Там дна нет. Ты думаешь, контролируешь, а потом — все. Тебя нет.       — А сейчас ты есть? — сразу бросает в ответ незнакомка. — Или просто версия, которую можно показать людям? — Тишина на секунду становится густой. Слышно только, как капает вода из крана. Девушка протягивает косяк чуть ближе. Почти касается пальцев Светы. — Это не про «вернуться», — продолжает мягче. — Это про паузу. Ничего с тобой не случится от одного раза.       Света смотрит на руку. На тонкие пальцы, на тлеющий кончик, на дым, который будто зовет.       — Один раз — это всегда пиздеж, — тихо отвечает Бессмертная. — Я так уже делала.       — Ну тогда сделаешь по-другому, — усмехается девушка. — Люди же меняются, нет? Или ты из тех, кто верит, что все уже решено?       Света поднимает на нее взгляд.       — Я из тех, кто знает, сколько стоит «один раз». И у меня сейчас денег не хватит.       — Страшно тебе, — констатирует незнакомка.       — Да, — спокойно отвечает Света. — И это, наверное, единственное, что меня сейчас держит.       — Страх — тоже наркотик, — девушка хмыкает, делает последнюю затяжку и тушит косяк в той же банке. — Просто от него не кайфуешь.       Света слабо улыбается.       — Зато от него хотя бы не сдыхаешь.       — Спорный момент, — отвечает та и отталкивается от стены. — Некоторые всю жизнь так и проживают — на страхе. Ни живые, ни мертвые. — Она идет к двери, но на секунду останавливается рядом со Светой. — Если передумаешь — я на улице буду, — говорит уже без нажима. — Иногда лучше один раз сорваться, чем всю жизнь делать вид, что держишься.       Света молчит. Слушает, как за черноволосой закрывается дверь. И только потом замечает, как сильно у нее дрожат руки.       Еще два месяца назад Света и представить не могла, что сможет вот так — стоять на краю и не шагнуть. Тогда любое «давай расслабимся» звучало как приговор с отсрочкой. А сейчас она будто выныривает из воды и впервые за долгое время делает полный вдох.       Улыбка сама расползается по лицу. Не широкая, не показная. В груди разливается что-то непривычное — не тревога, не пустота, а гордость. Осторожная, как будто Света боится спугнуть ее резким движением.       Она справилась. Не идеально, не красиво, с дрожью в руках и с комом в горле, но успешно. И это вдруг кажется важнее всего. Голубая плитка вокруг уже не такая давящая. Запах все еще висит в воздухе, но он будто отступает, теряет силу. Или это Света становится сильнее — трудно понять.       За стеной слышатся шаги. Потом ручка резко дергается, дверь распахивается, впуская в тесное помещение кусок шумного зала — голоса, музыку, смех, который здесь звучит глухо. На пороге появляется Паша. Хмурый, собранный. Его взгляд цепляется за Свету — и лицо тут же меняется. Нежнеет, тает.       — Солнышко, тебя там все потеряли уже, — он почти мурлычет это, подходя ближе. Утыкается лицом в женскую прическу — сложную, зафиксированную лаком так, что волосы звенят от прикосновения. Кащей обнимает жену осторожно, будто боится сломать. У Светы на секунду перехватывает дыхание. — Ты чего здесь одна?       Света смотрит на него, на морщинку между бровей, на губы, руки, в которых всегда есть сила, даже когда он старается быть аккуратным. Любит ли она его? Да, очень. Эта любовь как тяжелое одеяло, под которым можно спрятаться от всего мира. Трудно ли ей с ним? Невероятно. Иногда кажется, что они говорят на разных языках, даже когда молчат. Но без Паши Света себя уже не представляет. Как будто он стал частью ее системы координат. Убери его — и все сместится, потеряет смысл.       Слова вырываются сами, прежде чем она успевает их обдумать:       — Хочу венчаться, чтоб и перед Богом быть мужем и женой.       Фраза повисает в воздухе, неожиданная даже для нее самой. Паша отстраняется. Руки его все еще на ее плечах, но он уже смотрит иначе — внимательнее, тяжелее. Лоб снова хмурится, он пытается сложить в голове то, что не складывается. Для него это звучит… странно.       — Меня не крестили, — говорит он, — да и в Бога я не верю, солнышко, — Паша смотрит прямо, без увиливаний. Он всегда честен — до грубости. — Я тебе так клянусь, мало?       Света чувствует, как внутри что-то тихо оседает.       Мало.       Это слово поднимается изнутри, четкое, как звон колокола. Не хватает его клятв. Не достаточно просто жить вместе, спать рядом, делить быт. Ей хочется чего-то другого. Чего-то, что закрепит их не только здесь, а где-то глубже. Там, где есть смысл, границы и «навсегда», которое не зависит от настроения и обстоятельств.       Но вслух она этого не произносит. Потому что знает: для Паши это прозвучит как упрек и недоверие, попытка навязать ему то, во что он не верит. Она просто смотрит на него.       — Пойдём, — просит Света тихо вместо ответа. И сама не до конца понимает, от чего именно сейчас уходит — от разговора, от себя или от той пропасти, которая вдруг на секунду показалась между ними.

***

      Конец января в Казани — это не про пушистые снежинки и романтику. Это про ледяную крошку, что летит в лицо, и пронизывающий до костей ветер, от которого не спасает даже самая теплая шуба. Аня выходит на крыльцо черного хода, и мороз тут же беспардонно лезет под подол, заставляя кожу покрыться мурашками.       У двери, прислонившись к облупленной стене, уже стоит Светка. Вид у нее — краше в гроб кладут: тушь слегка поплыла, взгляд пустой, а в пальцах зажата дымящаяся сигарета. Возле ног уже валяются два бычка, притоптанные в грязном снегу.       — Наконец-то, — Света выдыхает облако серого дыма, которое тут же уносит ветром. — Я уже третью курю, пока ты там телишься.       Аня молча достает из кармана пачку «Мальборо». Щелчок зажигалки, короткий огонек, и первая затяжка приносит тепло в грудь. Горло немного дерет, но это даже приятно — хоть какое-то чувство в этом онемевшем мире.       — Не трынди, — бросает Туркина. — Я деду клизму делала. Могла присоединиться, веселее было бы.       Светку передергивает. Она морщит нос.       — Пиздец, — выплевывает Бессмертная, нервно стряхивая пепел. — Ну, старик явно был рад, что такая молодушка-красавица на старость лет у него в жопе поковыряется. Хоть какое-то разнообразие в его тухлой жизни.       Она коротко хохочет. Смех у нее надтреснутый, неживой. Аня не смеется — внутри будто выжженное поле, где не растет ничего. Она едва заметно улыбается одними уголками губ, глядя на то, как серый дым растворяется.       — Хоть кому-то хорошо, — пожимает плечами Аня. — Как свадьба-то прошла? Ты же теперь у нас официально замужняя дама, жена.       Светка вдруг замирает. Вся напускная веселость осыпается, как дешевая побелка со стен. Она поджимает губы, превращая их в узкую бледную полоску, и смотрит куда-то поверх крыш. Молчание затягивается, становясь тяжелым и липким.       Аня внимательно наблюдает за подругой. В их случае статус «жены» — это не про белое платье и клятвы верности. Это про страх телефонных звонков по ночам и про умение держать язык за зубами, когда к тебе приходят люди в форме или с арматурой.       — А чего говорить-то? — наконец выдавливает Света, и голос ее звучит так, будто она опилок наелась. — Свадьба… Шум, гам, рожи эти пьяные. А наутро проснулась — и все то же самое. Только теперь я обязана в два раза больше, а прав у меня — в два раза меньше. Кольцо вот только мешается, за все цепляется, зараза, — она нервно крутит золотой ободок на пальце, и Аня видит, как дрожат ее руки.       Туркина затягивается последний раз, до самого фильтра, и чувствует, как внутри шевелится холодное сочувствие, которое она так старательно в себе душила. Они в одной клетке, просто прутья разного цвета. Аня выпускает последнее облако дыма и бросает бычок под ноги, раздавливая его носком сапога.       — Ладно тебе. Поздравляю, — голос Ани звучит ровно, но она говорит искренне. — Как бы там ни было, ты теперь «под крылом». Главное, чтоб крыло это тебя не придавило.       Света вскидывает голову, во взгляде вспыхивает привычная колючесть. Она всегда была как натянутая струна, а теперь, после свадьбы, кажется, готова лопнуть от любого прикосновения.       — Ты это к чему? — Света нервно поправляет воротник, пытаясь спрятаться от ветра.       — К тому, Свет, — Аня делает шаг ближе, — что Кащей — человек скользкий. Он как угорь в мутной воде: вроде в руках держишь, а он уже выскользнул и хвостом по лицу хлестнул. Ты по сторонам-то поглядывай. У таких, как он, сегодня ты — любимая женщина и королева, а завтра — балласт, который мешает. Будь осторожнее. С ним нельзя расслабляться.       Света резко дергает плечом, сбрасывая невидимое предостережение. Лицо заливает нездоровый румянец — то ли от холода, то ли от обиды.       — Это не так, — выплевывает она. Отчаянная попытка защитить свой хрупкий мирок. — Он другой со мной. Дома он обычный человек. Паша любит меня по-настоящему, — говорит быстро, почти захлебываясь словами, будто стремится убедить в этом саму себя. В глазах — та самая слепая преданность, которая в их мире обычно заканчивается либо в больничной палате, либо на кладбище.       Аня смотрит на подругу и чувствует, как к горлу подкатывает комок — не то жалости, не то брезгливости. Она не выдерживает и коротко, сухо усмехается, качая головой.       — «Любит», — повторяет Туркина, пробуя слово на вкус, как что-то испорченное. — Наивная ты, Светка. В нашем гадюшнике любовь — это просто удобный повод, чтобы кто-то тебе щи варил и алиби обеспечивал, — Аня снова лезет в карман за пачкой, понимая, что разговор зашел в тупик. Ей жаль Светку, честно жаль. Но смотреть на этот розовый туман, в котором подруга добровольно тонет, выше ее сил.       Аня не успевает закурить во второй раз — тишину разрывает визг тормозов. К самому крыльцу, поднимая снежную пыль, подлетает грязная тачка. Аня бросает быстрый взгляд на номера и внутренне подбирается. Сутулый. Дверь распахивается, и он вываливается из салона, даже не заглушив мотор. Обычно спокойный и вальяжный, сейчас он выглядит так, будто за ним гонятся все черти города: шапка набок, глаза бегают, пальцы нервно терзают замок куртки. На Светку он даже не смотрит, будто ее здесь и нет.       — Ань, на пару слов, — бросает он, тяжело дыша.       Света замирает, прижимая пальцы к губам, а Аня молча кивает и делает несколько шагов в сторону, к углу здания, где ветер свистит еще злее. Сутулый идет следом, нервно оглядываясь.       — Чего стряслось? — спрашивает Аня.       — Кащей… — Сутулый сплевывает и вытирает лоб. — Совсем берега попутал. Прикатил позавчера на Московский рынок и в кабинет к директору завалился со своими отморозками. Запугал мужика так, что тот чуть инфаркт не схватил.       — И что? Директор под нами, он платит вовремя, — Аня чувствует, как внутри начинает закипать холодная ярость.       — В том-то и дело! — Сутулый бьет кулаком по ладони. — Кащей заставил его заплатить второй раз. Трепал, что старые договоренности обнулились и теперь правила устанавливает он. Директор заикнулся было, что он с нами, так Кащей ему угрожал дыркой во лбу. Это беспредел, Ань. — Она стоит неподвижно, глядя на серое небо. Каждое слово Сутулого ложится на душу тяжелым камнем. Это не просто «скользкий человек» — это паразит, который решил, что он выше всех законов и понятий. Пока она тут пытается сохранить хоть какое-то подобие порядка, этот самозваный король ломает все, до чего может дотянуться. — Надо решать вопрос, — голос Сутулого срывается на хрип. — Пацаны на взводе. Если мы это схаваем, завтра нас вообще никто в городе в грош ставить не будет.       Аня медленно поворачивает голову и смотрит на Светку, которая все еще стоит у двери, кутаясь в пальто и наивно веря в «любовь» своего мужа. В груди у Ани разливается черная, густая ненависть. Она ненавидит Кащея за его жадность, за его тупую наглость и за ту грязь, которую он тащит за собой.       — Решим, — отрезает Аня. — Больше он на Московский не сунется. И вообще никуда.       Она разворачивается и идет обратно к крыльцу, уже не видя перед собой подруги. Для нее сейчас существует только одна цель — стереть эту довольную, скользкую ухмылку с лица Кащея раз и навсегда. Даже если ради этого придется сжечь все дотла.

***

      Аня еще раз бросает взгляд в зеркало заднего вида, поправляя выбившуюся прядь. Стрелки выведены идеально, губы покрыты кроваво-красной помадой. Боевой раскрас. Волосы лежат волосок к волоску, блестящие и холодные, как шелк. Она потратила на укладку чертову уйму времени, но оно того стоило.       Черный «Крузак» плавно тормозит у входа в качалку. Пацаны, ошивающиеся на крыльце, худосочные, в заношенных олимпийках, с сигаретами в зубах, тут же глядят. Для них такая тачка — это как инопланетный корабль, а баба за рулем — вообще за гранью понимания. Аня чувствует их внимание: липкое, полное похоти. Она знает эту породу. Умеет отличать простое «быдло-любопытство» от уважения. Сейчас здесь только первое, и это забавляет.       Она выходит из машины, и звук кожаных сапог по разбитому асфальту звучит как выстрел. Сумка на плече кажется непривычно тяжелой. Там, на самом дне, под косметичкой и кошельком, лежит вороненая сталь — пистолет Валеры. То, что менты не перерыли квартиру обыском, Аня иначе как божьим провидением не называет. Тяжесть металла в сумке придает ей какую-то извращенную уверенность.       В качалке воняет так, что хочется немедленно выйти и прополоскать горло спиртом. Смесь застарелого пота, плесени и железа. С потолка капает, в углах — облупившаяся краска. На ринге двое пацанов мутузят друг другу по рукам, кто-то в углу с кряхтением тягает ржавую гирю. Аня идет мимо них, даже не поворачивая головы.       Она доходит до каморки Паши. Стучать? Перетопчется. Аня толкает дверь, и та со скрипом распахивается, являя миру «картину Репина». В нос шибает резкий запах секса. Кащей, этот облезлый упырь, стоит со спущенными до колен штанами и ритмично вбивается в какую-то блондинку. Девка прижата к стене мужской рукой, лицо у нее почти синее, волосы мокрые липнут ко лбу. Она не стонет, а хрипит, глядя в пространство остекленевшими глазами. Зрелище настолько мерзкое, что у Ани на мгновение сводит желудок. Но она не отворачивается. Наоборот, опирается плечом о косяк, и на ее холеном лице расцветает самая ядовитая ухмылка из возможных.       — Вот так шоу, Пашенька, — голос Ани звучит до безобразия издевательски. — Аншлаг, я смотрю. Билеты в кассе еще остались?       Кащей дергается, как от удара током. В глазах на секунду вспыхивает чистый, незамутненный испуг, который тут же сменяется яростью. Он в суматохе начинает натягивать штаны. Девку выпихивает из комнатушки, как мешок с мусором. Та едва не влетает в Аню, падает на пол, судорожно пытаясь прикрыть грудь кофтой.       — Выведите ее нахуй! Кому сказал?! — орет Кащей пацанам. Он наконец застегивает ремень, одергивает жилетку и поворачивается к Ане. Лицо красное, глаза горят недобрым огнем. — Хули надо, Туркина? — гавкает он, делая шаг вперед и пытаясь задавить ростом. — Ты границы не путай. За такие заходы можно и по роже отхватить.       Аня смотрит Паше в глаза, и в них только отвращение, как при виде раздавленного таракана.       — Вот как, — Аня хмыкает.       Она обходит Бессмертного, стараясь не касаться его — брезгливость прошибает до костей. Воздух в комнате спертый, тяжелый, пропитанный запахом перегара, кислятиной и чем-то острым, химическим. На колченогом столике в углу — живописный натюрморт: пара пустых бутылок из-под водки, заветренный кусок хлеба и тонкая дорожка белого порошка, небрежно размазанная по темному дереву. Конченый наркоман.       Аня по-хозяйски присаживается в кресло. Оно жалобно скрипит под женским весом. Сумку она кладет на колени, придерживая сверху ладонью. Пальцы через тонкую подкладку чувствуют твердый, холодный контур рукоятки.       — Ты б прикусил язык, Паша, — ровным, почти ласковым тоном произносит она, глядя, как он нервно дергает плечом. — Тебе со мной ругаться теперь не просто вредно, а чертовски опасно.       Кащей делает шаг назад и рывком закрывает дверь. Гулкий стук дерева о косяк отдается в ушах. Щеколда остается незапертой, просто висит, подрагивая. Это хорошо. Если придется уходить быстро — преград не будет. Паша замирает напротив, скрестив руки на груди.       — Слышь, ты че там о себе уже надумала? Корону на голову прибила? — он цедит слова сквозь зубы, подаваясь вперед. — Ты кто вообще такая, чтоб ко мне так заходить?       Аня только глазами хлопает — красиво, медленно, глядя на него как на неразумное дитя. Спокойствие всегда раздражает сильнее, чем любая истерика.       — Я — жена Валеры Турбо, — отчеканивает она.       — Ой, испугала ежа голой жопой! — Кащей театрально всплескивает руками и кривится, обнажая желтоватые зубы. — Вот и иди, жди муженька, пока он там баланду хлебает. Пыль с полок вытирай, а не пальцы веером мне здесь гни.       — Он хорошо питается, — Аня врет так виртуозно, что сама почти верит. — Связи и деньги, Пашенька, творят настоящие чудеса даже за решеткой. Но хватит этой лирики, у меня нет времени слушать твой бред. Ты бабки с Яши взял? Взял. А Яша под нами ходит. Так что будь добр, верни чужое. По-хорошему прошу.       Кащей на мгновение замирает, переваривая услышанное, а затем натурально хохочет. Смех заполняет тесное пространство каморки. Он откидывает голову назад, и Аня видит пульсирующую венку на его шее.       — Ага, разбежался! Прямо сейчас сейф вскрою и в конвертик положу! — он резко замолкает и наклоняется к ней так близко, что Аня чувствует запах его смрадного дыхания. — Ты упала, что ли, Туркина? Совсем котелок под начесом не варит? — Он тянется к столу, кончиками пальцев задевая рассыпанный порошок, и в глазах вспыхивает нездоровый, лихорадочный блеск. Из-за двери доносятся приглушенные звуки ударов по груше и чей-то мат. — Ты берега попутала, Туркина, — шипит Паша, и слюна брызжет ей в лицо. — Какая-то телка, случайная подстилка, будет мне указывать, что делать? Ты в зеркало посмотри: ты здесь только потому, что Валерка тебя в загс сводил. Без него ты — пустое место, ноль. Иди губы крась, пока я добрый.       Аня не шевелится. Она чувствует, как внутри все закипает, превращаясь в холодный, кристально чистый гнев. Она медленно переводит взгляд с его лица на кучку порошка на столе.       — Ты бы о своем «добре» помалкивал, Паша, — голос ее падает до ледяного шепота. Аня на ноги поднимается. Стоят чуть ли не вплотную. — Ты на себя посмотри. Ты же не человек уже. И Светку ты за собой в эту яму тащишь. Ты ж ее на всю ту дрянь и посадил. Чтобы она не видела, какое ты ничтожество?       Воздух в каморке будто выкачали насосом. Лицо Кащея из красного становится землисто-серым. Секундная тишина — и вдруг воздух рассекает свистящий звук.       Удар приходится наотмашь, тяжелым кулаком. Аня не успевает даже вскрикнуть — голова дергается в сторону, в глазах взрываются тысячи искр, а тело по инерции летит на грязный пол. Она больно ударяется плечом о ножку стола, и из горла все-таки вырывается невольный крик боли.       Дверь каморки распахивается. На пороге возникают пацаны — встревоженные, привлеченные шумом и женским криком.       — Кащей, че там?.. — начинает один из них, замирая при виде Ани на полу.       Она приподнимается на локтях, волосы в беспорядке закрывают лицо, но взгляд, который она бросает на парней, заставляет их прирасти к месту.       — Пошли вон! — хрипло, но властно приказывает она, перекрывая попытку Кащея что-то рявкнуть. — Пошли вон, я сказала! Дверь закрыли с той стороны!       Пацаны переглядываются. Они медленно пятятся, и замок щелкает.       Это уже не бизнес. Это что-то глубоко личное, почти семейное. Аня медленно, превозмогая звон в ушах, поднимается на ноги. Она поправляется, откидывает волосы назад. По подбородку, пачкая воротник шубы, ручьем стекает кровь. Нижняя губа лопнута и на глазах начинает распухать. Аня слизывает соленую влагу и смотрит на Кащея, который тяжело дышит, сжимая и разжимая кулаки.       — Соловьеву ты так же бьешь, когда она говорит то, что тебе не нравится? — тихо спрашивает она, глядя на него.       — Я ее учу, — огрызается Бессмертный, хотя в голосе проскальзывает тень неуверенности. — А тебе пизданул, чтоб знала, когда рот закрывать. Ты кто вообще такая? Со шлюхой обычной я еще беседы не вел. Пошла нахуй отсюда, пока живая.       Аня делает шаг к нему.       — Я законная жена, понял? — она выделяет каждое слово. — И ты будешь вести со мной беседы. Сам или с помощью других, мне плевать. Но запомни, Кащей… Узнаю, что ты пришел на наши рынки, застрелю лично. И повод у меня теперь есть.       Она разворачивается и идет к выходу. Спина прямая, походка твердая, несмотря на то, что мир перед глазами немного качается. Она выходит из каморки, проходит мимо замерших пацанов, не вытирая кровь. Пусть видят. Пусть знают, что их «король» — просто слабый наркоман, который может воевать только с женщинами.       Сев в машину, она прижимает к ране платок. Руки начинают мелко дрожать — запоздалая реакция. Но на губах, помимо крови, играет торжествующая, пугающая улыбка. Валера будет в ярости. И этот гнев станет последним гвоздем в крышку гроба Кащея. «Крузак» несется по вечерним улицам, а Аня почти не чувствует дороги. Она паркуется у подъезда, поднимается в пустую квартиру и, даже не снимая обуви, проходит к зеркалу в спальне. Вид жуткий. Опухшая губа, багровая дорожка подсохшей крови на подбородке, шальной блеск в глазах. Она не станет плакать. Слезы — это для слабых, а Анна Туркина сегодня окончательно вытравила из себя остатки слабости.       Она шагает к телефону и набирает номер.       — Вахит? — голос прозвучал глухо из-за разбитой губы.       — Ань? Ты чего так поздно? — Зима на том конце провода мгновенно напрягается. — Случилось чего?       — Приезжай ко мне. Прямо сейчас. Возьмешь деньги, отвезешь Яше. Нужно закрыть этот вопрос сегодня.       — С Кащея вытрясла? — в голосе Вахита слышится неприкрытое удивление.       — Неважно. Будь у меня через двадцать минут.       — Понял, выезжаю.       Аня кладет трубку. Она возвращается в спальню, отодвигает тяжелую прикроватную тумбу и достает из тайника пачку купюр, перетянутую резинкой. Это сбережения, заначка на самый черный день. Вытаскивает ровно три тысячи рублей. В гостиной находит чистый конверт и прячет сумму в него. Руки уже не дрожат. Туркина знает, что делает. Возвращая Яше деньги, она покупает не только лояльность. Заклеивает конверт и бросает его на журнальный столик. Рядом с ним на полированную поверхность падает капля крови — рана на губе снова начинает подтекать. Аня вытирает ее тыльной стороной ладони и смотрит в сторону окна. Город уже спит.       Паша думает, что он победил, что ударил «бабу», припугнул и оставил деньги себе. Он и не догадывается, что этот удар — его приговор. Сегодня он получил последний подарок от семьи Туркиных. Больше Аня не будет просить, не будет убеждать и не будет приходить в его вонючую каморку. Следующая их встреча будет короткой.