IX

Тэхен приходил к ней каждый день. До момента, пока она не очнулась и не впилась глазами в его лицо. До того самого утра, когда её мутный взгляд нашёл его злобные глаза. Он приходил, чтобы тонуть в постоянстве повторяющихся будней. Парень садился на стул, облокачивался локтями о колени, складывал ладони вместе и смотрел. Часами. Почти не моргая. Смотрел на ее отсутствующее присутствие и просто ждал. Эта чужая, никчёмная, разрушившая его девчонка продолжает жить, не позволяя ему делать все то, к чему он так привык. Он рвался всеми внутренними механизмами в ее личное пространство и не мог сделать ровным счетом ничего. И эта мысль бесила его. Он вставал, начинал ходить по палате, разглядывая каждый угол комнаты, которую успел выучить наизусть. — Я хотел бы, чтобы ты сдохла, — бросает он в тишину, не останавливаясь. Голос жёсткий, лишенный эмоций. — Я каждый день думал об этом. Юноша останавливается, смотря в пустоту какое-то время, будто прислушиваясь к себе. К тому, что он сказал. Поворачивается к ней, будто проверяя, слышит ли она его. Впивается взглядом в её бледное, безмятежное лицо, и ненавидит это загробное спокойствие. Бредет к ней неспешно. Спешить и правда больше некуда им обоим. Он подходит к койке, выставленной почти посередине, словно какая-то музейная реликвия обвешанная датчиками и пластиком. Разглядывает ее, запакованную в нити, которые качают в нее дозы лекарств. Смотрит. Разглядывает детально столь непохожую на себя девочку. Она почти неживая. Не мертвая. Болтается где-то между. Он нависает над её неподвижным телом, сжимая металлический поручень койки так, что слышен скрип. Его дыхание сбивается и запечатывается на поверхности тяжело вдумывающейся груди. Он будто сейчас задохнется в бессилии. А ей все равно. Она лежит и потешается над ним всем своим видом. Он уверен. — Ты даже не представляешь, как я тебя ненавижу. — говорит и крошится от собственных слов, даря ей такой выразительный шепот. — Ты никто. Ты хуже, чем никто. Ты сраное доказательство того, что вся моя жизнь была фальшивкой. — облизывает сухие губы, ищет слова на поверхности ее неподвижных глаз, тупит взгляд, боясь того, что она посмотрит, а он должен договорить. — Что мамины слёзы, её сломанная судьба, её боль, ее гибель связанны именно с тобой. Она не видит его агонии. Не видит, что делает с ним собственное признание. Она никогда не понимала, всегда терпела линчевание и издевательства, с этим извечным вопросом на своем лице. Всегда будто хотела спросить. Почему За что Зачем Он уверен, она понимала, но выбирала строить из себя жертву. Такую же жертву обстоятельств как и он сам. Его даже это бесило. Их похожесть. То какой слабой она была в моменты разрушения. Какой жалкой она была, сжимая губы и опуская глаза после каждого оскорбления. Никогда не смотрела в его пустые зрачки больше двух секунд. Никчемная. Нужная. Слабая. Красивая. Омерзительная. Трепетная. И в этом было его спасение. А и его нет. Есть только угрюмая тишина, нарушаемая ровным ритмом ее сердца. — Ты слышишь меня? — шипит он, наклоняясь ещё ближе, катастрофически пытаясь достучаться до безжизненного умиротворения. — Ты хоть понимаешь, что я чувствую, когда смотрю на тебя? Она никогда не понимала. Всегда выламывала его самообладание своими этими сраными, большими глазами. — Я каждый день желал тебе смерти. Он зажмуривается на секунду, пытаясь собрать себя заново. Собирать нечего. Она почти умерла. Он уже умер. Там, в той ванной. С маминым телом на собственных руках. — И при этом, — голос ломается и звенит в пустоте болезненным шёпотом, — я каждый блядский день прихожу сюда, чтобы убедиться, что ты ещё мучаешься. — Его глаза наливаются злобой. Причудливой. Искрящейся и мокрой. Будто и говорить нет сил все это. Будто и не хочет, но обязан. — И мучаешь меня. Слова ложились нелогично, ежились в груди Тэхена словно тоска, которая только разрасталась от ее такого вида. Она молчала всегда, но теперь молчит иначе. Так, что его ломает и изнуряет. Его тошнило от ее беспомощности тогда. А теперь тошнит от себя. Сейчас. Когда он таращится на ее немое безразличие и ждет чего-то. Пальцы вцепились в поручни сильнее. До скрежета. — Ты не имеешь права умирать, — шипит ей прямо практически в лицо. — Потому что я так решил. Тэхен страдальчески скалится. Как полоумный. Как псих, которого лишили триггера. Как убийца, которому не дают убить. Тэхена ломает. Она. Ее присутствие. Ее абсолютная отстраненность. — Я тебя из-под земли достану, — голос почти дрожит и осыпается на ее облик осколками растопленного льда. — Слышишь меня? Он никогда не был таким искренним с ней. Он всегда говорил на половину. всегда показывал минимум эмоционального диапазона. И когда его окончательно раскатало - она не видит этого. — Я приду завтра, — прошептал в пустоту ее вечного сна, печально разглядывая детали катастрофы, которая отразилась на ее лице свежими синяками. — И послезавтра. И после-послезавтра. Я буду приходить, пока ты не откроешь глаза или пока меня самого не унесут отсюда ногами вперёд. И он отталкивается. Резко разрывает столь близкий контакт с ней, запираясь на замок. Зарывается длинными пальцами в волосы. Глядит. Так устало и разбито, уводя свои ноги подальше. Завтра наступило быстрее чем ему хотелось. Он пришел как и обещал. Пришел и молчал. Медленно сел на стул, который будто бы уже выучил его форму и радостно принимал посетителя в свои неудобные объятия. Откинулся на спинку, уставился в пространство перед собой и замер. В его лике витала обреченность. Он абсолютно пустой. Будто холодный. А она статуя, живая и теплая. На том же месте, в той же позе. С тем же неподвижным лицом. После его вчерашних слов по комнате будто летал пепел. Это была его выгоревшая душа. Она еще догорала и сыпалась к ее телу безмолвным прошением. Тэхен никогда не просит. Поэтому молчит. Сегодня он не мог смотреть на нее. Он будто понимал новые сигналы тела. Оно говорило ему о новых эмоциях. О стыде. Ему впервые в жизни стыдно. Он приходил до этого ее громко ненавидеть, а теперь сидит и молча просит. Проснись. Она не слушает. Впервые в жизни не делает так как он требует. А потом он прийдет уже под вечер. Полупьяный. Полутрезвый. Полуживой. От него воняло дорогущим виски и элитными сигаретами, которые он начал скуривать без остановки. Облокотился на косяк закинутой небрежно рукой, и нашел ее своими воспаленными глазами там, где она и была. Сегодня он в бешенстве. Будто поругался с ней и все равно притащился сюда вытряхивать из ее жалкого тела последние капли света. Его так бесило что она больше не просит, не плачет, не боится, не умоляет. А он так хотел, чтобы она умоляла. Он так хотел бы чувствовать под пальцами ее пульсирующий страх на шее. Ее ровное дыхание под прессом аппаратов, будто личное издевательство над ним. Ее неподвижность - ликование. Ее закрытые веки - наслаждением его личного фиаско. Его вело. Не от дозы алкоголя. Шатало от усталости, которая хранилась под кожей, не давая спать. Он размашисто прошел в палату, плечом встречаясь со стеной около ее кровати. Подходить ближе нельзя. Либо он вырвет все эти трубки и иглы из нее, лишит ее жизни сам, потому-что она упрямо хваталась за эту соломинку. И этого, блять, так недостаточно. Он хмыкает сам себе. Будто шутку вспомнил, потупив взгляд. Так ведь легче. Не смотреть на нее в разы легче. Он почти уверен, что то, что он чувствует - не облегчение. Нет. Видя ее такой, он чувствует что-то другое. До одури пугающее. То, что он пытается затопить алкоголем. — Заметила, как измывается над нами жизнь? — спросил совсем негромко, будто боялся что она услышит как он разбит. И улыбнулся сам себе криво и почти горько. — Твоя мать померла, — сказал проглатывая слова, чтобы они не успели причинить существенный урон. — Моя тоже. И только папаша в шоколаде. Глаза, блуждающие в темноте больничного хаоса наткнулись на силуэт, который ему приходит в те недолгие часы попыток уснуть. — Не справедливо, правда? Гробовое молчание. И монотонный писк, по которому соскучился за сутки. И шаркающий и шатающийся уход, чтобы прийти снова за своей дозой ненависти. На следующий день он пришел раньше обычного. Вошел вихрем в ее больничное постоянство. Нашел свое закономерное место в ее обители, закинул ногу на ногу, откинулся на спинку стула, сложил руки в замок. Пустой взгляд в потолок, в стену, на монитор ее жизнедеятельности. Куда угодно, только не на неё. — Чонгук на меня зыркает, — наконец сказал парень будто вспоминая или вертя в сознании чужой взгляд. — Вижу эту его мину, и почти уверен, что он считает меня виноватым. Что это я тебя под эту машину толкнул. Усмехнулся. Будто сказал полнейшую чушь. Будто против воли пришел жаловаться ей и она пойдет и всем скажет как ни не правы, когда кидают укор в его сторону. — Идиот. Тэхен слегка сщурился, будто пробовал на вкус то, что только что произнес. Теперь Тэхен ненавидел всех вокруг. будто та ненависть к ней трансформировалась и разрослась в разы, накрывая все окружение чугунным колпаком. — Тебе лучше бы поскорее открыть свои сраные глаза, — глаза упали на койку, нашли то, от чего бежали все дни до этого. — Бедный Хосок скоро сломается. ему приходится терпеть за вас двоих. Тэхену неуютно от того что говоря все это не происходит ровным счетом ничего. Он начинает успокаивающе, опасливо, гневливо сдавливать пальцы между собой. Ничего не может сделать, кроме как причинять себе существенный дискомфорт. Пальцы сначала краснеют и покрываются пятнами, а потом и вовсе белеют. Тэхен ждет, но не понятно чего. Все на своих местах как и вчера. Кровать, трубки, мониторы, капельницы. И она. Там где и была уже две недели. — Вчера его рюкзак улетел в мусорку. — тихо проговорил парень, будто не рассказывал ничего необычного или ужасного. — Во вторник он пил из унитаза. — продолжает, высверливая дыру в неподвижном теле. — В понедельник его отпиздил Джэвон. Тэхен вдруг замолкает, опустив глаза в гнетущую тишину. Задумался глубоко и на долго. И в этом полумраке, в этом зудящем вихре мыслей, его лицо казалось даже прекрасным. Потому что сам он казался сломленным. Уничтоженным и забытым. — Тебя привезли в пятницу. — прошептал почти неслышно, впиваясь ногтями в свое же мясо. — Я теперь ненавижу пятницу. — тоска впилась в ее тело прямым и одновременно тяжелым взором. Казалось что Тэхен по-настоящему страдает только сейчас. — Я тебя проебал в ту пятницу, — и лицо его красивое, покрытое только дозой ненависти и отвращения, кукожится в печали. В каких-то неправильных муках. — Стоило позволить себе слабость, я проебываю тебя тут же. Я все проебываю. Тэхен не говорил больше. Ничего. Не на следующий день, не через день. Не через неделю. Он молчал, когда приходили мед работники, он молчал когда врачи делали какие-то пометки в своих бумажках, с умным видом. Он молчал, когда отец раз в неделю заходил в палату, смотря на ее живой труп и улетучивался на свои пиздецки важные встречи. Он молчал в школе, он молчал в столовой, ковыряя еду и не обращая внимания как измываются над очередной жертвой. Он молчал дома, ужиная в одиночестве, практически не притрагиваясь к еде. Он молчал, даже когда с отстраненным видом застегивал брюки в каморке на третьем этаже школы, после пресного оргазма в глотку девки из параллельного класса, возвращалась пустота. Она проглотила сперму, облизывала губы, глазея на него с надеждой. А ему мерзко от этого. От нее, от себя. Он даже имени ее не запомнил. Излился в чужое горло, и стало чуточку легче. Или не стало. Он вышел, не сказав ни слова больше, перебирая ногами к привычной пустоте. Пустота, в которой он сидел молча, не гворя ни слова. Только слушая пресс ивл и писк ее мониторов. Он возвращался всегда. И отдавал душу на съедение этой пустоте и ожиданию. Лица и силуэты людей казались даже смазанными. Уничтоженными. Неживыми. Он сам не живой. Сегодня он залетел в палату, налету дергая спинку стула, и с грохотом поставил около ее койки. Упал на него, громко проехавшись ножками по больничному кафелю. Почти в притык сел, уставившись на личное доказательство неправильной привязанности. — Скажи, — почти просящим шетом просит. — Вот что ты со мной делаешь? — изувеченным взглядом впивается в нее. — Как ты смеешь лезть мне в душу? Никакого ответа. Лишь оцепенение от собственных слов. Она бы глазела на него своими сраными, распахнутыми глазами скажи он это ей в обычной жизни. Она бы не поняла, потому что никогда не понимала что влезла в него самого. Давно. Когда он впервые увидел ее так близко. Она бы не поверила, если бы узнала что он спал в ее кровати всю прошлую ночь и запах ее подушки был снотворным. Он выспался впервые почти за месяц. Он искал ее запах в больничных стенах, а нашел его в комнате, где все пропахло ею. Ее блузка уничтоженная им же тысячу раз, которую он дернул с вешалки, прикладывая ненавистный рукав к лицу. Ее одеяло, в котором он кутался, ее подушка в которую он уткнулся носом и вдыхал, пока голова не закружится. — Ты слышишь меня? — тянется против воли к ее ладони, что безмятежно лежит на одеяле. Нельзя трогать. Он хочет. Сегодня сильнее обычного. Как-то особенно остро, до ломоты в теле, до желания разбить что-нибудь об эту проклятую больничную стену. Сдался. Она не видит, не чувствует. Не поймет. Можно позволить себе больше слабости. Нельзя. Можно. Пальцы на секунду зависают в сантиметре от её кожи. Скрипит зубами. Сковывает челюсть, блеснув взглядом на ее лицо, покрытое ингаляционной маской. Касается. Острожно. Пробираясь мурашками до самых кончиков волос. Отрывает ее тяжелую руку от койки, обнимая ее теплую, своими безжизненными и холодными пальцами. — Дура, — выдохнул он, утыкаясь носом в мягкость ее ладони. — Ты идиотка. Она пахнет больницей. Этой стерильной, безжизненной чистотой, от которой у него самого сводит зубы. Он хотел чувствовать другое. То, что он уже выучил наизусть за эти недели. Искал этот запах на ней. Он тянет носом, осторожно касаясь губами её костяшек, осторожно сковывая её пальцы в своих. Будто сломать боится то, что давно сломано. — Проснись... Бред. Он несет бред в который не верит. Приходит сюда и молча просит. Сегодня просит в слух. Не она сломалась. Она сломала его. Он почти улыбается, смеясь над собой. — Пожалуйста... А он понимает что сломан. В эту самую секунду. Раздавлен. Выжат досуха. Разрушен. Убит. Уничтожен. Прикладывается щекой к постели, пытаясь не моргать слезами, которые скатываются по переносице. Пытаясь закрепить внутри себя все то, что выливается в душащую просьбу. Прикладывая ее неподвижную ладонь к своей щеке, пальцами другой руки зарываясь в одеяло на ее ногах. — Проснись, — говорит едва шевеля губами, наслаждаясь ее безжизненным прикосновением. — Проснись и дай мне повод продолжить тебя ненавидеть. Он не приходил потом еще неделю. Втрахивал всю свою злость в чужое, скулящее тело. Ебал, курил, выпивал. Все по кругу. Вытеснял ее из себя. Вытравливал ее запах из ноздрей. И все равно притащился после. Приволок свое тело к ее кровати только через сраную неделю. Помятым. Злобным и отстраненным. Смотрел на нее так как смотрел всегда. С надменностью. С омерзением. Будто она заставила тогда, неделю назад его умолять. И все равно его вопли скулящие не помогли. Она все таки же спала и все так же посылала его к черту. — Мы еще не закончили. Сегодня он помнил как она открыла глаза. Сидел за партой, таращился на ее пустующее место, будто в мыслях своих витал. И просто не мог найти в себе силы, чтобы пойти к ней. Чонгук смотрел на него весь урок. Практически не моргал и что-то искал в его теле. Будто в Ким Тэхене что-то изменилось после новости о том, что Чо Ин Ха проснулась. Принцесса очнулась от сна, чтобы быть скормленной чудовищу. Сона пыталась поймать взгляд Тэхена несколько раз, оставаясь проигнорированной и отвергнутой. Надувала губы, переглядывалась с Чонгуком с извечным вопросом на лице и не получая должного ответа, отворачивалась обратно. Она в сознании. Динамика хорошая. Не говорит. Она уже присаживается. Ей пока нельзя подниматься на ноги. Вчера сняли гипс с руки. Все еще не говорит. Он слушал эти новости каждый день от отца, который теперь стал его сменщиком на посещения. Тэхен таращился в пустоту и почти ни на что не реагировал, прокручивая в памяти момент ее пробуждения. Отец отложил газету. Помедлил, с прищуром разглядывая странности, появившиеся в сыне. Тэхен стал замкнутым и молчаливее обычного. — Когда ты собираешься навестить сестру? — деловая интонация пронеслась через стол на двенадцать персон, где двоих человек разделяли метры неудобного и вычурного богатства. Тяжелый вопрос прыгнул между огромной гладью красного дерева, выдернув Тэхена на поверхность. Он опустил вилку, ни разу не притронувшись к еде и медленно поднял глаза через стол. Отец смотрел на него даже с каким-то очень большим интересом. Тэхена это удивило больше чем ее идентификация в этом доме. Кого навестить? Идентификация повисла в воздухе. Чужое, неудобное, неуклюжее обращение. Оно не лезло ни в какие рамки их общего существования. Оно не вписывалось в их историю. Оно было слишком светлым для этой гнили. Слишком простым для всей этой сложной, выстраданной боли. Боже, папочка, если бы ты знал, что я делал с этой сестрой. Тэхен сдерживает приступ тошноты, отодвигая тарелку с любимым стэйком. — Каждый день таскался к ней, в палате ночевал. — безразличным тоном отскакивает сказанное от безэмоционального лица Тэхена. — А теперь что? Неуютное молчание к которую привык Тэхен стало резонировать и вырывать из него ответы. Когда? Никогда. — Не знаю, — глухо говорит парень, наконец отмирая. — Может, завтра. Может, никогда. Тэхену нравилось второе. Никогда звучало как приговор, который он сам себе выносил. Никогда, означало, что все медленно возвращается на круги своя. И она возвратится. Рано или поздно. К нему. В лапы. А пока можно остаться здесь и лелеять свое горе. Свою ненависть, которую так и не научился отпускать. Намджун выдохнул, опустив глаза, выставив локоть на стол, сжимая багровую салфетку в кулаке. Разочарование, к которому привык Тэхен за восемнадцать лет, будто и не удивляло его совсем. Он давно перестал ждать от отца чего-то другого. — У неё амнезия, — сотрясает пространство отец, и каждое слово стреляет в Тэхена, как пуля, заставляя его замереть. Чего, нахуй? Он не дышит совсем. Пальцы, лежавшие на глади стола скребут по полотну, сжимаются в кулак. Амнезия. Это слово размешало мозги Тэхена по черепу, вынуждая так сильно таращиться. Не верить. Не понимать. — Когда её спросили, что она помнит, — продолжает Намджун ровным голосом, будто не замечая, что только что сделал с сыном, — Она долго, очень долго смотрела на врачей, на меня, на медсестер. Хлопала глазами. А потом я понял. Намджун кидает салфетку в тарелку, меняясь в лице. Эта перемена пугает Тэхена больше, чем любые другие события. Потому что отец не меняется в лице. Никогда. Даже когда отцу приходилось забирать Тэхена из участка, когда того поймали с порошком. Даже когда хоронил бывшую жену. Даже когда истеричный Тэхен называл его предателем, дергая того за края пиджака, когда труп единственного, дорогого Тэхену человека, выносили из дома, накрыв простыней. — Она не понимает, о чём речь. — Намджун хмыкает. Лениво улыбается, не трогая глаза улыбкой. — А когда я сказал, что я её опекун, она так на меня смешно посмотрела. Говорит такая удивленная: «Правда?». Глаза такие забавные. Он замолкает, будто вспоминает выражение, которое не доступно Тэхену. Тэхен смотрит на него и видит, как дёргается кадык, когда тот сглатывает. Видит, как он сжимает челюсть. Видит то, что никто никогда не видел. Человека, который позволил себе расстроиться. Почувствовать боль. — Врачи говорят что ей вообще повезло не остаться овощем. Которым себя чувствует дрожащий Тэхен, не найдя сил на реакцию. Парень опускает взгляд в стол. Не может смотреть. Не знает как отцу подарить свои бурлящие рассудке реакции. Мысль бьёт током, заставляя его внутренности сжаться. Тишина врезается в горло головокружительным шоком. Все забыла? Ты блять, издеваешься? — И меня? — спрашивает парень в пустоту, вытянув отца из мыслей, когда тот задумчиво делал глоток вина из бокала. — И меня забыла? Забыла после сотни часов пыток? После тон своих слез? После криков, оскорблений, тычков, подножек? После... Тэхена передернуло. Просто взяла и вычеркнула. Не специально. Не со зла. Просто так получилось. Её мозг решил, что так будет лучше. Что лучше не помнить ни боли, ни страха, ни его. Причины всему этому. — Вот у неё и спросишь, — говорит Намджун, поставив осторожно бокал на стол, с опозданием сглотнув. — Одевайся. Поехали. — Прямо сейчас? — Тэхен не верит, смотря как отец бросает безликие, короткие взгляды на сына, перекидывая пиджак через руку, поправляя ролексы и беря кожаный портфель. Новая порция шока на поверхности лица безликого сына будто бы даже вводила в приятное удивление хозяина дома. Впервые за полтора года Тэхен казался живым. Даже когда стоял и взглядом напуганным глазел на дверное полотно палаты. Намджун молчит несколько секунд. Потом подходит ближе, кладёт руку на плечо сына тяжело, почти неуклюже, но твёрдо. Он давно не видел испуга в его глазах. Настоящего, приторного, животного. С которым он повернулся к отцу. — Ты первый, — кивает ему Намджун, слегка подталкивая вперед. — Я пойду, оплачу счета, поговорю с врачом. Тэхен переводит взгляд на дверь. Делает глубокий вдох. Ещё один. Потом, не давая себе времени на раздумья, толкает дверь и шагает внутрь. И мир взрывается. Рушится осколками к ее кровати, которая теперь залита ярким дневным светом. Сейчас в воздухе пахнет не только лекарствами, но и апельсинами. Свежими, только что очищенными. Она держала дольки в худых пальцах и медленно жевала. Ин Ха сидит на кровати, откинувшись спиной на объемную подушку, с капельницей в тонкой, бледной руке. На лбу, ближе к правой брови виднелся пластырь, закрывающий тот уродливый шрам, оставшийся после аварии. На переносице фиолетовые и желтеющие пятна от заживающих гематом. Тэхен застывает в дверях. Он не может зайти дальше, хоть делал это тысячу раз до ее пробуждения. Не может вдохнуть. Просто смотрит на нее, и прошивается дрожью от того как она поднимает живой взгляд и ползет по его силуэту, переставая жевать свой цитрус. — А вот и братишка пришёл, — говорит медсестра, переставая возиться с капельницей у кровати, повернувшись на звук. — А мы вас заждались. Где вы так долго пропадали? Она врезается в его лицо глазами. Тэхен чувствует это физически. Будто его ударили в грудь с разбегу. Она смотрит на него и ничего не говорит. Сглатывает, медленно моргая своими густыми ресницами. Ему почти больно от ее взгляда. Он почти умер от ее внимания, которое паскудно и жалко выпрашивал все эти месяцы. Этот взгляд разрывает его на части. Потому что в нём нет привычного, первобытного страха. Нет той искры, которая должна быть, когда она его наблюдала в своем пространстве. Нет приевшейся скованности, болезненности от его близости. Нет укора в глазах или ненависти, которой он питался, когда уничтожал Юнги на ее глазах. Ничего. Чистый лист. Пустота. Белое полотно, на котором он никто. Но прежде чем он успевает сделать шаг или вообще как-то отреагировать, Ин Ха улыбается. Криво. Асимметрично и не правильно. Болезненно, но достаточно искренне. Так, как улыбаются люди, которым нечего бояться. Эта улыбка повергает Тэхена в шок. Настоящий, парализующий, всепоглощающий. Потому что она адресована ему. Этому парню, который разорвал ее душу и тело всеми немыслимыми способами. Человеку, который уничтожил ее репутацию. Растоптал ее множество раз. — Какой красивый у меня брат оказывается, — первое что говорит хриплым и слабым голосом. Первое, что разорвало и Тэхена. Растоптало и уничтожило.