Ритм сердца чужого

      Нерайя боится.       Не смотрит. Дышит едва. И пальцы почти дрожат.       Так глупо.       Нелепо.       Постыдно.       Она не боялась у подножия Красной горы. Не боялась в переплетении металлических коридоров, уходящих всё ниже и ниже сквозь память, сквозь жизнь и сквозь смерть. Не боялась один на один наяву лицом к лицу с обезумевшим божеством – добрым другом в прошлом, похороненным под морем пепла.       Умирать не боялась.       Но боится теперь.       Боится в объятиях того самого доброго друга, не первого, не единственного, но последнего. Отринувшего морок бури пепельной.       Заботливого, как прежде.       Ласкового.       Боится, ведь знает: есть, что терять.       Все выборы сделаны, все решения приняты. Каждый ход себя оправдал. Каждый шаг.       Она не умеет признаваться.       Не умела никогда.       Даже в прошлом не позабытом. Всё, что угодно, умела, но не о чувствах нежных речи искренние вести. Моменту подобающие – сколько угодно, сколько угодно – те, что от Неревара услышать желали, а с изъяснениями настоящими в чем-то сокровенном и трепетном, уверенности лишающем, когда не понять, что за ответ прозвучит, когда за ответом невысказанным – фатальность определенности, не сложилось.       Да и чувства собственные уместными были всегда.       Впрочем, нет.       Нет-нет-нет.       Едва ли.       Неревар чувства иные вычеркивал сам. Не замечал словно. Лгал себе столь же умело, сколь кому-то другому, с той лишь разницей, что себя никогда не получалось обмануть до конца, не выходило разум заставить позабыть несостыковки все и сомнения, и всё, упрятанное подальше, поглубже, возвращалось на границе яви и сна образами, размытыми и в то же время – отчетливыми до безумия. Мыслями, лишающими покоя.       Прибоем морским, запекающимся на губах дымной сладостью комуники.       Несказанных слов горечью.       Не стоило начинать – так. Стоило подняться. Отойти. Расстояние – всего лишь условность, да лучше не искушать себя, не искать ответы в биении сердца чужого.       Горячего.       Живого.       Так просто – всё или ничего, когда терять на самом деле и нечего, когда всё потеряно уже очень и очень давно. Когда в легких – гарь неостывших пожарищ.       Просто пытаться.       Просто рисковать.       Не жалеть просто.       Себя не жалеть. Никого. Надеяться тщетно, увязая по пояс в трясине, выплевывая слова выверенные, болезненные намеренно, болью чужой и собственной обоюдоострой пытаясь предначертанное отвратить.       Задыхаться от счастья просто.       Просто – в лицо смотреть после стольких лет, безошибочно узнавая, словно маска златая не заменяла собой черты. Растворяться в прикосновениях. Не держать себя – воздух глотать жадно, говорить так, как с юности привычно: без расчета, без хитрости, прошлое с настоящим мешая, открываясь как никому другому и никогда.       Просто – быть рядом.       Быть другом.       Как прежде.       Только вот Неревар больше себе не лжет, не имеет на то ни причины, ни права. От истины не сбежать, не укрыться. Не теперь. Настоящее во всех его проявлениях – щедрый дар, едва ли заслуженный.       Редкий шанс.       Почти невозможный.       Вероятный не более, чем жизнь иную взамен отнятой получить. Не искупить ничего, не исправить, но изменить.       Попытаться хотя бы.       Всё или ничего – просто. Чуть больше, чем всё, или чуть меньше – куда как сложнее, да слов сказанных не вернуть.       Нерайя боится, но не жалеет.       Ни о чем.       Руки Ворина – теплые не от чар. Не от жара недр огненных.       Он сам – теплый.       Не похожий вовсе на отрешенное божество – живой. Себя вернувший. Справившийся с собой, со всем, что разум укрывало пепла пеленой, да так, что мысли несвоевременные всё чаще одолевают, засматриваться заставляют, вспоминать украдкой детали кошмарных снов, представляя иначе, как не случалось и впрямь никогда – ни в прошлом, ни в настоящем, ни в мороке грез посреди ничего.       Что для дружбы, именно дружбы, допустимо едва ли.       Даже для сколь угодно особенной.       Нерайя не смотрит. Не подгоняет.       Старается не выдавать меру заинтересованности, не задумываться, насколько в руках старого друга уютно.       Спокойно.       Тепло.       Усмирить бы ещё восторг запоздалый.       Недальновидно с откровениями спешить, покуда трое здравствуют, пусть не безбедно, да попытки тайну сокрыть обходятся слишком дорого. Не стоят того. Делают только хуже, если судить непредвзято, ведь Ворин не заслуживает ни одиночества вынужденного, ни волнений тягостных и тревог, ни недомолвок, жестоких в сути.       Эгоистичных без малого.       Тщетных.       Возможно, слова её – ненужные. Не едино несвоевременные.       Нерайя ведь не умеет не только о чувствах нежных речи искренние вести – мысли читать. Не умела никогда, что бы ни говорили про Неревара за спиной с завистью иль с восхищением: она не знает наверняка, что думает и чувствует Ворин. Догадывается лишь. Улавливает привычно, но ни в интонациях, ни в общем подборе слов, ни в движений рисунке, ни даже в мимике определенности не отыскать, коли речь идет об оттенках, близких чрезвычайно, намеренно перемешанных.       Возможно, она ошиблась.       Не угадала.       Не поняла.       Узрела во снах лихорадочных, взглядах пылких, метафорах зыбких и прошлого обломках не истину – лишь то, что увидеть желала. Пошла у эмоций на поводу. Позволила себе поверить самонадеянно в то, что прочего слаще внутри отзывалось.       Надумала незнамо что.       Возможно, и не было никаких тайн. Не было никогда ничего, кроме дружбы и преданности безграничной. Преданности, за которой ныне видится податливость покаянная, способная породить беспричинное чувство вины.       Что недопустимо.       С признаниями бы повременить, да Нерайя уверена: с совестью чужой она сладит, а идеальный для слов сомнительных час может и не настать. Ворин заслуживает доверия. Понимания, в чем причина встреч редкости и отказа от общих снов.       Ничего страшного не случится.       Ничего непоправимого не произойдет.       Он ведь принимает её такой, какая она есть. Оберегает. Признает тем, кем Нерайя была когда-то, кем остается и будет. Останется впредь.       Он поймет.       Не оскорбится, не оттолкнет.       Откажет мягко.       А, может, и нет. Не откажет вовсе.       Молчание эгоистично, но и в признании эгоизма не меньше: слишком отчетлив привкус сотен несказанных слов в памяти о последнем вдохе. Слишком красноречиво напоминание внезапное об уязвимости собственной.       Смертности.       Пусть Азура благоволит, пусть напутствует, но от случайности не убережет, а Неревар тайны свои однажды уже унес с собой в могилу. Уже о молчании сожалел.       И вновь сожалеть не намерен.       Не теперь.       Не когда всё очевидно до дрожи. До рези в глазах. В особенности – если понял верно, если уловил и смысл, и суть, если чувства чужие схожи до боли с собственными.       Нерайя боится, но не жалеет.       Неревар – кто угодно, но не трус. Не важно, что за ответ прозвучит: она ни на что не рассчитывает. Открывается, не требуя ничего взамен, потому что это – правильно. Честно. Взаимность полная и абсолютная – роскошь сродни доверию.       Без взаимности можно жить.       А без доверия жить нельзя.       Не получится.       Уже не получилось.       Нерайя отпускает запястье чужое, отнимает руку, стараясь раздумьям не мешать, отстранится не отстраняясь, объятий не разбивая, да Ворин сам перехватывает её ладонь. Пальцы сжимает бережно.       Подносит к губам своим.       И задает вопрос.       Голос – бархатный. Пепла гладь и выдержанное вино, густое, дурманящее терпкой мягкостью гранатовых зерен, нежностью обволакивающей. Нерайя пытается держать лицо, да это невозможно решительно, и щеку сводит судорогой совсем некрасиво.       Внутри становится жарко и пусто.       И сладко.       И хорошо.       Как в тот миг, когда образ единственный, ускользающий из воспоминаний, вновь обрел плоть, завершая мозаику былого. Даже лучше: теперь смерть не вычерчивает узоры за левым плечом, ведь дыхание чужое-размеренное собственному сбиться не позволяет, напоминает безмолвно: «дыши».       Это – намного больше, чем всё.       Всё абсолютно.       – Тогда, – Нерайя поднимает взор, вглядывается в глаза алые, мерцающие в отблесках пламени солнечным янтарем. – Тогда я пожелаю убедиться в верности предположений. Пожелаю задать вопрос.       Сердце чужое бьется с собственным в такт. Слишком быстро.       Так странно.       Приятно.       Легко.       Ворин чуть улыбается. Совсем незаметно, самыми уголками губ. Словно счастлив, да поверить не в силах.       – Изволь, – молвит, опаляя дыханием пальцы.       Поглаживая слегка.       Не касаясь.       Удерживая от губ на расстоянии меньшем, чем обод кольца, и в этом не-прикосновении видится и желание поддразнить, и любопытство ответное. Некая совершенно особая степень близости, в отличие от объятий – почти откровенная.       Ворин знает, что делает.       Определенно.       Неревару нравится этот вид.       И не нравятся совершенно перчатки, скрадывающие ощущений яркость. Если бы не красноватая сыпь, что грозится малыми язвами расцвести, поднимаясь от ладоней к локтям и выше, в них бы не было никакой нужды.       Не будет вскоре.       А пока не стоит раздразнивать чужое чувство вины. Иные же чувства – стоит.       Вопрос на самом деле – нескладный.       Наивный донельзя.       Все ответы уже в касаниях осторожных, и в то же время – уверенностью пронизанных, спокойствие дарующих лишь затем, чтобы иного рода отнять покой. Во взгляде, что кружит голову отражением сотен слов несказанных.       В биении сердца.       И всё же нет ни единой причины не пойти до конца: мало просто догадываться.       Лучше услышать.       Узнать наверняка.       – Что, если бы мне и прежде довелось быть женщиной? – спрашивает Нерайя, пальцем большим проводя невесомо по лункам когтей, уже не напоминающих иглы, заостренных, да вовсе не острых. Отдающих багрянцем лишь самую малость – больше серостью, свойственной ногтям любого данмера.       Не самая изящная формулировка.       Обтекаемая настолько, насколько можно вообразить. Неревар предпочитает считать, что то – дань привычке, а не попытка смущение подавить.       Тишина – не гнетущая.       Не напряженная.       Ворин смотрит открыто и просто. Словно любуясь.       – Тогда я сделал бы всё возможное, чтобы во главе Ресдайна встала не леди Индорил, но леди Дагот, – признает, склоняя голову, прикасаясь губами к пальцам Нерайи на краткий миг. – Если бы на то было твое желание.       Нерайя понимает отчетливо: было бы.       То же в точности, что есть сейчас.       От прикосновения, недостаточного, чтобы насладиться, смазанного из-за проклятых трижды перчаток, кожу покалывает, и мурашки грозовыми разрядами растекаются по плечам, и ребра сдавливает нежностью, распирающей изнутри. Хочется пережить его вновь.       Чуть иначе.       Распробовать.       – Значит… – тянет Нерайя, мыслям сбиться не позволяя.       Некуда ведь спешить.       Незачем.       А объясниться необходимо.       – Это был ты, – подтверждает Ворин прежде, чем удается сформулировать предположение, правдивое уже не наверняка – абсолютно. – Всегда.       Неревар замирает, вслушиваясь в ритм сердца чужого.       Живого.       Вновь – живого.       Ему отданного очень и очень давно. Слишком давно, чтобы помнить. Слишком давно, чтобы сожалеть.       Ему. Не кому-то другому.       Только ему.       Безраздельно.       Челюсти сжимаются от осознания слепоты преступной. Намеренной. Слепоты, что лишь смерть сумела излечить.       Смерть дрянная.       Горькая.       Смерть, что сама по себе не значила ничего, если бы не обстоятельства. Если бы не итог. То, что Азура уже не стерпела.       Однако некая противоестественная правильность происходящего позволяет совладать с собой, вновь расслабиться. Настоящее – результат парадоксальной удачи, коей мог увенчаться лишь полный крах. Если бы не смерть, если бы не милость Матери Роз, если бы не плоть новая, выражающая ту милость, Нерайе не довелось бы на то, что изнутри терзает, иначе взглянуть. Себя до конца понять.       Принять безусловно.       – «Отдал сердце, чужого не испросив взамен», – она ухмыляется, а Ворин прячет взор. – И впрямь. Не припомню, чтобы ты когда-либо утверждал, что отдал его женщине, так что формально это даже не ложь.       Недоговорка лишь.       Понятная и объяснимая.       – Разумеется, – Ворин улыбается всё отчетливее. – Лгать тебе сталось бы глупостью.       Дыхание всё же сбивается.       – Увы, слухи о моей проницательности оказались изрядно преувеличены, – слова звучат, скорее, вымученно, нежели игриво, и улыбка старого друга блекнет, как бы ни хотелось её сохранить. – Почему ты не сказал?       Она знает, почему, на самом деле.       Не догадывается – знает наверняка.       Пусть бы и отчасти.       Видит причину ту же, что и в решении чувства собственные иначе, нежели привязанностью про себя и дружбой вслух, не именовать. Не задумываться. Не замечать. Это ведь не ложь, если сам не понимаешь до конца, что внутри укрыто. Не то, что доверие разрушить способно.       Только Ворину хватило смелости с собой быть честным, в отличие от Неревара.       Выдержки хватило молчать.       Быть рядом.       Всегда быть рядом и ни словом, ни взглядом себя не выдать.       – Не знал, как, – отзывается Ворин. – Не понимал, нужно ли оно, это откровение, – он усмехается совершенно не весело. – Иронично, не правда ли? Ты ценил моё красноречие, способность и желание словами вопросы решать, а я так и не сумел придумать, как с тобой объясниться.       Угадать печаль давнюю за невозмутимостью тона нетрудно.       – Я много большее в тебе ценил, – выдыхает Нерайя. – И всё ещё ценю.       Взгляд – долгий.       Глубокий.       Не в глаза – в саму суть.       – Я боялся потерять то, что уже имел, – признает Ворин, и Нерайя не берется судить, насколько осознанно он оглаживает её плечо. Мелко и ломко, почти потерянно. – Не мог разобрать, что именно чувствую, ведь ты был для меня больше, чем друг. Ближе, чем брат. Ты был всем, что желало моё сердце. Всем, что желала моя душа, – на лице его застывает редкое выражение, смесь решимости и неловкости, тщательно подавляемой. – Мне хотелось быть рядом с тобой, мне хотелось отдать тебе всего себя, но при этом большая близость физическая меня тогда не прельщала, что всё изрядно запутывало.       Очаровательно.       Неревар смеется негромко:       – Кажется, мы были слишком похожи.       Похожи и до сих пор.       Таких совпадений попросту не бывает, не может быть, быть не должно, да, судя по всему, миру этому на условности подобные наплевать. Ворин вновь улыбается самыми уголками губ. Ощущение счастья чужого и собственного, взаимности всеобъемлющей даже в сомнениях дурманит свежестью морского прибоя, пепла угасающим теплом, дымом вязким благовоний традиционных, запутавшимся в мантии старого друга. Плетения грубого под щекой сталось бы приятнее лишь прикосновение к коже.       К шраму каждому.       К каждой выщербине.       Абсурдно, но Неревару действительно есть, за что советников своих «верных» благодарить. Искренне причем. Каждого.       И Нерайя отблагодарит.       Обязательно.       Лично.       – Если бы тебе довелось быть женщиной прежде, я бы сумел тебя отстоять, – отмечает вдруг Ворин задумчиво. Хмурится. Морщинки на лбу складываются в непривычный узор, и прорезь третьего глаза, закрытого, кажется самой глубокой из них.       Давно это было.       Много больше, чем очень и очень давно. Даже по меркам жизни минувшей.       – Не сумел бы, – заверяет Нерайя, покачивая головой. – Будь я женщиной, ничего бы не изменилось.       Усложнилось бы, разве что.       И роль изначальная-уготованная была бы иной.       – Я бы назвал тебя своей избранницей, – Ворин опускает их руки, не раскрывая ладонь.       Лицо – сосредоточенное.       Строгое.       А в жестах – тревог давнишних едкий дым.       – Едва ли, – Нерайя приподнимается, не обращая внимания на легкое головокружение, безболезненное, да отвлекающее изрядно. В сочетании с жаром не внешним – внутренним, кажется, будто она и впрямь немного пьяна. – Твой отец относился к моему отцу благосклонно, но ему не нужен был конфликт с Хлаалу, а наследник Дома и дочь далеко не самого влиятельного вассала – неравный союз.       Невозможный.       Не после обвинений тех. Не после того, как от Мора, что присягнули Дому Дагот, остался только сам Неревар.       Нерайя прикрывает глаза.       Слишком много лет прошло. Жизнь минула. Она давно не вспоминала те времена – пережила, прожила, отпустила ещё до того, как удар отнюдь не милосердия последний вдох оборвал тысячи лет назад. Однако во тьме смеженных век вновь видятся дома опустевшие, выпотрошенные, словно рыбьи туши. Трупы иссохшие, едва узнаваемые.       Раскрошившиеся цветы комуники у матери в волосах.       – Прости, – выдыхает Ворин поспешно. – Мне не следовало напоминать.       И смотрит с раскаянием искренним, растворяющим застарелую горечь.       Хоть и не виноват ни в чем.       – Не извиняйся, – Нерайя переплетает свои пальцы с пальцами его. – Прошлое не изменить.       Не искупить.       Не исправить.       То прошлое – уж точно. Мертвые давно оплаканы.       Давно отомщены.       – Я до сих пор сожалею о том, что не был рядом, – взгляд Ворина соскальзывает на их общую тень, извивающуюся по воле беспокойного пламени. Сердце его бьется гулко и тяжело. – Сожалею о том, как пришлось поступить.       Покориться.       Расстаться.       Надеяться лишь, что план не идеальный не подведет. Что Мора, клятву верности Хлаалу принесшие, сочтут последнего уцелевшего из отколовшейся ветви Дома мишенью мелкой, совсем незначительной. Той, что исчезнет сама собой.       – Не стоит, – Нерайя подмечает запоздало на мантии чужой пятна крови собственной. Влажные всё ещё. Липкие. Едва ли приятные на ощупь. – Что такое двадцать лет?       Она отстраняется, чтобы не замарать ткань ещё больше. Губу изнутри закусывает, медленно осознавая: не лучший вопрос.       Бестактный.       Особенно после извинений чужих. Даже в план сухой, начисто лишенный допущений сентиментальных, что отражал логичную неизбежность грядущего в полной мере, закладывался срок в два раза больший, если не в три.       Похоже, удар выбил рассудительность напрочь.       – Прости, – звучит жалко. Голова снова идет кругом, а Нерайе хочется вцепиться в волосы свои и выдернуть с корнями хотя бы прядь.       Ворин вздыхает, и это чувствуется всем телом.       – Не извиняйся, – он возвращает ей её же слова и мягко привлекает обратно к себе, позволяя мантию марать сколько угодно, придерживая так, чтобы успокоить головокружение. – Мы все знали, что это произойдет скорее рано, нежели поздно: отец был очень стар.       Действительно стар.       Настолько, что ровесники его, если не отошли в Лунную Тень, растили правнуков, никак не родных детей.       Злые языки даже поговаривали, что лорд Эдвос Дагот заключил сделку с даэдра, расплатившись за рождение наследников жизнью молодой жены. Не очень-то правдоподобно, учитывая, что трое родились от наложниц ещё за несколько лет до свадьбы, а Белеру, не отличавшаяся здоровьем, выносила всего двоих и со вторым сошла в могилу, оставив Эдвосу лишь одного наследника полноправного.       – И всё же двадцать лет – немалый срок, – голос Ворина нисходит до полушепота.       Двадцать лет неизвестности.       Пустоты.       Ни письма, ни весточки. Ничего.       – У нас не было иного выбора, – озвучивает Нерайя очевидное полушепотом в тон, вцепляясь в ладонь чужую и второй рукой.       Позволяя себе чуть обмякнуть.       – Я бы хотел возразить, – Ворин вздыхает вновь, поглядывая искоса на рук переплетение. Щурится ласково. – Сказать, что мог бы уйти с тобой, что из Эндуса или Одроса глава Дома вышел бы не хуже, да мы ведь просчитали риски. Мы оба тогда поставили на перспективу. И это было оправданно.       Разумно.       Единственно-верно.       Иное не только разбило бы старому лорду Даготу сердце, не только погрузило бы Дом в междоусобицу почти неизбежную, когда на престол восходит дитя наложницы, а не законной жены, но и оттянуло бы изгнание нордлингов ещё лет на двести. Всё же начинать с самых низов не просто.       У всякой цели своя цена.       – И мы не прогадали, ведь ты стал главой Дома, и никто не осмелился право твоё оспорить, – Нерайя ухмыляется, не таясь.       Ни право, ни решений череду.       Годы подготовки дали свои плоды: Ворин играючи перевернул политику Дома под носом у Совета, а они и не поняли. Восприняли как должное. Поддержали по воле собственной то, что ещё двадцать лет назад вызвало бы отторжение яростное, будучи лишь идеей, вслух высказанной, не указанием к действию прямым.       – А ты вошел в доверие к Индорилам. Совершенно случайно, конечно же, – глаза старого друга поблескивают лукаво. – Слишком хороший расклад, чтобы возвращаться к изначальному плану.       О, да.       Неревар не сумел упустить свой шанс.       – Признаться, я отчасти о том жалею, – замечает Нерайя. – Я ведь должен был встать за твоей спиной. Стать мечом твоим и щитом.       Для начала.       Как и было уготовано некогда.       – Не могу разделить твоих сожалений, – пальцы Ворина выскальзывают из её ладоней. – Я был не беззащитен, а тебе то место не позволило бы развернуться. Не позволило бы себя по-настоящему проявить. Пожалуйста, не спорь, – просит так, что Нерайя, готовившаяся возразить, демонстративно выдыхает воздух, не обратившийся в слова. – Да, я приблизил бы тебя официально, сделал бы советником своим, но и советником Дома быть – не то же самое, что союзником. Мне куда больше по душе пришлось на равных держаться открыто.       Не прятать дружбу за чем-то иным.       – Совсем на равных не получилось, – напоминает Неревар хрипло.       Ворин ведет плечом:       – Это было моё желание – следовать за своей путеводной звездой, – лицо его разглаживается, а в уголках губ проступает мечтательности тень. – Оно неизменно.       Он заправляет ей за ухо выбившуюся прядь, невзначай стирая со скулы кровь краем рукава. Движения аккуратные, почти невесомые, однако сложно не чувствовать в них силу, не отмечать в который раз отстраненно объятий крепость.       И впрямь не беззащитен.       И тогда беззащитен не был, а теперь – и подавно.       Теперь ему защита точно не нужна. Скорее, это он кого угодно защитить способен, и Нерайя выдыхает кратко от мысли этой, чуть более жаркой, чем следовало бы.       – Мне нравилось смотреть, как ты играешь, – молвит Ворин с непередаваемой теплотой, сердце плавящей. – Меняешь лица, перебираешь слова.       Сначала – чтобы не выделяться.       Роль свою исполнять.       Чтобы честь семьи не посрамить, выказывая сообразительность излишнюю. Негоже ведь сыну вассала детей сюзерена обходить в науках иль в искусстве любом, кроме дела воинского, да схватывать налету принципы разговоров светских.       – А мне нравилось, что ты видишь всё это, но продолжаешь верить мне, – Нерайя расправляет ворот мантии чужой ненужно, касается словно случайно ключиц, на мгновение замирая. – Не выдаешь. Не боишься.       Ни слова колкого, ни перспективы удара в спину.       От последней фразы Ворин хмурится вновь. Поджимает губы. Плечи его вздрагивают мелко, да уловимо.       Едва ли прошлое давнее тому виной.       – Что-то не так? – вопрос вырывается сам собой.       Молчание, однако, затягивается.       Нерайя проводит пальцем по углу нижней челюсти старого друга, сжатой напряженно, соскальзывает под подбородок, где кожа весьма чувствительна. В перчатках, правда, не совсем тот эффект: ногтей острота подействовала бы лучше. И всё же Ворин, вздрогнув уже всем телом, выплывает из мыслей своих.       – Мне совестно за то, что я заставил тебя бояться, – выдыхает он, отнимая руку от её лица, силясь взглядом не встретиться. – И я не понимаю, как ты можешь не бояться теперь, чувствовать по отношению ко мне то, что чувствуешь, ведь моя привязанность к тебе не совсем здорова и, вероятно, чрезмерна.       Это почти смешно.       Нет.       Это и впрямь смешно.       Нерайя рассмеялась бы непременно, не будь Ворин настолько серьезен.       Впрочем, ей не сложно сказать. Пояснить. Она ведь сама решила, что объясниться необходимо, что лучше не тешить себя догадками сколь угодно обоснованными и логичными, осознавая их точность неоспоримую, – раз единый узнать наверняка, получить все ответы и успокоиться.       Ворин, к тому же, ещё не во всём уверен в себе.       Безжалостен к себе же во многом.       – Моя привязанность к тебе едва ли иной природы, и что с того? – вопрошает Неревар, позволяя иронию беззлобную тону. Брови изгибает насмешливо, ощутив недоумевающий взгляд. – И не смотри так – подумай, насколько благоразумно было изначально идти к тебе и пытаться хоть что-то доказать?       Явно не самый предсказуемый путь.       Безопасный едва ли.       Продиктованный чем угодно, но не здравым смыслом.       Ворин понимает – по глазам видно. Понимает, хоть его личные соображения и мешают принять этот факт.       Нерайя отбрасывает шутливость всякую:       – А бояться меня заставлял не ты.       Обстоятельства лишь.       Встреч контекст.       Сомнения собственные.       Вероятность того, что старого друга в действительности давно уже нет, что от Ворина Дагота осталась лишь отраженная Сердцем мертвого бога тень. Существо, присвоившее себе памяти чужой осколки.       – Прошу, – она прижимает ладонь к груди Ворина там, где за ребрами бьется сердце живое. Смертное. – Скажи прямо, что ещё тревожит тебя.       Удары – дробные.       Ускоряющиеся вновь.       – Я не совсем осознаю меру приемлемости, – открывается Ворин, помедлив едва, а слова звучат всё равно несмело. – Могу ли я позволить себе чуть больше? И насколько больше. Не странно ли для тебя будет получать знаки внимания, что мне бы хотелось оказывать тебе как женщине? Не сочтешь ли ты подобное неуместным? Недозволительным? Неприятным банально?       Вереница вопросов сбивает с толку.       Как и резкая смена темы.       Сначала Нерайя не может понять, отчего ей вообще должно быть неприятно, почему она может счесть неуместным отношение к себе как к женщине. Ворин, замерший безмолвно, голову отвернувший, и не пытается с трактовкой помочь.       Осознание, однако, снисходит достаточно быстро, чтобы окончательно не разочароваться в себе.       Резонно.       Если задуматься, всё это и впрямь не совсем очевидно – её восприятие мира. Восприятие себя. Да и к слову как-то не приходилось. Не было нужды подобное пояснять ни в объятиях первых для жизни этой, ни в обсуждениях вопросов насущных.       Контекст добавляет ясности прикосновениям.       Реакциям.       – Ты – можешь, – заявляет Нерайя твёрдо, намеренно прижимаясь поближе, позволяя крепче себя обнять. – Ворин, пойми: пусть срок этой жизни не сравнить со сроком жизни минувшей, я привыкла женщиной быть. Я почти тридцать лет была только женщиной, никем другим. Некоторые мои предпочтения от былых отличаются вполне определенным образом. Кардинально. Так что не стесняйся воплощать мои девичьи мечты.       Ворин давится нервным смешком, застревающим где-то в горле, а Нерайя ухмыляется удовлетворенно.       О, нет.       Это не всё.       Далеко не всё.       Нет ни единой причины ещё один узел сомнений, весьма болезненный, не разрубить. Ни к чему на потом откладывать.       – К тому же, – продолжает она с невинностью слишком явной, чтобы не заподозрить никакого умысла. – Ты их уже воплощаешь. И объятиями этими, и заботой. Вниманием. Да и не только внутренне – внешне, – старый друг едва уловимо вздрагивает вновь. – Можешь не верить, но ты очень красив, Ворин. Высок. Широкоплеч. Ладно скроен. Привлекателен не совсем так, как прежде, да не хуже ни в чем. Не кори себя ещё и за собственный облик. Что до некоторых деталей, мне они видятся лишь пикантными особенностями. Весьма любопытными.       Нерайе интересно, насколько остры его зубы не меньше, чем каков вкус его губ.       Хочется касаться.       Смотреть.       Наслаждаться.       Однако это – не самые простые слова. Неловкость запоздалая сковывает лицо маской неподвижной, и Нерайя сама отворачивается, утыкается носом Ворину в грудь. Прячется словно.       Смех чужой – едва уловимый.       Смущенный.       – Кажется, теперь мне совсем негоже молчать о том, что ты прекраснее признанных красавиц Ресдайна, – шепчет Ворин, склоняясь. – Что тебе этот облик идет. Что я ненавидел Азуры проклятие, но, глядя на тебя ныне, каждый день каяться в заблуждениях готов.       Его руки – в её волосах.       На затылке.       Нерайя не понимает, как правильно реагировать на подобные слова, пламенем разливающиеся под кожей. Выдыхает поверхностно-ломко.       Один-один.       – Я всё ещё и не отблагодарила тебя, – она цепляется за плечо Ворина, сама приобнимает его.       – Лучшей благодарностью для меня будет, если ты как можно скорее отправишься к Фиру, – дыхание его обжигает уха кончик. – И постараешься не встревать в подобные неприятности, по крайней мере, пока я не смогу последовать за тобой.       Задерживаться и впрямь не стоит.       Хотя, Нерайя и не собиралась.       Как не собиралась и оказываться здесь. Не собиралась ни во что встревать: если бы не ноша, врученная Косадесом не на потеху и не в издевку – из самых добрых побуждений, она бы сейчас была на пути в Тель Фир. Охотники до чужого добра спутали все карты.       Да сложно не признать: итог оказался приятен, несмотря на разбитую голову.       – Постараюсь, хоть и ничего не могу обещать, – она пропускает сквозь пальцы шелк чужих волос, жалея отчасти, что скорее помнит ощущение, чем сквозь перчатки конкретно это ощущает взаправду. – Однако, раз я здесь, та вещь, о которой мы говорили – у тебя получилось?       – Вполне, – Ворин отнимает руку от её затылка, и в следующее мгновение совсем рядом слышится легкий перезвон звеньев тонкой цепочки. – Правда, пока это лишь заготовка. Не желаешь взглянуть?       Хитрец.       Нерайе приходится разорвать объятие, развернуться, чтобы увидеть изящный амулет, вторящий форме кольца, что всё ещё ждет своего часа под присмотром Азуры. Луна и звезда, золото и серебро, только вместо сапфира – рубин.       Вместо верности слов.       Вместо клятв тысячи.       Даже жаль будет использовать его по назначению.       – Мы сможем изменить чары, когда всё закончится, – молвит Ворин, словно мысли её считав, хотя, вероятнее, угадав по лица выражению. – Или вовсе зачарование отсечь. Он почти готов, но мне бы хотелось, чтобы мы завершили его вместе: боюсь, у меня одного выйдет не слишком убедительно.       В словах – искренность. Никакого притворства.       Ему редко удавались подобные роли.       Что некстати весьма.       – Придется потренироваться и самому выдавать нечто правдоподобное в схожей манере, – Нерайя не сдерживает тон, перекатывающийся тягуче. – Пригодится. Мне всё же привычно свои обещания выполнять.       Ворин кажется невозмутимым вновь:       – И для меня нашлось место на сцене?       А голос – рокочет чарующе.       В предвкушении.       – Ты ведь настаивал, так что я не в силах отказать, – самой себе в том числе. Но последнее озвучивать не обязательно совершенно. – Правда, оно тебе не понравится.       Совсем не понравится.       Нерайя задирает подбородок, смотрит прямо в глаза.       Рядом с таким Нереварином, которого сыграет она, серьезный чародей себе на уме, взявшийся неизвестно откуда посреди представления, в завершении акта, вроде бы, главного, будет смотреться не комично отнюдь – подозрительно чрезмерно. Да и в целом из Ворина ныне что-то привычное для лет прежних лепить – затея, обреченная на провал.       Вивек всё же не идиот.       Придется зайти с другой стороны. Обставить всё так, как лишь конченый параноик предугадает, и то – в горячем бреду.       – Оно рядом с тобой? – уточняет Ворин, и губы его изгибаются, стоит только кивнуть. – Тогда мне уже нравится, а остальное – детали.       – В деталях сокрыта суть, – возражает Неревар мягко.       – О нет, – Ворин носом утыкается в её волосы, дыхание его касается её лба, и Нерайя не успевает подумать, что он прав. – Суть сокрыта в нас.       Губы Ворина – сухие.       Жесткие.       Их слишком хочется ощутить на своих губах.