Кровью и пеплом

      Зелье – густое.       Темное. Почти черное, а на просвет – багряное.       Словно кровь.       Не идеальное, но к идеалу приближенное настолько, насколько это вообще возможно: контролируемая реакция, направленное воздействие и никаких неожиданностей вроде самовоспламенения. Состав стабилен и эффективен. Корпрусная плоть не плавится, не распадается на волокна – возвращается во всём к состоянию некогда исходному, ныне равному трупной плоти простой, самой обыкновенной, срезанной будто бы с мертвого мера, почившего явно не от божественной болезни, и проявляющей лишь свойства, для трупной плоти естественные, алхимические в том числе.       Однако то плоть, от целого отделенная. Плоть, мертвая взаправду.       С живой должно чуть иначе выйти. Сложнее чуть.       Интереснее.       Не со всякой пусть: универсального средства, что позволит не только избавиться от недуга, но и жизни не лишить на любой гипотетически обратимой стадии развития заболевания, не найти. По крайней мере, всё ещё не удалось. Вряд ли удастся в разумные сроки. Настоящего исцеления нет, но итоговый состав действенен, хоть и не без оговорок. Подходящему подопытному он и жизнь сохранит, и то немногое, что можно назвать симптоматикой позитивной, купировав негативные проявления.       Теоретически.       Чисто теоретически.       Неревар тянется к колбе. Движения его – плавные, уверенные, ни страха в них, ни волнения, а Дивайт всё равно отворачивается: теория слишком часто расходится с практикой, когда дело касается корпруса. Пусть эта конкретная хороша, до мелочей проработана, да все формулы, все расчеты и выводы все ничтожны, покуда не подтверждены экспериментально.       Он не привык спешить.       Не привык работу не доводить до логического завершения, и «дочери» его – живое тому подтверждение, эффектное равно и убедительное. Венец опытов многих лет.       Впрочем, тоже не идеальный.       Не совершенный отнюдь.       Не безупречный.       В ином случае «рождение» Дельты от «рождения» Бейты отделял бы промежуток времени не больший, чем тот, что пролег меж Дельтой и Уупсой – равный изначальному, тому, что меж Альфой и Бейтой. Да и Уупсы бы как таковой не случилось. Не то, о чем следует сожалеть, разумеется: Уупса – славная девочка. Дивайт порой не совсем верит, что из собственной своей плоти сумел получить столь сострадательное и милосердное, даже наивное отчасти существо, что искренне его самого считает в первую очередь добрым.       Он ведь едва ли добр.       – Интригующе, – шепчет Неревар, наверняка, разглядывая через колбу пламя свечи. Глубиной цвета любуясь. – Всё же вернулся к дистилляции с прахом вампира?       Не без сомнений.       Как и к сушеным корням вереска, прокаленной изумрудной пыли, неочищенной соли пустоты и много к чему ещё, казалось бы, вычеркнутому из вероятных ингредиентов очень и очень давно. Новый подход обязал.       Не совсем прежнего результата поиск.       За прошедшую неделю Дивайт провел опытов больше, чем за последний месяц, перекраивая свои же заключения, совмещая наиболее удачные наработки прежних лет, не сковывая себя необходимостью универсального эффекта достичь. Жизнь, сколь угодно жалкую, сохранить. Добиться истинного исцеления. Второго шанса из списка наиболее вероятных отвергнутых составляющих не получил разве что адамантин с производными – после детального изучения выяснилось, что агрессивность его реакций невозможно притупить известными методами, а неизвестные открывать, в который раз переворачивая представление об алхимии, нет ни времени лишнего, ни сил. Итоговый вариант зелья и без того почти лишен недостатков.       Пригоден для достижения поставленной цели.       Пусть и теоретически.       Чисто теоретически.       Пока что.       – У него лучшие показатели, если смягчать алмазную пыль выжимкой из комуники, – Дивайт едва ли волнуется, заразившись, как ни парадоксально, уверенностью чужой, хоть тревога и увивается, вопреки доводам всем, где-то внутри холодом липковатым. Осклизлым. – Зелье должно сработать.       Для правильного подопытного.       Очень определенного.       Специфического.       Подходящего по параметрам, обеспечивающим наибольшую вероятность выжить: начальная стадия развития заболевания в сочетании с некой устойчивостью к нему. Не затронутый разум. Локальные проявления исключительно физиологических симптомов без существенной деградации мягких тканей. В Корпрусариуме никого подобного не найти: для всех, кто там оказался, уже слишком поздно.       Зато для Неревара не поздно.       Неревар подходит вполне.       Красноватая сыпь на руках да мелкие язвы на тыльной стороне ладоней – отнюдь не то, что способно убить в процессе обратной трансформации плоти. Внутренние органы не изменены. Мыслительные процессы в норме, разум чист абсолютно, хотя именно его поражение во многих случаях проявляется первично.       А ещё Неревар выжить должен. Обязан.       Так сказано.       Азурой предсказано, пусть чужими устами.       Азурой обещано.       Однако слова даэдра – абстракция зыбкая. Непредсказуемая. Неконтролируемая. Неподвластная законам материального мира.       Дивайт же – ученый.       Дивайт знает: гарантировать стопроцентный успех при первом реальном испытании нового состава практически невозможно. Рассчитывать на него – утопично без малого. Инфантильно. Совершенно непрофессионально. Ему не хочется лишь обещанию, пусть бы и самой Матери Роз, доверять. Полагаться на чудо слепо. Будь его воля, будь у него хоть немного больше времени, он бы непременно нашел другого добровольца.       Только вот времени нет.       Как и уверенности, что для кого-то другого зелье в принципе может сработать.       Последнее косвенно подтверждают рассуждения Неревара. На то же иносказательно намекает и письмо, запрятанное в потайное дно сундука с ингредиентами, требующими для сохранности поддержания температуры ниже той, при которой пресная вода оборачивается льдом. Почерк – витиеватый, да не нарочито-изящный – размашистый, твердый. Содержание же, несмотря на сдержанность формулировок и общую деликатность тона, невозможно двояко трактовать: крайне неосмотрительно разбрасываться подсказками или пренебрегать заключениями чужими, коли автор их причастен к загадке, требующей разрешения, напрямую.       К загадке, что сам разрешить не в силах.       Слова даэдра – и впрямь не то, что можно заключить в рамки банальной логики, но и корпрус далек от того, что можно назвать обычной болезнью. Далек даже от прочих недугов моровых, лечению вполне поддающихся.       Без благоволения свыше не обойтись.       Однако и оно не поможет, коли не предоставить почву благодатную. Условие, что вероятность обеспечит. Лекарство, пусть неполноценное, что сработать теоретически должно.       – И оно сработает, – Неревар либо взаправду не сомневается в грядущем, либо играет так, что ложь от истины не отличить. – Иного не дано.       Предопределенная точка.       Неизменная.       – Если довериться предсказаниям, – в который раз напоминает Дивайт, хоть в этом и нет никакой нужды.       Никакого смысла.       Лабораторный журнал открыт на новой странице, порядковый номер эксперимента уже красуется в верхнем левом углу. Чернила – эбонхартские, с изумрудным отливом. Свежие совсем. Отдающие легким ароматом жженого сахара и цвета ивы. Рабочее перо заточено остро, даже несколько чрезмерно, а неподалеку своего часа ждет ещё парочка запасных с разной твердостью стержней.       Неревар готов.       Дивайт – не слишком.       – У меня нет причин сомневаться в них, – в голосе чужом разливается усмешка мягкая. – Я достаточно долго нес волю Азуры, чтобы понимать, как устроены её слова.       Связки условий.       Условностей.       Отчасти – предречение, отчасти – формирование грядущего в моментах. В деталях. Во многом пластичное, да скованное, не способное не исполниться вовсе. Исказиться в нюансах лишь, обозначенных недостаточно четко.       Корпрус с этой точки зрения – условие очередное, не более.       Как и исцеление от него.       Дивайт не слышит, как колба опускается на стол, но, судя по сухому щелчку, у него есть ещё пара минут, чтобы взять себя в руки. Подготовиться к неизбежному.       – Если не ошибаюсь, это от Ариона? – интересуется Неревар.       Выдох – глубокий.       Беззвучный.       Нельзя терять лицо.       – Он просил передать благодарность за Рейнель – Дивайт оборачивается и ожидаемо видит Неревара, склонившегося над шкатулкой. Колба стоит в стороне, вместо неё в руках, затянутых в плотную кожу перчаток, поблескивает зачарованная серебряная цепочка причудливого плетения в пару пальцев шириной. – У него ещё не было настолько толковой помощницы.       Конечно, куда проще сталось бы избавиться от неё. Телванни часто берут своё без каких-либо угрызений совести и вопросы решают по праву сильного: никто из Дома бы не осудил. Пошептались бы, что протеже магистра не без потворства и, быть может, помощи покровителя своего заняла место по-настоящему талантливой волшебницы, да и угомонились. Позабыли бы через день-другой. Не вспомнили бы и вовсе после того, что в ближайшем будущем произойдет непременно.       Искать подход, уговаривать отказаться от вожделенного, переманивать обещаниями перспектив иных – долгий путь, извилистый, пусть и не лишенный выгод определенных. Эфемерных, впрочем.       А Неревар ещё любит повторять, что он – не лучший мер.       Возможно, не лучший, но лучше многих.       Цепочку в руках сменяет тонкий браслет с россыпью мелких гранатов:       – А это?       – От Нелота, – Дивайт позволяет себе приподнять уголки губ, припоминая, с каким видом старый приятель явился, чтобы лично ему эту вещицу вручить. – Что он просил передать, пересказывать не стану, но уверяю: ты от этого ничего не теряешь.       Нелот возжелал то ли в который раз доказать, что Ариону до подлинного мастера зачарования ещё далеко, особенно, если следует заклеймить предмет нарочито магическим следом своим, то ли ощутить причастность, помочь дополнительный хаос внести. Запутать бесповоротно и окончательно.       По словам выходило первое, а по дел окрасу – второе.       Негласное противостояние – лишь предлог. В конце концов, Арион даже не осознает до конца, во что ввязался, хоть и понимает прекрасно, в отличие от многих, насколько Нерайя самостоятельна в своих действиях и словах. Нелот напротив способен видеть происходящее так же ясно, как сам Дивайт. Риски оценивать всесторонне.       Чем больше артефактов, не скрывающих мастера след, – тем проще спрятать то, что учуять никто не должен.       Растворить в хороводе пестром.       – Я признательна каждому из вас, – кивает Неревар. – Надеюсь, Ллунела удовлетворена бумагами и прочим?       Более чем.       Не в её интересах встревать в игру, затеянную по всему тремя магистрами, учитывая, что Ведам Дрен подписал разрешение на строительство одним днем, хотя не в его привычках размышлять над подобного рода вопросами меньше недели. Причем вовсе без личной аудиенции – по доверенности лишь.       Пусть Лунелла почти не покидает Садрит Мору, у неё, как и у всякого порядочного Телванни, живущего не первый век, есть свои глаза и уши далеко за пределами поселения. Она, вероятно, догадывается: нехарактерное расположение герцога связано не с внезапным отказом Рейнель от былых притязаний в пользу продолжения ученичества, что освободило почти одобренный клочок земли, а с последними проблемами действующего грандмастера Хлаалу и разладом в рядах Камонна Тонг. Ни с чем из этого, конечно, ни Дивайта, ни его протеже не связать, но шепотки о причастности некой Нерайи Мора к пророчествам, обещающим приход Нереварина, становятся день ото дня всё громче. Нежелание разбираться в хитросплетениях слишком подозрительных, чтобы оказаться случайными, выглядит крайне благоразумным.       Как и желание держаться подальше от эпицентра событий.       Передать кому-то другому контроль.       – Кладбище Увирит в твоем распоряжении: Дельта позаботится, чтобы все необходимые чертежи доставили гра-Мугол не позднее следующего фредаса, – Дивайт указывает на стеллаж, на верхней полке которого расположился цилиндрический футляр, отличающийся от десятка других отнюдь не скромными размерами.       Неревар выдыхает насмешливо, покачивая головой.       Дивайту и самому кажется забавным, что лучший бригадир на острове, умеющий управляться с возведением грибных башен, происходит совсем не из данмеров. И даже не является магом. Впрочем, главное достоинство гра-Мугол наравне с профессиональными навыками, коими обладают и некоторые другие в мере не меньшей, – умение держать язык за зубами, иначе она бы попросту не дожила до столь преклонных по орочьим меркам лет.       – Благодарю, – шкатулка захлопывается с ещё одним щелчком, а Неревар переводит взгляд на Дивайта. Голову склоняет, глядя неотрывно в глаза. – За хлопоты. За то, что ты согласился взять на себя роль большую, нежели мы договаривались изначально.       Подменить на посту главного кукловода Клинка.       Выставить себя силой движущей, подхватившей дело чужое. Удумавшей его до конца довести.       – Пустяки, – отмахивается Дивайт. – Мне это жизнь никак не осложнит.       И представление не подпортит.       Впишется вполне в репутацию эксцентричного отшельника, увлеченного лишь своими исследованиями да экспериментами. Склонного развлекать себя самыми разными способами, не редко – предосудительными, спасаясь от скуки извечной. Заинтересованного непритворно в изучении того, что таится под Красной горой.       В избавлении мира от корпруса.       В конце концов, Дивайт – тот, кто из собственной плоти своей создал женщин живых, подобных во всем женщинам обыкновенным, взаправду рожденным, а после – возлег с каждой, пусть бы и по согласию обоюдному. И это – только одно из его «чудачеств». Самое недавнее из общеизвестных, за исключением почти привычных и вовсе не впечатляющих краж редоранских девиц. Так что на фоне былых заслуг желание воплотить в реальность пророчество о Нереварине – невинная шалость.       То, что легко представить попыткой завуалированной будто бы естественным ходом событий вычеркнуть корпрус из истории.       Скрыть неспособность свою божественную болезнь победить.       Гордость уберечь от признания поражения.       – Вероятно, нам стоит приступить? – интересуется Неревар таким тоном, словно речь идет о сборе полевых цветов.       Словно опасности никакой не существует.       – Вероятно, – соглашается Дивайт, осознавая: он сделал всё, что мог.       Теперь от него ничего не зависит.       Неревар вновь подхватывает колбу, откупоривает и принюхивается. Лицо его – неподвижное, нечитаемое совершенно, застывшее маской благожелательной, а ведь состав попахивает совсем не жучиным мускусом. Гарью от него разит, листьями опавшими, прелыми, да железом раскаленным.       Кровью и пеплом.       – Твое здоровье, – ухмылка чужая – кривая. Ободряюще-едкая. Некрасивая совсем, вопреки изяществу черт.       Дивайт не успевает среагировать.       Не успевает тревоге поддаться и глупостей натворить.       Неревар опрокидывает в себя зелье залпом, а после не происходит ничего. По крайней мере, в первые три секунды.       После Неревар опускается на стул, не забыв аккуратно поставить колбу на прежнее место. Усаживается, спину выпрямив, ногу закинув на ногу. Как обычно. Если бы Дивайт не видел его расслабленным прежде, может быть, и поверил бы, а так в глаза бросается и спина, прямая чрезмерно, почти неестественно, и неподвижность общая, и ухмылка, застывшая на лице. Будто бы нарисованная.       И взгляд пустой.       В никуда устремленный.       А зрачки – огромные. Ненормально расширенные.       Дивайт запоздало думает о том, что совершенно не учел возможность смерти от болевого шока.       По-хорошему всё происходящее следовало бы начать документировать, но Неревар продолжает сидеть, всматриваясь в никуда, и на лбу его выступают мелкие капли пота, а Дивайт ловит каждый вдох неглубокий, не в силах с места сдвинуться. Мысли одновременно и слишком быстрые, и слишком медленные. Мучительно-неторопливые.       Документировать-то и нечего.       Ничего, в сущности, не происходит.       Неревар просто сидит, едва выдавая то, что чувствует, а Дивайт просто смотрит. Проклинает отстраненно самообладание чужое.       Он не может сказать точно, сколько времени проходит прежде, чем во взгляд пустой возвращается осмысленность.       – Что ж, это было терпимо, – отвечает Неревар на незаданный вопрос, стягивая с правой руки перчатку.       Голос севший слабо вяжется с наигранной легкостью тона.       Как и ручейки пота, стекающие на глаза.       С языка рвутся колкости, но Дивайт не собирается поддаваться порывам мелочным, подходит ближе и руку Неревара берет в свою, убедиться спешит, что не принял за результат желанный света и тени игру. Зажигает пару огоньков магических, чтобы ошибку всякую исключить, вычерчивает формулу, позволяющую чарами прощупать то, что не оценить визуально, и дыхание почему-то сбивается, а внутри спокойно становится.       Хорошо.       Ни сыпи, ни мелких язв. Ни следа. Ничего.       Кожа – чистая абсолютно.       Да и не только кожа.       Корпрус отступил. Не до конца, разумеется, но в мере возможной, более чем достаточной, чтобы нормально жить.       И жить, весьма вероятно, долго.