VIII

Тэхену пятнадцать. Он улыбчиво выскакивает на улицу, едва успев захлопнуть дверцу припаркованного авто, напротив фамильного особняка. На улице стоит теплая погода, под стать настроению улыбчивого парня. — Господин Ким, вы забыли пиджак! — окно тонированной иномарки приспустилось и водитель Ли смеется прямо в лопатки бегущему подростку. Тэхен крутанулся в беге, поднимая папку с бумагами, подарив Господину Ли свою лучистую, квадратную улыбку. — Позже заберу! Парень несется мимо декоративного фонтана и садовника, подстригающего кустарники с розами, освещая этого доброго седовласого господина своей яркой аурой. — Тэхен! Ноги не сломай! — мужчина в фартуке улыбнулся, опустив садовые ножницы. — Не сегодня, господин Кан! — хохочет мальчишка, подняв папку со своим глобальным секретом, который уже пестрит всеми оттенками радости на лице парнишки. Бежит к главному входу дома, врываясь в дорогие апартаменты, утонувшие в белом мраморе, налетев на прислугу в черной форме, учтиво склонившейся перед парнем в приветствии. Тэхен знает что такое радость. Тэхен счастлив и не терпелив. Вглядывается в пустые углы огромного дома, пробегаясь озорством по перилам верхнего этажа, продолжая улыбаться, сгружая тяжесть своего школьного рюкзака в руки учтивой госпоже. — Сон, отец у себя? — парень восторженно пропел чужое имя, даря ей теплые нотки в голосе, продолжая смотреть наверх, быстрыми движениями ног пытаясь снять туфли. — Г-господин Тэхен... Женщина подняла на счастливого парня быстрый взгляд, пытаясь прятать свое замешательство в ногах. Тэхену будто и не требовалось ничего объяснять. У всех на лицах было написано что именно происходит в этом доме, и когда происходит. — Господин Ким...он.. Тэхен растворился в мрачности, которая секундами сдирала с его лица хорошее настроение. Он разглядывал женщину, пытаясь внимательно слушать нелепый и почти непонятный бубнеж. Их обоих отвлек достаточно сильный треск стекла, за которым последовали вопли. Тэхен сжал папку пальцами, разглядывая второй этаж, чувствуя как интонации становились ближе и забористее. Как будто, кто-то постепенно убирал вакуум с места, где происходила настоящая война. Тэхен перевел взгляд на Сону, в котором опять читались переживания и тревога. — Они опять ругаются? — досадно спрашивает парень, настроение которого улетучилось в небытие. Женщина едва заметно кивнула, пряча глаза в полу, как только вопли стали более менее понятными с каждым приближением стойкого крика. — Как ты можешь скажи?! Голос матери ударил по ушам, вынуждая парня растерянно поднять глаза ко второму этажу. Отец вышел первым, пересекая длинное пространство второго этажа, уверенно и четко следуя к лестнице, на ходу застегивая манжеты. — Опять к этой шлюхе поедешь, да? Длинноволосая, статная женщина в объемном, шелковом халате, словно живая, фарфоровая кукла, творение жестокого искусства, шла злыми шагами за мужчиной, стискивая пальцами горлышко черной бутылки из домашнего погреба. Летящее за ней одеяние придавало злобной походке элегантности и утонченность. Но почему-то господин Ким этого не видел. Или не хотел. Он видел только хмельную фурию, которая расколотила дорогой фамильный сервиз с мерзкими визгами. — Я с тобой говорю! — крик разит пространство, но будто обтекает мужчину, уже начинающего спускаться по лестнице. — Я все знаю, кусок говна! Ее глубокое отчаяние ложится на искаженном лице килограммами боли. Тяжестью бытия и бессилия. — Ты не получишь развод! — вопит женщина, швырнув бутылку дорогого испанского вина в с мраморные ступени, наполняя глянец красным взрывами и звоном стекла. — Ты слышишь меня?! — вопит женщина в голос, будто игнорируя всех свидетелей постоянства. Намджун идет прямо на Тэхена, мазнув своим напряженным взглядом по обомлевшему парню. Уверенно, четко и спокойно проходя мимо растерянности, которая застыла на лицах прислуги и сына. Мать будто в забвении. В истерическом смехе или плаче, хватается за голову, воет, уходя обратно в свою обитель, снова оставаясь без ответа. Тэхену всего пятнадцать. Он видит как рушится его идеальный мир из лучших оценок, добрых друзей и любимых родителей. Тэхен бежит вслед за отцом в одних носках, теряясь в пространстве, сместив фокус со своей новости к только что произошедшему. То, что стало постоянством и медленно отравляет округу своим ядом. — Папа! — парень надрывно кричит в удаляющуюся спину, выбежав на холодную, каменистую дорожку. — И ты вот так бросишь ее в таком состоянии?! Тэхену пятнадцать, но отец давно не видит в нем ребенка. Поворачивается через плечо, кидает полный разочарованного гнета взгляд на трясущегося сына, указывающего рукой в сторону распахнутых дверей. — Тебе лучше пойти и успокоить свою сумасшедшую мать, пока она не наделала глупостей. Отец говорит это холодно. Будто все что происходит, давно волнует только парня. — Как ты можешь? — парень обессилено бредет за безразличием, пытаясь докричаться, призывая всю округу из рабочих, заморозиться и повернуться к его зову разума. — Папа, пожалуйста! Господин Ким просто идет к машине, открывает заднюю дверь своего седана и останавливается под тяжестью цепких пальцев за локоть. Тэхена трясет, Тэхена ломает. Тэхен готов биться в истерике, воем показывая как и ему больно от всего этого. Мать делает из Тэхена тряпку. Это услышал как-то тринадцатилетний Тэхен, останавливаясь у входа на кухню. Мать избаловала его. Это он слышал от орущего в телефонную трубку отца. Он недоверчиво смотрит на то, как жестоко и гнусно отец бросает их снова. В очередной раз. — Ты снова едешь к той женщине? — в истерии утробной, в том же отчаянии, спрашивает, дернув отца за предплечье. Отец сдержанно отцепляет пальцы от своего локтя, всучив следом пиджак, лежащий на заднем сидении. Господин Ли в некой скорби смотрит в руль, ожидая своего шефа, и наверное он сочувствует парню, который щебетал об удачной сдаче экзаменов, и о том, что отец будет им гордиться. — Снова тряпье свое бросил? — железный тон мужчины обдал парня холодной волной, вынуждая крошиться в минуты такого постоянного линчевания. — Я этому тебя учил? Ответа не следует. Ожидания тоже. Господин Ким садится в машину, приспускает тонированное стекло, вонзив осуждение в худощавое тельце. Господин Ли мягко трогается с места, и Тэхен остаётся один, под пристальными, но безмолвными взглядами прислуги. Никто не решается подойти, никто не знает нужных слов. Никто никогда не смел вмешиваться. Сегодня не исключение. Тэхен делает болезненный выдох. Что-то, что давно надломилось в груди, теперь посыпалось. К ногам. Это что-то похоже на разочарование. В котором живет вся его семья. Все люди этого дома шли с этим разочарованием рука об руку. Они в нем жили и это почти похоже на смирени. Парень медленно разворачивается и бредёт обратно к дому. Свинцовые ноги шаркали по дорогому камню, который выстроенной дорожкой приглашал к дому. В который не хочется заходить больше. Парень переступает порог, и мраморная прохлада врезается в ступни, напоминая о жесткой реальности, которую подарила ему боль. Папка с бумагами всё ещё зажата в липких пальцах, хватка ослабла, и Тэхен почти не чувствует её тяжести. Парень стопорится у самой первой лесенки, выпуская из руки смятый пиджак, уронив его к ногам. Которые перешагивают через дорогую ткань. Он поднимается по лестнице, переступая через осколки стекла, через лужи вина, которые расползаются по белым ступеням алыми струйками. Запах дорогого испанского вина смешивается с утробной горечью. Тэхен забыл, когда впервые уловил этот запах в доме. Возможно, слишком давно. На полпути папка выскальзывает из руки. Листы с оценками, которые ещё полчаса назад казались в его крохотном мире - главным достоянием, веером разлетаются в воздухе. Тэхен не тянется за ними. Больше незачем тянуться. Успеваемость. Учеба до глубокой ночи. Невесомый чмок мамы в висок. Будущее, которым гордился его отец. Наконец заметил и гордился. Сейчас всё это выглядит смешным и сломанным. Сейчас это мусор, который плачет кровавыми слезами на ступенях, которые ведут в преисподнюю. Тэхен не останавливается. Он бредет туда, где сквозь приоткрытую дверь спальни слышны глухие, надрывные всхлипы. Мать лежит на огромной кровати, съежившись в комочек, её длинные волосы разметались по шёлковому белью беспорядочной волной. В комнате пахнет алкоголем и духами. Тем самым парфюмом, который она никогда не меняла, потому что этот аромат выбрал Намджун. Она не меняла шторы, потому что их выбрал Намджун. Она не покупала зеленые вещи, потому что он терпеть не мог зеленый. Она ходила на фитнес, потому, что ему нравилось худое, подтянутое тело. Она делала все, но это оказалось ничем. — Мам… — тихо зовёт Тэхен, закрывая за собой дверь. Женщина вздрагивает, но не поворачивается. Лишь душит в себе последующие всхлипы. — Тэ… Она не договаривает. Голос хриплый и хмельной может расстроить сына. Сына, который видит ее пьяной уже чаще чем трезвой. Сына, который не знает что делать с истериками мамы, потому, что ему всего пятнадцать. Он - школьник. Лучший в классе ученик. Худший сын в мире. Тэхен молча подходит к единственному сокровищу, которое дорого ему. Она привстает, фокусируя взгляд заплаканных глаз на юноше, будто извиняясь за все то, свидетелем чего он уже является несколько месяцев. Она прекрасна, и разрушительна. Она сломлена и подавлена, но улыбается парню так, что его сердце в тисках гибнет и обливается кровью. Садится на кровать и осторожно подползает к матери, обнимает её за плечи, притягивая к себе. Она утыкается в его грудь, цепляется за его рубашку дрожащими пальцами, и в этом мгновении они меняются ролями. Когда ему было пять, она делала все то, что он делает сейчас. Укачивает её, гладит по голове, шепчет что-то бессвязное. — Он меня больше не любит, — бормочет мать глядя стеклянными глазами в пустоту комнаты. — Я ему не нужна… Он меня променял… — Нет, — тихо говорит Тэхен, хотя в глубине души знает, что это ложь. Или полуправда. Или правда, которую он просто не готов ей подарить. — Он просто запутался. — Ты тоже уйдёшь от меня? — поднимает она на него мокрые глаза. — Никогда, — отвечает он и верит в это сильнее, чем во что-либо ещё за сегодняшний день. Мать закрывает глаза, постепенно затихая в его объятиях. Дыхание выравнивается, всхлипы становятся едва слышными, и в какой-то момент она проваливается в беспокойный, тяжёлый сон. Тэхен остаётся с ней. Который раз он остается, чтобы заглушить тяжелую боль предательства, своим присутствием. Он смотрит в окно, где солнце прячется за тяжестью надвигающихся туч, и чувствует, как внутри что-то сжимается в тугой, болезненный комок. Слёзы застревают где-то в груди, превращаясь в немую, глухую боль. Тэхену пятнадцать, и он не знает, как это, когда родители любят друг друга. Тэхен крепче обнимает мать и закрывает глаза.

***

Тэхену шестнадцать. Он достаточно взрослый, чтобы принимать решения. Или ему так кажется. Машина сворачивает с широких проспектов в узкие улочки, где асфальт идёт заплатками, а фонари горят через один. Тэхен смотрит в окно и не узнаёт этот город, хотя родился и вырос здесь. Отец возил его по самым дорогим кварталам, показывая правильную жизнь. Эта жизнь теперь состояла из желчи и вранья. На светских приемах они играли в семью, которая была примером для окружения. Мать улыбалась, жалась к отцу, а дома они все расходились по своим миркам. Они улыбались на семейных фотографиях в отцовском офисе. Дома мама плакала и напивалась до беспамятства, когда отец не приходил ночевать. И все это дошло до сегодня. До сейчас. Когда машина тормозит напротив неприметной забегаловки. Он не знал, зачем тогда, месяц назад, нанял частного фотографа. Просто захотелось увидеть грязную правду. Ту, которую отец аккуратно выносил за пределы их позолоченной клетки. Фотографии пришли через неделю. Конверт без обратного адреса, внутри снимки, от которых пахло чужими жизнями и маминым разбитым сердцем. На одном из них женщина и девочка выходили из магазина, обе с тяжелыми пакетами. Девушка ровесница Тэхена, в старой школьной форме, которую давно надо выбросить, придерживала пакет одной рукой, а другой помогала матери перехватить тяжелый пакет. Они не улыбались, не смотрели друг на друга, у них судя по всему не было ни денег, ни власти, ни статуса, но было то, чего Тэхен никогда не видел в собственном доме. Купленная вежливость, надменность с которой воспитывался сын генерального директора, злое и абсурдное зависание в жизни, где нет целей, но есть деньги. А у этих двоих есть что-то другое. То, чего нет больше у Тэхена. Глупое, бескорыстное мы вместе. И лица у них уставшие, но светлые. Тот странный свет, который не зажигают свечами и не покупают за деньги. Он идет изнутри или не идет вовсе. На другом снимке был отец. Стоял в каком-то дешевом скверике, сняв пиджак, повесив его на ее худые плечи, и смотрел на эту женщину так, как давным-давно не смотрел на мать. По-настоящему. Растерянно, жадно, будто она была единственным, что держало его сгнившую душу, и воскрешало из мертвых. Женщина держала его за руку, и Тэхен вдруг разглядел, что её обшарпанные пальцы , обветренные, уничтоженные физическим трудом, лежали в его идеальной ладони спокойно, без благодарности за каждое прикосновение. Эти объятия просто были. Передернуло. Тэхен сжал губы, сминая глянец под пальцами, вдавливая его в чужое счастье. И эта девчонка, которая видимо занимала бодрую часть жизни той, кто увела отца, стояла чуть поодаль. Ждала, когда мать закончит разговор, и не смотрела на Намджуна с ненавистью или восхищением. Просто знала его давно и без иллюзий. Привыкла в его присутствию. Поощряла насилие над чувствами госпожи Ким. Тэхен перевернул все снимки поочередно, будто искал подпись Да, это она. Твоя замена вашей идеальной матери. Но подписи не было. Была только правда. Скользкая, гневная и омерзительная. Он заплатил фотографу вдвое больше, попросил больше не следить. И Тэхен понял сейчас, сидя в своем тонированном седане, приспустив окно на уровень глаз. Отец выбрал не красоту. Он выбрал свет. Тот, которого не хватало в их мраморных коридорах, в мамином бокале, в его собственной злой, вечно голодной по настоящему душе. Глаза резало. То ли от злости, которой они питались, разглядывая картину через дорогу. То ли от бессилия. Женщина намывала окна дешевой столовой, в которой никогда бы в жизни не купил даже чашки кофе. Тэхен вдруг с острой тоской подумал о матери, о её идеальной укладке, хрустальных серьгах, золоте, дорогих духах, которые не могли заглушить запах одиночества. В этой грязной забегаловке, стояла женщина, которую отец давно выбирал вместо их семьи. И в ней не было ни капли той яркой, осязаемой красоты, что выставлялась напоказ в светском мире. Ничего общего с матерью. Ни осанки, ни ухоженных рук, ни даже намёка на достоинство, которое мать берегла даже валяясь вусмерть пьяной по вечерам. В этой женщине блуждала и колебалась только усталость, въевшаяся в каждую клетку её тела, тяжёлые веки и какой-то надломленный покой. А рядом, облокотившись о ветхий косяк, стояла та самая девчонка в той же потрепанной школьной форме, с ведром у ног, смотрела на мать спокойно и чуть с прищуром. Она казалась счастливой даже посреди этого нищего хаоса. С этим нелепым хвостом, в этой пыльной юбке, но будто жила. Будто излучала этот противный свет, который хотелось стереть с ее лица собственной ладонью. Вырвать с корнем. Напитаться им самостоятельно. Он долго созерцал ее. Почему-то впивался глазами в этот омерзительный, тошный облик, начиная подпитывать свою ненависть ее обликом. Она не видела его. Не видела как он калечит ее глазами. Как ненавидит утробно и бесповоротно, за то, что крадет его жизнь. Его смысл. Протянула матери сухую тряпку. Та взяла, не глядя. Тэхен сжал дверную ручку, с дрожью в пальцах нажимая на кнопку, закрывая окно. — Поехали. — бесцветно. Даже безжизненно. Он видел все что хотел.

***

Тэхену семнадцать. Он уже почти взрослый. Он имеет право забросить хорошие оценки и чтение книг. Ему купят и то и другое. Но сейчас, сидя на полу в своей комнате, прижавшись спиной к кровати, Тэхен чувствует себя ребёнком. Таким же беспомощным, как в пятнадцать лет, когда впервые увидел, как мать плачет в ванной, включив воду, чтобы никто не слышал. Звуки проходят сквозь закрытую дверь и ударяются о стены хрупкого дома, в которм поселилась мгла и молчание. Графин с цветами летит в стену. Парень узнаёт этот глухой удар и звон разбившегося хрусталя. Мать кричит так, будто у неё отнимают жизнь. И, наверное, так и есть. Отец подал на развод, сообщая это в тишине кухни, где они пытались ужинать как давно умершая семья. Цели нет, а привычка осталась. Неверщий взгляд мамы, которая перестала ковырять вилкой еду и подняла глаза на мужа. Голос отца холодный, ровный и почти безразличный. Ни одного лишнего слова. Только факты. Только бумаги. Так будет лучше для всех Тэхен зажимает уши ладонями. Плотно. Почти до боли и хруста, пытаясь не вспоминать как мама вскочила из-за стола, и буквально волоклась за отцом, умоляя, унижаясь, падая на колени, прося его не делать этого. Каждое слово отца всё равно просачивается сквозь пальцы приговором, вынесенный не только матери, но и ему тоже. Всему, что когда-то их связывало. Там внизу мама кричит про измены, про ложь, про годы, которые она отдала этому ублюдку. А ублюдок молчит. И это молчание страшнее любых слов или самой громкой и уродливой тишины. Разбивается ещё что-то. Может быть, ваза. Ее треск прикрывается воплями матери. Укутывается в них, и это почти похоже на разбитое сердце. И он только сейчас понимает, что всё это время они жили не в доме. Они жили в декорации. Которая уже не нужна главному актеру Ким Намджуну. Он нашел другую сцену для своего существования, и не берет туда свою уничтоженную семью. Хлопает входная дверь. Отец ушёл. Мать замолчала. Тишина накрывает дом своей траурной завесой. Тэхен медленно разжимает пальцы, слышит, как стучит кровь в висках и звуки скрылись в недрах дома под тихий плачь матери. Тэхену всего семнадцать, и он будет этой ночью топтаться у комнаты мамы, не решаясь постучать. А когда решится, тонкая полоска света из ванной позовет его к себе, будто согреть. Но он не согреется. Он будет истошно орать, забегая внутрь. Будет тащить обмякшее в ванной тело своими худыми руками назад, почти падая вместе с ним. Почти умирая от собственных воплей. Он будет реветь в голос, неподъемную тяжесть своей собственной любви спасать. И не спасет. Потому что та сотня таблеток уже все решила, и убаюкала в своем сне умершую в печали женщину.

***

Тэхену уже восемнадцать. Он перетрахал половину школы. Он нюхает дурь на вечеринках и вырывает сердца у слабых. Он уверен что не стал жестоким. Он стал пустым. Его упреки застревали в стороне отца тяжелым, безмолвным отчуждением. Отец стал призраком, который может напихать карманы Тэхена бумажками. Теми, которыми он может купить любого. Отец стал тенью, которая изредка появляется дома. Дом превратился в тихое кладбище их общей жизни. Тэхен приходит домой затемно или не приходит вовсе. У Тэхена другая жизнь. Она состоит из школьной иерархии и надменных взглядов. В школе всё просто. Он научился нравиться, не влюбляясь. Научился брать не спрашивая, иметь не оставляя в сознании прошедших ночей. Тэхену восемнадцать. Он не знает, кем хочет стать. Он знает только то, что не хочет быть отцом. И тем мальчиком, который боялся выйти из собственной комнаты, после похорон матери. Сейчас Тэхен смотрит на тело, которое вот уже два месяца лежит под аппаратами. Она не подвижна и будто бы даже не жива. Только равномерное движение грудной клетки, только писк мониторов, только тонкие трубки, входящие в её бледные руки. Ин Ха заложница больничных будней, в которые он приходит каждый день. Встаёт рано, едет через весь город, поднимается на третий этаж, толкает тяжёлую дверь палаты. И стоит. Долго. Смотрит на неподвижное тело, взывая к её разуму, который, возможно, уже ушёл туда, откуда не возвращаются. Он ненавидел её за слабость. За то, как легко она позволяла Тэхену себя раздавить. Он ненавидел ее запах, но нуждался в нем, сидя здесь вечерами, ведя носом но ее тыльной стороне ладони. Держал руку, пропахшую лекарствами и пытался уловить приторный, цветочный след, от которого его тошнит. Беспомощная. Тихая. Ненавистная. Он шел в больницу, каждый раз боясь услышать, что она решила сдаться и поставить ему шах и мат. Послать его так красноречиво. Уйдя безмолвно и навсегда. Оставив его с этим больным послевкусием их конфронтации. Кома забрала её страх. Теперь её глаза плотно прикрыты синюшными веками, и они не травят его больше безмолвным криком или животным ужасом. Только спокойствие. Тяжёлое, аппаратное, почти неживое спокойствие. А он задыхался. Медленно. Сидя здесь каждый день. Иногда он позволял себе пить какой-то элитный вискарь прямо в палате. Прямо из горла. У Тэхена есть деньги. И Тэхен может купить любого. Он долго глазеет на нее, не нарушая приевшийся ритм датчиков, который он теперь слышит даже во сне. — Не смей сдыхать. Он выдохнул это стоя над ее койкой вчера. Он сказал это пустоте, и казалось бы она слышит его. Он хотел бы верить что его слышит не только пустота палаты. Сегодня он снова здесь. Смотрит на неё долго, дольше обычного, как будто можно взглядом пробить эту стену между их мирами. Тэхен наклоняется вперёд, опирается ладонями о кровать по обе стороны от её безвольного тела. Койка слегка проминается под его весом, писк датчиков становится чуть громче. Он приближается медленно. Почти по-больному смотрит. С той болью, которую ему тяжело пережить и невозможно переварить, потому что она не укладывается ни в одну знакомую ему форму. Он разглядывает её лицо. Бледное, почти неузнаваемое. Синяки под глазами и на веках уже успели пожелтеть, но всё равно выглядят как тяжёлые последствия черепно-мозговой травмы. Губы сухие, потрескавшиеся. Аппарат дышит за неё, но она всё ещё пытается сама, и эта крошечная борьба убивает его больше, чем если бы она просто лежала мёртвой. Лучше бы она сразу откинулась, и ему не приходилось бы сейчас умолять ее своим пристутсвием и мольбой в бездушных глазах вернуться обратно на их арену забвения. Где у каждого свои роли. Она его жертва. Он душегуб. Так должно быть дальше. Он без этого уже не может. Он достанет ее из под земли. Он вырвет ее душу у демонов. Он выкупит ее у ангелов. Он почти уверен, что ее душа - его. На расстоянии выдоха Тэхен чувствует её мутированный запах. Больница, антисептик, что-то чужое. — Ты слышишь? — шепчет он, почти касаясь губами ее уха, но не смея прикоснуться. — Не вздумай сдохнуть раньше меня. Его голос ломается. — Мы еще не закончили. Сначала дрогнули ресницы. Мелкая, почти неуловимая судорога, которую Тэхен уловил только потому, что смотрел не отрываясь. Он впитал этот сигнал. Слегка дрогнул, будто сам очнулся от сна, в котором жил последний месяц. Веки тяжело приподнялись на миллиметр, и между ними блеснула влажная полоска, и этот крошечный кусочек живого, раздражённого движения показался Тэхену самым пугающим зрелищем в его жизни. Он отпрял, повернувшись на звук колебаний ритма, который переставал быть постоянством в этой комнате собственных пыток. Веки дрожали сильнее. Они не слушались, хотели закрыться обратно, и будто реагировали на писк, накрывший палату. Ее сердце забежало по монитору, разрывая уши обомлевшего парня. Посмотрела прямо на него, когда он снова вернул глаза к ее лицу. Осознанно, пусть и с трудом. С усталостью, почти необратимой тоской. Посмотрела так, будто узнать его было почти не реально и не правильно. Наверное они обменялись почти синхронными вопросами в глазах, прежде чем в палату забежал персонал, вытесняя Тэхена из ее личного пространства. Они еще не закончили. Она будто и сама это поняла, врываясь в собственное тело.