3. Шоколадная горечь

      Барабанный стук клавиатуры заменял стук маятника Ньютона, которого так не хватало на офисном столе «белого воротничка», Майка Шмидта. На работу он приходил раньше всех, даже раньше собственного начальства, а поэтому честь открывать заведение ровно в шесть утра падала на его крепкие плечи. Шмидт бросил беглый взгляд на часы, наручный циферблат отображал время — 6:01. Когда-то оно означало окончание рабочего дня, теперь же Майк в этот утренний час только приступал к своим служебным обязанностям. Запас энергии, что еще ночью, казалось, был на исходе, утром чудесным образом восстанавливался, будто кто-то запускал запасной генератор электричества. Где он располагался Майк не имел ни малейшего понятия, ведь, как ему объяснили позже, знание это было за пределами его компетенции.       Оторвав глаза от правого запястья Шмидт вновь уставился на экран монитора. Череда цифр, расчетов и чертежей мелькала перед его глазами со скоростью груженых вагонов товарного поезда. На подробные расспросы соседей о месте и условиях работы на новой должности Майк отшучивался или менял тему, потому что и сам до конца не осознавал, кто он: аниматор, проектировщик или бухгалтер. Работники пиццерии представляли собой универсальных солдат: людей в штате не хватало, а поэтому внезапная помощь требовалась абсолютно на всех постах. Кружку горячего кофе мужчина умудрялся растягивать на целый день, потому что не любил подниматься с места лишний раз: это сильно отвлекало от работы. Его мочевой пузырь с самого первого звонка будильника соблюдал особый режим: спешил опорожнить содержимое до того, как хозяин надолго засядет за свой канцелярский стол.       Керамическая ручка кружки была единственным местом, не поддающимся нагреву от кипятка. На протяжении всего дня она оставалась околелой и холодной, словно отношения разведенных супругов. Принимал пищу Майк не более одного-двух раз в сутки, а трапеза его обычно приходилась на вечер, когда светящиеся, пустые глаза аниматроников с плакатов не могли пристально наблюдать за ним. По договору Майку полагалось корпоративное питание, однако, только на третьем десятке своей жизни, он осознал, что ненавидит пиццу и все, что с ней связано.       Мужчина неосознанно затыкал нос, когда мимо него проносили подносы с итальянским фастфудом, а запах жженого масла на кухне, что не выветривался по нескольку месяцев, и вовсе вызвал у него рвотные позывы. Во время работы Майк старался не думать ни о чем, кроме графиков и диаграмм, которые к определенному сроку необходимо было подготовить. Обычно, в его офис, с утра, заглядывал директор с горой претензий об ошибках в заполнении отчета или недостоверности данных, но случались и исключения, когда Майк бороздил океан бумаг тихим ходом.       В период штиля мужчина мог позволить себе переключить внимание на происходящее вокруг пиццерии и почитать свежие газетные вырезки и статьи прошлых лет. Пиццерия, казалось, не покидала пределы его головы, пока колонки газет пестрели громкими названиями, связанными с происходящим в городе. Майк, с газетой в одной руке и кофе в другой, напоминал героя рекламы сухих завтраков 60-х годов, примерного семьянина и, по совместительству, многодетного отца. Правда, в отличие от своего экранного прототипа, Шмидт собственных детей заводить не спешил.       Его глаза плыли по черно-белым страницам текста в поисках зацепок, ответов на личные вопросы. Пока Шмидт с головой был погружен в чтение, в офисе незаметно для него прибавилось народу. Сквозь приоткрытую щель двери проскользнула тень, схожая с человеческим силуэтом. Оставшись наедине со своими размышлениями, мужчина не заметил, как в окне, мимо его кабинета, замелькали ионные струи. То был ярко-оранжевый кометный хвост. — Майк?!       Поднявшись с места, Шмидт едва не опрокинул под собой кожаное кресло. Улыбающаяся Элис озарила его, словно фары дальнего света автомобиля. Лицо мужчины вспыхнуло, а газета в руках немедленно заняла свое место на столе. — Доброе утро. Кхм, пришли забрать документы? — Нет. — голос Элис был таким же нежным, проникающим в душу, как при первой встречи, — Я буду здесь работать. — Что? — Здорово, правда?! Завтра, считай с полуночи, мой первый рабочий день. — Элис убрала выбившуюся прядь за ухо, — Кажется, теперь мы коллеги.       Лицо Майка приобрело выражение, отражающие скрип песка на зубах. Он попытался открыть рот, дабы извлечь хоть какой-то звук, но Элис, увы, его опередила. — Ах, да… — чуть выше правого бедра Элис располагалась сумка. Из нее девушка аккуратно извлекла пленку, что отдал ей Майк, и положила ее на стол, — Вот. Оказалось, у меня что-то с рекордером, он совершенно отказывается воспроизводить записи.       Ее голос был схож с шумом морского прибоя, за которым Майк не слышал собственных мыслей. Шипящие волны белой пеной смывали любые внутренние возражения Шмидта. Мужчина молча стоял, слегка покачивался и ждал, пока шуршание соленой воды в его ушах не утихнет. От взгляда ее карих глаз, словно от раскрытых настежь окон, веяло прохладой. Владельцы подобного оттенка радужки, по мнению самого Майка, просто не могли казаться столь окаменелыми и безжизненными. Но Элис, стоящая напротив, тогда, в его кабинете, была именно такой.       В ее глазах, словно в темном стекле выключенного телевизора, Майк не мог разглядеть ничего, кроме своего отражения. В своей голове Шмидт попытался дать оттенку название. Шоколадная горечь. Наверное, так можно было описать цвет ее глаз. Девушка в своей кроткой манере еще немного поспрашивала Майка о коллективе и униформе. Шмидт старался отвечать односложно, если вопрос не требовал развернутого ответа.       После того, как вопросы Элис иссякли, в воздухе повисла немая пауза. Она начала разрастаться стремительно, словно плесень: сначала по пыльным углам кабинета, затем перекинулась на стены, а потом ее невидимые нити стали свисать с потолка. Майк первым решил нарушить обоюдное молчание. — Ты уже видела его?       Элис выдержала паузу, будто пыталась удостовериться в том, что это не ловушка, и их разговор никто не подслушивает. — Человека с бесцветным голосом? Да. Мельком. Час назад выходил из машины.       Майк кивнул, будто это было все, что он хотел спросить. Вопросы не покидали его голову, однако задать их здесь, напрямую, как ему казалось, было довольно опасным занятием. Девушка, попрощавшись, удалилась, а Майк медленно опустился на кресло. Сердце мужчины глухо отстукивало незнакомый марш. Ему показалось, что источник света вдруг потух, и окружающее пространство в миг обратилось во тьму. Факел рыжих волос исчез.       Человек с бесцветным голосом. Никто из целого штата сотрудников ни за что бы не осмелился его так обозвать. Все, едва ли не преклоняли голову перед боссом, словно он был японским послом, представляющим целое государство. Майк вновь принялся за кофе и чтение. Ручка кружки, ожидаемо, не имела ничего общего с горячим содержимым напитка. Глазами Шмидт продолжал пересекать линии газетных строк, но мозг его отказывался переваривать прочитанное. Он думал об Элис, ее поведении, новой должности и витиеватых, уклончивых ответах на вопросы. Прокручивая в голове каждый, Шмидт пытался найти то, за что можно уцепиться, но постоянно соскальзывал, теряя ориентир, словно неопытный горнолыжник при спуске.       Что подвело ее к мысли о том, кого конкретно Майк имел ввиду? Очевидно, они говорили об одном и том же человеке — их общем работодателе, владельце пиццерии.       Человек с бесцветным голосом. Столь точного описания нельзя было добиться, один раз заприметив человека, выходящего из машины. А это значит, их общение имело место в прошлом, что странно, ведь Майк знал: он никогда не устраивал личных встреч с теми, кого принимал на работу. Ввиду занятости или раздутого высокомерия хозяин ни разу не обмолвился с охранником Шмидтом и словом за все время его пребывания на службе. Несмотря на весомую роль в окончании судебных тяжб пиццерии, Майк был уверен: он для него не больше, чем грязь в лабиринте подошвы его ботинок.       Мужчина не знал ровным счетом ничего о работодателе, кроме марки его машины. На что похож его голос: несется ли его речь, словно бурная река, или едва-едва бежит, подобно хилому ручейку? Этим знанием из небольшого круга его знакомых обладала только Элис. От этой мысли у Майка под сердцем кольнуло — он считал себя более достойным претендентом на близкие отношения с начальством. А, быть может, это была обыкновенная ревность.       Спустя часы перебивок между работой и штудированием газет Майк вновь бросил беглый взгляд на циферблат наручных часов. 18:01 — самое время идти домой. Шмидт про себя удивлялся тому факту, что смог отмерить ровно двенадцать часов с начала смены, в точностью до минуты. Неужели, он настолько ненавидит это место? Накинув пиджак на плечи, Майк одной кнопкой выключил настольную лампу. Документы неровной стопкой лежали на краю стола: их хватит еще на две смены. Напоследок Шмидт окинул взглядом широкую серую стену: там все так же висели корявые детские рисунки с человечками, лишенными вменяемых пропорций. Коричневым, фиолетовым и желтым карандашами изображали только аниматронную троицу. Эти цвета принадлежали им. Дети будто бы боялись раскрашивать своих мам и пап в цвета главных маскотов кафе. Что-то подсознательно отталкивало их от использования оттенков их костюмов.       Мужчина попытался глубоко вздохнуть, но воздух в кабинете был настолько сухим, что легкие его не смогли отделить кислород от азота. Майк сильно закашлялся. Кашель не оставил его до тех пор, пока он не покинул пределы пиццерии. От временной приостановки дыхания глаза наполнились солеными слезами. Что удивительно, ведь без начатой бутылки виски в руках Майк ни за что бы не заплакал.       Шмидт прошел мимо своей машины, и, покинув стоянку, свернул совсем не в сторону дома. Все его мысли занимала предстоящая ночь, которую Элис проведет в пиццерии. Майк не знал, куда себя деть, будто он оказался на ее месте, и собирался снова выживать в одиночку. Вечер обещал быть прохладным. Небо сильно насупилось. Ветер резко засвистел у Майка в ушах, а мелкий дождик забарабанил по поверхности пиджака. Холод вернул его к жизни.       Первая попавшаяся автобусная остановка пустовала, и Шмидт спешно занял посадочное место на лавке. Ее стеклянные ограждения спустя пару минут со всех сторон покрылись мелкими водяными капельками. В воздухе витали запахи сырости и мокрого асфальта. Остановка спасла его от промокания, но, увы, не смогла уберечь от пронизывающего, ураганного ветра. Спина Майка покрылась гусиной кожей, а позвоночник окостенел.       Шмидт, словно золотая рыбка в аквариуме, сквозь прозрачное стекло остановки с интересом рассматривал окружающий мир. Последние автобусы шинами разрезали лужи, а люди полубегом перемещались по улице, боясь вымокнуть до нитки. Темнота медленно осела над городом. Непогода, каким-то необъяснимым образом, всегда приближает наступление ночи. Майк наблюдал за тем, как одна за другой загорались витрины круглосуточных магазинов. Уличные фонари наполняли светом охваченную тьмой трассу. Редкие деревья зловеще покачивались. Их листья шелестели не столько от ветра, сколько от ударов о них тяжелых дождевых капель.       Мужчина вновь взглянул на часы. Они показывали ровно семь часов. Всего час пребывания на улице превратил его тело в дрожащий от озноба комок. Разглядывание прохожих не отвлекало от неприятного чувства сужения сосудов. Конечности Майка захватила невольная дрожь. Сквозь шум ненастья пробивались редкие сонные ноктюрны кузнечиков. Проходящая мимо дама с кожаной сумочкой чайного цвета напомнила Майку об Элис. Об ее невероятно выразительных, но грустных глазах. Шмидт попытался вспомнить цвет, которым он нарек их необычный оттенок. От холода его зубы стали стучать так, что казалось, редкие зеваки на улице принимали его за цоканье конских копыт.       Древесная кора, каштановый пигмент, кофейные зерна, обожженная глина, темная охра…       Нет, ничего из этого. Майк вновь напряг мозги для того, чтобы вспомнить название, словно от этого зависела его жизнь. Отдельные слова заполняли голову, но не задерживались надолго. Словно незваные гости, они очень скоро покидали ее, оставляя Майка наедине с проедающим плоть чувством полного одиночества.       Его глаза слипались, несмотря на жуткое содрогание всего тела. Смертельная усталость растеклась по рукам и ногам: Шмидт чувствовал, как проваливается в сон против воли. Он бы ни за что не уснул, если бы, закрывая глаза, не замечал на себе прохладного взгляда ее карих глаз.