4. Чем дальше в лес

      Конец недели для Майка подступил незаметно, словно крадущийся к добыче дикий зверь. Предзнаменование ленивых выходных больше не беспокоило Майка. Гнойный нарыв в виде внезапной пропажи с радаров мисс Макенди беспокоил круглосуточно, проявляясь мутными, искаженными картинами ночных кошмаров. Более пяти дней Шмидт никак не пересекался с Элис. Все его существование стало крутиться вокруг нее, несмотря на то, что в его жизни рыжеволосая девушка не занимала никакого места. Майк по своему опыту знал, что любой человек появившийся в его окружении, словно соловей, невзначай приземлившийся на случайный подоконник, мог в любой момент упорхнуть прочь, как бы сильно створки окна не были перед ним открыты.       Майк не считал себя уродом, однако хорошо понимал, почему женщины в его постели не задерживались надолго. Словно два одинаковых полюса Майк и его прежние подруги отталкивались друг от друга. Они строили нечто единое, вместе держали общий быт, но дело это никак не сближало их. Два человека жили под одной крышей, но существовали параллельно друг другу, словно муравьи-жнецы в формикарии. Элис исчезла из жизни Майка, как исчезает со временем запах стойких духов, но ее аромат плотно засел у мужчины в голове. Будни в офисе помешались с мыслями о поисках девушки, любой информации об ее возможном местонахождении. Коллеги Майка каждый раз убеждали его в том, что с охранницей они просто разминулись: якобы она уходила с работы чуть раньше его прихода. Шмидт не верил ни единому слову. Где-то в глубине души он знал: с Элис что-то случилось.       Все произошло здесь, ночью, на посту охраны. Существовало всего два варианта развития событий. Либо она мертва, ввиду того, что аниматроники приняли ее за голый эндоскелет и запихнули в костюм, либо она жива и скрывается где-нибудь за городом. И это неудивительно: она вынуждена была бежать и прятаться, ведь все то, что происходит за монолитными стенами пиццерии, ни за что не выходит за их пределы. Ты либо проникаешься этим местом, прикипаешь к нему, словно пригоревшее к кастрюле молоко, либо всю жизнь скитаешься, в надежде не попасть сюда снова. Иного пути нельзя было и вообразить.       Не каждому дано пустить здесь корни, поэтому бегство — верный способ избежать смерти. Но для Майка он по неким причинам был недоступен. Свой потрепанный дорожный чемодан, что занимал место за шкафом для одежды, Шмидт не доставал уже несколько лет. Пыль в несколько слоев давно исказила зеленый цвет ткани: громоздкая сумка стала ненужным ключом в связке: та дверь, замок которой он открывал, давно сгнила.       Горячий дым коснулся гланд Майка после того, как он зажег сигарету старенькой резной зажигалкой. Папироса, зажатая между губами, активно запрыгала после затяжки, а затем полетела из окна машины вниз, на асфальт. Через пару минут двигатель нервно зарокотал, и машина тронулась с постоянного места стоянки. Майку во время вождения почему-то нравилось крутить зажигалку между тремя пальцами: большим, указательным и средним. Это было что-то вроде психотерапии. Алюминиевые ребра зажигалки впивались в фаланги, за собой оставляя слабый металлический запах. Однажды пальцы Майка буквально пропитались им, будто он на сутки запустил руку в мешок с пятицентовыми монетами. Своим главным проклятием он всегда считал гиперчувствительность обоняния.       Машина остановилась возле дома, где жил Майк. Выходя из авто, Шмидт подбрасывал и ловил огниво, оставив при этом ключи в замке зажигания. Обойдя машину спереди, Майк остановился, так и не дойдя до правой фары. На ступеньках возле дома, мерно покачиваясь, его дожидалась рыжеволосая Элис. Небо заволокли тяжелые кучевые облака, которые ветер усиленно тянул за собой на восток. Словно утренняя зарница, Элис являлась в свет короткими, едва уловимым вспышками. Редкое мерцание молнии, лишенной грома, озаряло Майку путь.       Он бегло оглядел девушку перед тем, как сесть с ней рядом. Самым примечательным элементом одежды было украшение, имеющее форму красного жгучего перца. Медальон был меньше дюйма в размере, но на темно-сером фоне летней кофты, горел остротой капсаицина. У Майка, на секунду, даже заслезились глаза. — Интересный кулон. — А, спасибо… — Элис выглядела растерянно, будто не ожидала того, что Майк вдруг захочет обсудить бижутерию. — Любишь острое? — Вообще-то, нет. Терпеть не могу перец. — Это подарок, который пришлось надеть, чтобы не огорчать дарителя? — Нет. Ни за что бы не стала притворяться. Просто, понимаешь, иногда очень хочется надеть то, что тебе совсем не свойственно носить, чтобы сильно усложнить кому-нибудь задачу написать на тебя характеристику. — Интересно. — У тебя никогда не было такого желания? — Не замечал за собой такого. Но, знаешь, в какой-то степени, я тебя понимаю. — Неужели? — Да. Недавно я вернулся на работу, от которой, как мне казалось, навсегда отрекся, в место, которое однажды возненавидел всей душой. Люди очень противоречивые существа. — Быть может, ты путаешь ненависть с каким-либо другим чувством? — И с каким же чувством можно спутать ненависть? — Брови Майка слегка поменяли свою форму, — У ненависти нет аналогов, она исключительна. — Непримиримость — аналог ненависти. Ты не можешь оставить все, как есть, а стремишься исправить то, что исправить нельзя. И хочешь жить в утопии, ведь фантазия идеальна, а реальность нет, — Элис шумно выдохнула, — Майк, ты пытаешься остановить поезд, несущийся в пропасть, но не понимаешь, что для этого нужно будет пожертвовать собой. — Я не живу мечтами и прекрасно осознаю, на что у меня может хватить сил. — Да?! И поэтому ты не сбриваешь щетину на лице по нескольку недель? Поэтому ночуешь на автобусных остановках вместо того, чтобы спать в уютной постели собственного дома…? — Понимаешь ли, бегством невозможно решить ни одну насущную проблему, — глаза Майка искрились раздражением. — Какое тебе дело до моей жизни? — Мне хотелось тебя понять. — Думаю, ты меня прекрасно понимаешь. Ты хочешь разделить со мной то чувство, что испытала однажды ночью, в офисе охраны, глядя в трясущийся планшет, да? Ведь тогда, ты собственными глазами видела, как стремительно летит вниз уровень запаса энергии, тем самым понижая твои шансы на удачный исход. — Майк, почему ты не ушел сразу, после первого же дежурства? — Не знаю. — Ты себя за что-то наказываешь, не так ли? — Элис, — Майк поднял правую ладонь чуть ниже уровня подбородка. — Хватит об этом.       Девушка поднялась с места. Задние карманы ее джинсов блестели мелкими стразами, а под коленями темная ткань собралась в гармошку. Она продолжала стоять спиной к Майку, словно не решаясь сделать шаг вперед, навстречу одинокой проезжей части. — Чувствую, что должна тебе кое-что рассказать, но вряд-ли решусь на трезвую голову…       Майк поднялся с места вслед за Элис, и уже спустя пару минут, на кухне его дома стоял стеклянный грохот бокалов и тихий плеск алкоголя в бутылке. Из крепких напитков на полке Майк держал только виски, предварительно изготовив для него кусочки льда в морозильной камере. Все это время рыжеволосая девушка дожидалась его в гостиной, скромно сидя на краю полукруглого дивана. Дневной свет усиленно прорезался внутрь комнаты даже сквозь плотно закрытые жалюзи. Элис пришлось похозяйничать в чужом доме: разобравшись с бесконечными веревками тесных штор, она запустила солнечные лучи в гостиную.       Майк протянул бокал с виски гостье, а после устроился на кресле, прямо напротив нее. Элис осушила бокал практически залпом, отчего Шмидт слегка оторопел. Несколько минут они молчали, будучи глубоко поглощены процессом употребления алкоголя. Запах напитка пропитал перегретый воздух комнаты. Майку он напомнил о беспечных днях бурной молодости, промотанных в кабаках, возле барной стойки.       Расправившись с мелкими льдинками на дне, гостья поставила опустошенный бокал на стол. Тот же алгоритм проделал вслед за ней и Майк. Ее бледные щеки покрылись легким румянцем, словно только что она проделала комплекс физических упражнений. Лицо выражало некоторую настороженность, но общий вид казался вполне нормальным. Майку давались считанные секунды для того, чтобы разглядеть ее внешность вблизи. Нос девушки при свете дня казался ему куда острее и выразительнее. Брови песочного цвета растворились на светлом лице, отчего сложно было понять, какие именно чувства роились у нее в груди. Поверхность аккуратных, тонких губ сверкала на солнце слабым слоем гигиенического блеска. Майк не замечал времени, рассматривая отдельные компоненты ее лица, образующие миловидный портрет поздней юности. За долгие минуты молчания Майку под силу было посчитать точное количество мелких рыжих кудрей ее головы.       Шмидт невербально обратился к Элис с вопросом о дополнительной порции виски, на что получил мотание головой из стороны в сторону, означавшее явное «нет». Подлив виски в свой стакан, Майк не решился вновь поднять на нее взгляд. Уж слишком долго длилась предыдущая сессия его лицезрения. — Четвертая ночь моей смены была самой сложной. — голос Элис прервал давящую тишину, и впервые показался Майку резким и гулким, словно голос диктора на вокзале, — Левая дверь вдруг отказалась закрываться, сколько бы раз я не била по кнопкам. Видимо, внутри произошло замыкание. Механизм просто вышел из строя, словно это было привычной для этого места вещью, но, мы оба знаем, что каждую четвертую пятницу месяца их осматривает механик.       Тьма коридора будто начала просачиваться внутрь офиса. Могильный холод керамической плитки снизу обдувал ноги. Я не слышала ни единого звука, кроме шороха вентилятора, но была уверена в том, что кто-то, по ту сторону стекла, наблюдает за мной. Что в таком случае делать? Смирно сидеть и дожидаться смерти? Очень может быть, но в ту ночь, инстинкт самосохранения просто не позволил мне сидеть на месте. Я побежала туда, куда глядели глаза. К слову, ничего, кроме непроглядной черноты узких коридоров пиццерии, я не видела. Затхлым воздухом было невыносимо тяжело дышать. Но остановиться я не могла. Смоляной туман впитывался в открытые участки кожи, осел на моем лице.       Казалось, будто в кромешной тьме я бегу уже несколько часов. Черно-белый пол коридора был ужасно скользким: уборщица вымыла его сутки назад, но вода просто напросто не высыхала. Он не имел конца, был бесконечным, словно беговая дорожка в зале. Так, со временем в моей душе закрались сомнения: жива ли я или уже умерла, захлебнувшись плазмой собственной крови?       Сбитое дыхание и бешеный пульс на время убедили меня в том, что сердце мое все еще бьется. Но сколько суждено ему было простучать до полной остановки оставалось для меня тайной. Мои уши сильно горели, словно кто-то до этого дергал меня за мочки, как дергают детей на день рождения для того, чтобы они побыстрее вытянулись.       Кроме ушей, ни одну другую часть тела я не чувствовала. Паралич охватил мое тело. Так странно: физически этот бесконечный ночной марафон совсем не вымотал меня. Я не занималась бегом никогда, но в ту ночь, мне казалось, что я могу пробежать еще тысячу километров. Тогда мне не хотелось остановиться, чтобы попить или отдышаться, мне хотелось лишь с сумасшедшей скоростью нестись в никуда, словно падающей с неба звезде.       Ты скажешь, это был обыкновенный всплеск адреналина или открывшееся второе дыхание, но, поверь, у меня есть причины в этом сомневаться. — Элис… — Дослушай, прежде. Прошу тебя. — Майк одинарно кивнул, — Не помню точно, сколько времени мне понадобилось осознать то, что случилось дальше. У меня не было с собой часов, а даже если бы и были: для этого места, наверняка, существует отдельный часовой пояс.       Земля резко ушла из-под ног, будто невидимый мост оборвался под тяжестью моих шагов. Приземлившись на колени, я проехалась по плитам гладкого кафеля еще несколько метров. Темнота коридора сохраняла иссиня-черный оттенок: казалось, что кто-то плеснул пигментные чернила мне в глаза. Крепко зажмурившись, я попыталась одну минуту держать глаза закрытыми для того, чтобы сравнить мрак от сомкнутых век и тьму одиноких коридоров пиццерии. Когда я открыла глаза, особой разницы не почувствовала: бездна поглотила меня, и я чувствовала движение извне, будто меня переваривал желудок огромного кита.       Страх тихими всхлипами вырвался откуда-то из самых недр груди. Мои невнятные стенания были мячиком для пинг-понга: шумно бились и легко отскакивали от трехметровых, бетонных стен. Казалось, из этого лабиринта не было выхода, но потом…       Кто-то взял меня за руку. Теплая детская ладошка аккуратно сжала мои пальцы. Я не видела ни лица, ни туловища существа, что легонько тянуло меня вперед, в лоно черноты. Выбора не было: мне пришлось довериться и подчиниться, проследовав вслед за ним.       Мой топот был единственным шумом, разбавлявшим безмолвную пустоту. Существо влекло меня за собой, словно я была родителем, обещавшим купить своему чаду дорогую игрушку. Не знаю, двигались ли мы к воображаемой витрине или нет, но прикосновение существа было лишено принуждения, оно было невесомым, почти воздушным. Из-за этого, я боялась, что оно вдруг передумает и отпустит меня, и мне суждено будет умереть брошенной в аду, лишенном всякого света.       Я чувствовала каждый изгиб крохотной ладошки этого существа. Замысловатые, нечеткие черточки детской руки соединились с моими ломаными, извилистыми линиями. Они переплелись между собой, как тонкие ветви лиан переплетаются с тропическим деревом. Постепенно коридоры стали наполняться булькающим звуком кипящей воды и существо ускорило шаг. Почти бегом мы добрались до металлической двери, находящейся в другом конце здания. И существо отпустило мою руку.       Черный выход, который раньше был окован цепями, в ту ночь зазывал пересечь черту открытых ставень. Непонятной силой меня выкинуло на асфальт заднего двора: здание просто выплюнуло меня, что неудивительно, ведь мой рабочий день, как оказалось, подошел к концу. Принимающийся рассвет нежно-голубыми красками растекся по небу. Ты когда-нибудь пробовал парижский флан?! Светло-желтые разводы были очень похожи на кусочки этого французского десерта.       Элис умолкла. Несколько секунд она сидела молча, сосредоточив взгляд на тиснении белого потолка. То ли она запрокинула так голову потому, что задумалась, то ли для того, чтобы силой притяжения ее крупные слезы не притянуло к центру Земли. Майк не знал этого.       Он сидел неподвижно, наблюдая за едва уловимыми изменениями ее мимики. Что-ж, эмоции она прятала довольно неплохо, но ее голос, в который Майк вслушивался, как в сонату Баха для фортепиано, часто выдавал ее подлинные чувства. Когда же она молчала, понять, что происходит у нее в душе, для Майка не представлялось возможным. Поднявшись с дивана, девушка мерными шагами приблизилась к входной двери. Майк не стал останавливать гостью. Дверь заскрипела, и Элис крайний раз обратилась к Шмидту. — Если ты хочешь остановить его, то должен кое-что знать, — рыжеволосая девушка всматривалась вдаль шоссе, виднеющегося из приоткрытой щели двери. — Он готовит новую машину для убийств. И нет, это не очередной робот с механическими клешнями, что плющит тела, а что-то более жуткое и изощренное. Вижу по глазам, ты хочешь спросить, откуда я знаю. Это трудно объяснить, просто верь мне. И, чтобы не оплошать, смотри в оба, Майк. До скорого.